Десять тысяч нитей

Говорят, у госпожи Аглаи по всей Охеме глаза. Она наблюдает за каждым, кто приходит в город, она заглядывает в окна домов, чтобы оценить красоту человеческого быта, она смотрит на собрания Сената с пыли на книжных полках, смотрит на горожан с капель вина в кубках, смотрит на врагов с кончиков игл. Говорят, у госпожи Аглаи по всей Охеме глаза. Говорят, ее безликие Швеи протягивают нити судьбы до самого неба, чтобы показать ей красоты мира. Жаль только, госпожа Аглая слепа что к солнечному свету, что к здравому смыслу. «Ты никогда не думал, что она притворяется?» Когда они остаются наедине, голос Керкес лишается выражения, интонации и смысла. Она задает вопросы, которые Анаксагор задавал себе еще до того, как пресытился загадками в Аглае. Может, у Керкес до сих пор не получается смириться с тем, что та совсем не похожа на Мнестию. Он не хочет ничего об этом знать. И все-таки… — Не притворяется, — на грани слышимости отвечает Анаксагор, пряча собственное лицо за свитком. — Она не умеет притворяться. Она забыла, каково быть человеком и не скрывает этого. Зачем ей скрывать, что она что-то видит? Он чувствует, как Керкес перебирает воспоминания, разбрасывая их в разные стороны и не заботясь о том, чтобы потом привести в порядок. Она касается одного и почти сразу переходит к другому, ищет что-то в своем собственном разуме и в разуме Анаксагора, но не находит. Она мешает ему читать и наблюдать. А еще она мешает ему жить или хотя бы умереть по-человечески, но это ее нисколько не интересует. Керкес только ищет ответы на свои тысячелетние вопросы и проглатывает горькую правду. Легко оставлять ее с этим наедине, насколько возможно, отделять ее размышления от своих собственных, и не чувствовать никаких сожалений. А она все бьется и бьется в разуме, как птица с раненным крылом. Капли воды из фонтана попадают на кожу, буквы на свитке складываются в слова, а слова складываются в знания. Анаксагор обращает внимание на свои собственные ощущения. Он делает шаг в сторону. Маленькая девочка сразу же встает на его место и тянет руку к воде, пытаясь хоть немного укрыться от вечного солнечного тепла. Анаксагор отводит взгляд от свитка и склоняет голову набок, наблюдая за девочкой. Она пропускает воду через собственные пальцы, улыбается, забываясь, она наслаждается прохладой и свежестью. Он хотел бы сказать Керкес: вот, смотри, это по-настоящему важно, вы, боги, забыли, кому принадлежит мир. Он хотел бы сказать Керкес: хватит думать об этой женщине без души и сердца, думай об этой девочке. Он хотел бы сказать Керкес: этот мир нужен тем, кто еще ищет счастье, а не чудовищу с золотыми волосами. Но из-за тени без прохлады и свежести выплывает Швея, и Керкес реагирует на нее быстрее, чем Анаксагор успевает открыть рот, чтобы сказать хоть слово против. Она слышит его мысли, но не слушает. Она оставляет ему его собственное тело, но пользуется им, как только ей того захочется. Керкес не дает ему уйти или хотя бы отвернуться. Она сама толкает его в золотые нити судьбы, чтобы Аглая успела разглядеть в нем все, что он есть, как Керкес разглядывает Швею. «Что ты знаешь о Романтике?» Ничего. За тысячу лет своего существования Аглая извратила это слово, лишив людей хотя бы намека на его осознание. Есть лишь она и осколки наследия Мнестии, отзвуки которых все равно приходится отделять от лицемерия и мнимого величия. Но Керкес этого не понимает. Никто этого не понимает, все они пытаются разглядеть красоту Аглаи, забывая, что сама Аглая не помнит собственное лицо. У Анаксагора получается в последний раз обернуться на девочку у фонтана, прежде чем он сдается. Керкес хочет сделать шаг вперед, и он позволяет ей. Она закрывает его единственный глаз, пытаясь собраться с мыслями, а они пляшут и суетятся у него под кожей. «Позволь мне, прошу». У него еще осталась капля сострадания, даже если ей это на самом деле не нужно. Всего лишь рамки приличий и правила использования чужого тела. Керкес делает еще один шаг вперед, тянет его руку, как будто может коснуться самой Мнестии, но даже Швея остается слишком далеко, и пальцы Анаксагора хватают воздух и болезненно сжимаются. «Твое зрение тоже несовершенно. Оно не дает увидеть всю красоту моих созданий». Керкес не позволяет ему усмехнуться. Она не позволяет ему ответить, сказать, что это Аглая их извратила, сказать, что с одним глазом невозможно оценить всю глубину смысла. С каждым шагом она все дальше от реальности, и теперь это не она заперта в теле Анаксагора, а он заперт рядом с ней. Она пытается дотянуться до своей божественности, до души Мнестии, до хоть чего-то из ее миропонимания. Его пальцы лишь касаются тонкой ткани платья Швеи. — Могу я пригласить тебя на танец? — спрашивает Керкес. Она забывает, что это голос Анаксогора, что с его языка срываются эти слова, что его губы складываются в эти звуки. Он остается наблюдателем из первого ряда, смотрит, как Швея отшатывается от него, чувствует, как все в Керкес