*

      Ночное поместье было погружено в тишину. Вязкую, удушающую. Илирия сидела в гостиной, поджав ноги, в неудобном жестком кресле и смотрела в окно, за которым в темноте едва угадывались вершины далеких гор.       В голове было совсем пусто, и оттого, и от этих тишины и темноты, давивших со всех сторон, она чувствовала одиночество так сильно, как никогда прежде. Сейчас Илирия была бы рада любой компании, но дом казался вымершим.       Она знала, что раненый Габбас с подавленной Ценнарией закрылись у себя.       Знала, что едва живая физически и морально (Лайс уже пообещал оторвать голову тому, кто в медблоке сообщил ей о смерти Бранниса) Эйни наконец заснула, крепко обняв Шая. Илирия была этому свидетельницей сама, ведь после возвращения всех из Павильона осталась рядом с Эйнигель и ее сыном. Не только из сочувствия и беспокойства, но также из острой необходимости не сидеть без дела в то время, как от Айена, перенесенного в его спальню, ее настойчиво отогнал Лайс.       Илирия не знала, но могла представить, как младший Атрау заснул на кресле в комнате брата, уставший до края и раздавленный всем: хаосом вокруг, чужими настойчивыми мыслями и грядущими тяжелыми последствиями. В первый раз за все время она видела Лайса настолько разбитым, но идти спать к себе парень отказался. Остался с Айеном, сказав то ли в шутку, то ли всерьез, что этой ночью рядом с бессознательным братом самое тихое и спокойное место во вселенной.       Айен после их краткого разговора на цокольном этаже в себя больше не приходил и потому оставался единственным в поместье, кто не знал ни о чем. В эту минуту Илирия ему завидовала и в то же время боялась представить, что будет, когда он очнется и услышит новости…       Ей самой спать не хотелось. Уставшее тело требовало отдыха, но мозг, еще недавно перегруженный событиями, эмоциями и мыслями, словно завис и перестал функционировать, больше не был способен ни управлять телом, ни просто-напросто отключиться. Илирия сидела без движения настолько давно, что в икры уже кололи иголки онемения, но пошевелиться даже во благо собственного комфорта казалось чем-то невозможным.       Наверно, она просидела бы так еще очень долго, может, до самого рассвета. Но неожиданный шорох на лестнице наконец сбросил прилипшее к ней оцепенение. Илирия повернула голову и не сдержала удивленного вздоха: последним человеком, которого она сейчас ожидала увидеть перед собой, был Айен.       В свободных штанах и рубашке, воротником чертившей линию по острым ключицам, он стоял на предпоследней ступеньке, опираясь на перила, и был похож на видение всем своим существом, но больше всего – отрешенным выражением лица, слишком сильно походившем на фарфоровую маску. Живыми на ней были только бездонно-серые глаза, смотревшие прямо на Илирию.       – Почему ты не спишь?       Голос Айена был тих, но больше не срывался через слово – вместо этого он делал заметные осознанные паузы, будто так и надо.       – Могу задать тебе тот же вопрос.       Илирия спустила ноги с кресла, но не встала, не подошла к нему. Хотя, вопреки всем черным откровениям о Доме Атрау и снятому кольцу, очень хотела. Хотела протянуть руку и коснуться горячей – она была уверена, что после ранения его лихорадило, – ладони просто чтобы убедиться, что это не видение, это он, тут, живой… В лесу она сказала Мейо, что выйдет за Айена, если понадобится, но одна только мысль, что свадьба не состоится по причине гибели жениха, вызывала отчаянное отторжение.       И почему-то лишь сейчас, словно разум и правда очистился от ненужного, глядя на то, как Айен подходил к столу и наливал воду, Илирия с кристальной, достойной этой воды ясностью поняла – двадцать с лишним лет назад Айен был маленьким ребенком. Он не был и не мог быть виноват в том, что Габбас творил тогда ради достижения своих целей. И даже если знал обо всем теперь, было глупо думать, что сын донесет на преступления отца…       Илирия бы не донесла. А потому не могла судить. Да и не хотела. Не его по крайней мере.       