Осколки прошлого и пустота настоящего

За окном машины, сверкая под скупым светом фар, мелькали жуткие пятна мертвых животных. Каждое тело – бесформенное, темное, – заставляло гадать, кто же стал жертвой на этот раз: белка, еж, лиса, а может быть, и олень, зацепившийся за бампер какого-то грузовика? Изо всех сил я пытался найти закономерность в этой жутковатой процессии погибших. Но не находил. Тушки лежали в разных позах, на разном расстоянии друг от друга, у некоторых животных и вовсе отсутствовали конечности. Крови на телах практически не было, что не могло не радовать меня, ведь с самого детства я падал в обморок лишь от одного ее вида. Капли дождя, монотонно барабанившие по крыше, немного успокаивали мою внутреннюю тревожность. Их ритмичный стук, словно гипноз, помогал отвлечься от пугающего зрелища за окном. Мама сосредоточенно вела машину, сжимая руль белыми костяшками пальцев. Рядом спал отец, его храп раздавался в тишине салона, глухим и монотонным гулом. Разбудить его? Даже мысль об этом вызывала дрожь. Последуют громкие возмущения и еще более громкие недовольства – легче переждать, чем предотвратить. Моей последней надеждой на спасение были наушники, но и те оказались предательски разряженными. Оставалось лишь смириться с предстоящими двадцатью минутами громкого храпа отца. Мы ехали в Томан, в маленькую деревушку на правом берегу Камы. Для моего отца, Томан был синонимом рая. По крайней мере, он лично так утверждал, когда рассказывал о своем детстве, проведенном там, среди густых ив и скрипучих деревянных полов старого родительского дома. Но за искренним желанием посетить родовое гнездо скрывалась прозаическая правда: Томан – это лишь удобное прикрытие для очередной командировки, для очередного чрезвычайно важного дела на местном заводе. Работа, карьера – вот что действительно занимало все мысли отца, затмевая все остальное, включая собственную семью. В Томане я бывал лишь пару раз... Детство – удивительная вещь. Оно хранится в памяти не в виде цельной картинки, а лишь в виде ярких, разрозненных осколков воспоминаний: запах прелой листвы и сырой земли после дождя, ослепительно-белые стволы берез на фоне серо-голубой воды Камы и пронзительный крик умирающей вороны на фоне... Однако, некоторые моменты отпечатались в моей памяти особенно ярко. Я помню, как отец, одетый в грязный комбинезон, обнимал меня. Лицо его было испачкано цементной пылью, и этой же пылью он полностью измазал всю мою одежду, пока обнимал меня и целовал в обе щеки, приговаривая теплые слова, о том, как сильно меня любит. Казалось, что в тот момент он действительно был счастлив. Но был ли счастлив я? Я помню, как бегал по пыльным улицам деревни, исследуя ее неспешную жизнь: старые бабушки на лавочках; дети, играющие в пыли; неторопливый ход времени и яркое ощущение одиночества, которое я испытывал, наблюдая за отцом, за мамой, за каждым жителем этой проклятой деревни. Особенно меня угнетала бабушка, оставшаяся в Томане даже после смерти дедушки. Она была живым воплощением печали. Ее молчаливое присутствие, ее жизнь, продолжавшаяся несмотря ни на что, загадка, которую я, семилетний мальчик, никак не мог разгадать. Душевная пустота, которую я испытывал в той маленькой, затерянной в лесной глуши, деревне, оказалось, как я позже понял, общим для всех местных жителей. Жизнь там текла своим размеренным, угнетающе медленным ритмом, что полностью убивало каждого из нас. Именно тогда, в этом чувстве опустошенности, сродни хронической тоске, я нашел себе единственного друга. Девочка, моя ровесница, с которой мы любили собирать улиток в бабушкином огороде и смотреть мультики по телевизору в семь часов вечера. Ее имя, лицо, голос — все стерлось из моей памяти, оставив вместо себя только мимолетные, незначительные моменты нашей дружбы... Машина продолжала неспешно двигаться в сторону Томана. Несмотря на удушающий страх, я продолжал смотреть в окно. Лес, постепенно редеющий, открывал вид на затхлые дома. Внезапный, резкий хлопок, сразу за ним — пронзительный хруст под колесами. Звук был настолько отчетливым, что я невольно сжался. Мама, за рулем, продолжала ехать, не снижая скорости, словно ничего и не произошло. Ее спокойствие было пугающим, неестественным. Ни единого вздрога, ни малейшего намека на беспокойство. Я резко повернулся к заднему окну. На асфальте лежал раздавленный заяц. Его русая шерстка, пропитанная кровью, была слипшейся и темной. Кости выпирали из изуродованного тельца неестественными углами, кишки, словно перепутанные нити, были выброшены наружу. Голова закружилась и, чтобы не упасть в обморок, я отвернулся. «Добро пожаловать в ад, Марк».