Графин встал на место с глухим стуком, но стакан в руку Айен не взял. Стоял, специально или случайно, практически к ней спиной, и она видела лишь его ладонь, лежавшую на столе, и часть профиля. Кажется, он смотрел в стену.       – Где Лайс?       Илирия спросила, потому что надо было нарушить тишину. И, кажется, потому же Айен ответил:       – Спит в моей комнате. Он сильно вымотался сегодня.       Сегодня…       Прежде чем задать следующий вопрос, она сделала глубокий вдох.       – Он… он рассказал тебе?       – Рассказал что? – Айен не пошевелился, не обернулся, по-прежнему глядел в черноту гостиной. – Что Браннис мертв, что Эйни потеряла ребенка? Что Павильон лежит в руинах вместе с климатическими установками? Что Автарх готовит флот?       Его голос был бесстрастно-ровным, как у системной голограммы, зачитывающей скучный список чего-то незначительного. Чего-то, что не разрушало одну отдельную семью и целый галактический сектор.       Илирия поежилась.       – Ты мог бы просто сказать «да»…       – Мог бы.       Он наконец коснулся стакана, повернул в одну сторону, потом в другую… Илирия закрыла глаза. Она не ждала от Айена обжигающего гнева Лайса или мертвенной опустошенности Эйни, слез и стенаний тем более. Но такого непрошибаемого спокойствия ждала еще меньше. И спрашивать сейчас было совершенно, катастрофически неприлично и неправильно…       И все же она спросила:       – Ты такой спокойный, потому что тебе вкачали седативные?       Айен молчал так долго, что Илирия подумала, не ответит вовсе.       Но он ответил.       – Спокойствие – это иллюзия, Илирия.       Айен прошептал это так тихо, что она едва услышала. Тут же уловила в темноте, как напряглись его плечи, руки… Глухой треск стекла разбившегося стакана показался в тишине оглушающим. Илирия вздрогнула, подскочила к нему в одно мгновение и успела увидеть, как с бледной ладони на гладкую поверхность стола упала первая капля крови.       – Айен?..       Ей, непонятно отчего, стало страшно. Не от – за него.       – Выражаясь словами Бранниса, мы в полном дерьме, – он усмехнулся непривычно едко и зло. – От себя добавлю – в полнейшем.       Капли уже срывались одна за другой, а Айен как будто только теперь обратил внимание на окровавленную ладонь, дернулся смахнуть остатки стекла… Илирия снова сделала вперед собственных мыслей – перехватив оба его запястья, потянула Айена к ближайшему стулу.       – Сядь.       Он на удивление не сопротивлялся. Тихо следил, как она отыскала пару салфеток, как аккуратно убирала с кожи осколки… Когда плеснула на салфетку воды из графина, неожиданно заметил:       – В отличие от иного, подобным заниматься удобнее при свете.       Илирия медленно подняла голову, вгляделась в его лицо. Бледный, растрепанный, с непривычно темными в ночи глазами, в которых клубилась гроза с траурной пеленой ливня и ослепительными молниями, Айен казался воплощением всего и всех в поместье в это мгновение. Немного одного, немного другого, и все переплетено совершенно особенно, как свойственно только ему…       – Шутишь, значит, будешь жить, – она дернула уголком губ и коснулась его ладони мокрой салфеткой.       Айен на прикосновение к ране ожидаемо не отреагировал. И ответил на этот раз совершенно серьезным тоном:       – Глядя на происходящее, я бы не делал столь далеко идущих выводов.       Илирия предпочла оставить эти слова без комментариев. Стерла остатки крови – она сворачивалась быстро, видно, под действием того, что раньше Айену дала медичка, – и констатировала:       – Бинтовать нечем.       – Ну и… ладно.       Медицинская пятиминутка было очевидно окончена, но руки он все еще не убирал, и Илирия, подчиняясь какому-то странному, почти болезненному порыву, провела кончиками пальцев вдоль самого длинного пореза.       Айен тихо хмыкнул.       – Умеешь гадать?       Илирия помотала головой. Она смотрела на иссеченную ранками ладонь, чтобы не встречаться со штормовым взглядом. Ей казалось, она не выдержит этой качки.       – Нет. Но, даже если бы умела, сейчас вряд ли бы получилось.       – Да, пожалуй, мы не в том положении, чтобы гадать на долгую жизнь и счастливый брак.       Она кивнула, и молчание рухнуло на них, как днем обломки климатических установок падали на Цереру: неожиданно, страшно и все же завораживающе. Казалось, в этой тишине был слышен шелест утекающих секунд… То ли чтобы остановить их, то ли дабы поторопить, Илирия поднялась, налила воды в новый стакан и поставила перед Айеном.       – Спасибо.       Она снова кивнула. И наконец задала вопрос, который не рискнула вечером озвучить ни Лайсу, ни Ценнарии:       – Что теперь будет?       Айен сделал ровно три глотка, отодвинул стакан подальше, словно на всякий случай, и пожал одним плечом.       – Полагаю, ты вернешься на Гексос.       Ей показалось, она ослышалась.       – Что?..       – Учитывая ситуацию на Церере, думаю, гроссмейстер Истри потребует расторжения помолвки завтра же. Как для твоей безопасности, так и для того, чтобы минимизировать противостояние с другими Инвесторскими Домами и тем более Автархом. Сейчас быть союзником или членом нашего Дома чрезвычайно невыгодно, – его губы тронула грустная усмешка. – И, полагаю, мой отец согласится. Военной мощью, способной нам помочь, ваш Дом не обладает, желанием оказать эту помощь тем более. А у нас теперь слегка больше забот, чем принуждать к действию подобных союзников. Так что станешь свободна и вернешься домой… Чем не прекрасное завершение драматичной истории твоего пребывания здесь?       Айен улыбнулся шире, так же фальшиво, как прошлой ночью, говоря об их совместном переезде на Гексос, и Илирия почувствовала холодные мурашки по спине. Это было, кажется, целую вечность назад…       – Это несмешно.       – Я не смеюсь, – словно в подтверждение, улыбка исчезла, и без нее выражение его лица стало очень уставшим. – И, пожалуйста, не надо притворного удивления. Ты ведь все уже просчитала. Можешь радоваться открыто, я не обижусь и не оскорблюсь.       – С чего ты взял, – она помотала головой, – что я все это… просчитала?       Айен снова пожал плечом.       – Ты сняла кольцо.       Это прозвучало спокойно, без намека на обвинение и обиду. И только в серых глазах продолжал метаться шторм. Было ли это – были ли они – одной из, пусть даже самой маленькой его причиной?..       Ей было необходимо знать. Зачем? Илирия не могла дать четкий ответ. Он как будто лежал перед ней, разбитый на сотню стеклянных осколков, – попробуй собери воедино, правильно по всем граням и при том не изрезав в кровь руки, чтобы узнать, что скрыто в душе: и своей, и еще плохо знакомой, но уже не чужой…       – Тебе жаль? – Айен вздернул брови, явно не ожидав такого прямого вопроса, и Илирия добавила: – Только честно.       – Честно? – уголок его губ дернулся вверх. – Да.       – Как сыну Инвесторского Дома?       – И это тоже, конечно. Но все же больше как мужчине, – Айен помолчал и добавил через вздох, давшийся ему заметно непросто: – Гораздо больше.       Теперь помолчала Илирия. Она знала, что Айен сказал правду, и вместе с разумным пониманием того, что сейчас их отношения никак не могли быть приоритетом среднего Атрау, это признание грело и в то же время кололо ее сердце так, как Илирия и не думала, что будет. Она хотела сказать, что ей тоже жаль, и объяснить, почему сняла кольцо… при этом не знала, нужно ли это объяснение ему?..       Прямой взгляд, ставший еще более туманным, подсказывал – да, нужно.       – Это не имеет отношения к тому, что случилось сегодня, – Илирия покачала головой, растирая похолодевшие от волнения кончики пальцев. – Вернее… Имеет, но не так, как ты подумал. Дело не… дело не в опасности, не в Автархе…       Она запнулась, путаясь в правде, часть из которой просто не могла сказать, и Айен не дал ей продолжить.       – Дело лично во мне?       Илирия непроизвольно вздрогнула.       Видение, которое пришло в те краткие минуты, когда она смогла задремать пару часов назад, лежа на широкой постели по другой бок от Шая, встало перед глазами так ясно, будто она переживала его снова: арена, жуткий монструозный амфиморф, окропленный кровью песок… острые, как клыки чудовища, унижение и разочарование четырнадцатого мальчишки…       Он, возраста двадцати семи лет, не спросил ее, было ли дело в маячившем рядом бывшем женихе, или решении ее отца, или всей Церере. Конечно, нет. Айен спросил, было ли дело в нем…       Теперь Илирия понимала, почему.       – Нет.       Ответ был простым и правдивым, но сейчас было важно не просто сказать это вслух, а сказать так, чтобы стереть с бледного лица тень виноватой улыбки, выдрать из глубины тумана хотя бы те сомнения, которые касались ее. Их.       – Нет, Айен, это не связано с тобой. С твоим Домом, но не с тобой лично.       На какое-то мгновение ей показалось, он скажет в ответ, что одно противоречит другому, ведь он и есть Атрау…       Но Айен не сказал. Вместо этого протянул здоровую руку, и на этот раз, в отличие от прошлой ночи, Илирия вложила свои пальцы в его ладонь, не колеблясь. На этот раз это было правильно.       – Расскажешь, что же такое связано с моим Домом?       – Сегодня нет. Возможно, однажды.       – Что ж, по крайней мере честно, – голос Айена окончательно лишился прежней отстраненности, приобрел отчетливо теплые нотки. – И все же тебе действительно было бы лучше вернуться на Гексос. Оставаться на Церере для тебя слишком опасно.       – Только для меня?       Она наклонила голову к плечу. Он слегка усмехнулся.       – Нет, но твой окончательный выбор, в отличие от наших, еще не сделан.       Илирия опустила глаза на их соединенные руки. Мысли снова вернулись к словам Мейо об Атрау и хронолитах и, не задержавшись, вдруг скользнули дальше – в тот день, когда на родную планету ступила делегация двадцать второго сектора, когда они с Асторией получили свои предсказания. Что там ей тогда начертал сделать Оракул? Отринуть страх, принять новую ношу, рассеять тьму внутренним светом… Последние слова все еще оставались загадкой, хотя тьмы на Церере было с избытком, но вот остальное… С новым раскладом жизни она давно смирилась, а страх в ней, кажется, наконец закончился сегодня. Как раз вовремя.       – Разве? – Илирия усмехнулась в ответ. – Я разве не сказала тебе «да»? Быть союзниками, единомышленниками, сообщниками и прочее…       – О «прочем» мы не говорили, – улыбка Айена стала чуть шире.       – Да, – отозвалась она ему в тон, – это мы оставили для другого случая. Видимо, придется постараться, чтобы он наступил.       – Видимо.       Теперь тишина была спокойной, и Илирии показалось, что глаза Айена стали светлее. А потом она поняла – не показалось, и правда серый цвет утратил хмарь, приобрел чистый оттенок стали, впитывавшей первые бледные лучи прятавшего за горами солнца…       – Похоже, мы сильно засиделись.       – Да, – Айен поднялся первым, опираясь о стол. – Но до подъема еще есть время. Попробуй поспать. Вчера был тяжелый день. Этот будет хуже.       – Раньше ты утешал лучше.       Он покачал головой и обернулся к окну.       – Как раньше уже не будет, Илирия.       Она тоже повернулась лицом к рассвету.       – Я знаю, Айен. Я знаю.