рассыпается от этой реакции. От возмущения до отчаяния тянется еще одна золотая нить, и уже Анаксагор касается ее и мысленно просит Швею, нет, саму Аглаю подыграть. — Моя госпожа… она… — Всего один танец, не больше. — Я… хорошо, профессор Анакса. Если Вам угодно. Она думает только о том, какую пользу это принесет Аглае. Она не видит в выражении его лица свою собственную создательницу. Анаксагор хотел бы сказать: ты сама себя наказала, когда решила, что они не имеют права смотреть на твое самое дорогое сокровище. Он хотел бы сказать: теперь они не могут разглядеть даже тебя сквозь человеческую плоть. Но Керкес подает Швее руку, и ему незачем над ней насмехаться. Она сама знает свои слабости. Каждое ее движение задевает новую золотую нить судьбы, каждое ее движение привлекает все больше внимания людей. Каждое ее движение заставляет новые и новые глаза Аглаи дрожать в собственных орбитах. — Может, теперь ты поймешь, — говорит Анаксагор, когда Керкес наклоняет гибкое тело Швеи в его руках, — от нее ничего не осталось. Ему хочется согнуться пополам от чужой боли, но губы растягиваются в фальшивой улыбке богини. Швея молчит. Танец продолжается. *** А во сне становится хуже. Дело не в боли во всем теле, дело не в смерти умнейших людей Амфореуса, дело даже не в собственной смерти. Во сне Анаксагор видит остывающее тело Аглаи, и вместо мрачного чувства превосходства его поглощает ужас. Он пытается соскрести ее золотую кровь с травы, а ее мертвенно-бледное лицо смотрит на него слепыми глазами. Она плачет кровавыми слезами, скорбит сама по себе, как будто еще живая. Но в ней уже было ядро пламени, никто ее не спасет. — Скажи мне: тебе надоели смертные или ты устала от себя самой? Только Аглая молчит. Ее кровь остается у Анаксагора под ногтями, впитывается в отпечатки его пальцев. Никто не скажет, что случилось, никто не объяснит, почему у него такое чувство, словно он умер во второй раз. Разве это не то, чего он хотел? Но Керкес оставила его наедине со скорбью. И все они, эти люди, любившие Аглаю за то, чем она никогда не являлась, оставили ее наедине со смертью. — Это ничего. Я ведь с тобой. Он просыпается, жадно глотая воздух, и призрак сна чешется в том месте, где должен быть глаз. Анаксагор оглядывается, пытаясь прогнать из себя невыносимую боль. Он ищет взглядом Керкес, пока не находит ее тень у окна. Теперь ей не нужно его тело, но она все равно отравляет его сны собственными воспоминаниями. Или тем, что она хотела бы иметь вместо собственных воспоминаний. Анаксагор садится, обхватив голову руками, и простыни стекают по его обнаженной коже на пол. Керкес не обращает на него внимания. Она не слушает его мысли, она не думает ни о чем, кроме вечно ясного неба за окном. Он встает, пошатываясь, и только тогда она оборачивается, и на ее лице нет ни следа скорби и ужаса. Только беспокойство, что он сам себя все-таки доломает. — Оставь меня, — Анаксагор пытается оттолкнуть ее, но она слишком далеко. Керкес безмолвно кивает. Собственные пальцы все сильнее впиваются в лицо, пытаются выцарапать второй глаз, когда это не получается, дергают за волосы, и Анаксагору приходится с силой отрывать их от самого себя, чтобы одеться и вылететь прочь из собственных покоев. Он не знает, куда идти. Он не знает Охему, не знает ни одной ее тропы, и он открывает все на свете двери, чтобы найти свежий воздух, но свет яркого солнца похож на тысячу ударов мечом и две тысячи выстрелов. Он пытается спрятаться хотя бы в тенях, но те тянут к нему золотые нити, и Аглая уже знает каждую его мысль, она следит за ним, это она сводит его с ума. Тогда это игра, в которую могут сыграть двое. По золотым нитям судьбы Анаксагор сам находит ее. Он слушает, как она говорит с Касторией, слушает, как Швеи рассыпаются перед ней в комплиментах. Он наблюдает, как она тянет свою изящную руку в сторону Кастории, и та уходит от прикосновения. Аглая не утруждает себя осторожностью. За нее осторожными будут другие. Она переступает через собственные золотые нити, невидимые для простых смертных, невидимые для Кастории, связанной по рукам и ногам. Но Керкес тысячи лет разглядывала золотую прялку и раз за разом убирала пальцы Мнестии от острия веретена. Анаксагор тянет одну из нитей, ожидая, что Аглаю потянет назад, как марионетку. Но она едва заметно хмурится, делает неосторожный шаг, задевая эту же нить. Она не поворачивает головы в его сторону, ведь все равно ничего не увидит. А Кастория, с ее хорошим зрением и двумя глазами, не замечает. Аглая складывает руки на груди, ожидая услышать голос Анаксагора. Она выстраивает свои реакции, она придумывает эмоцию, с которой его встретит. Он молчит. — Тебе нужно поспать, — сдается Аглая, приторно-мягко обращаясь к Кастории. — Завтра я планирую разрешить посещение Рощи. Может понадобиться твоя помощь. И Кастория уходит, больше напуганная, чем впечатленная. Как и все, она ищет в Аглае следы чего-то человеческого, может, хотя бы страха смерти. Но Аглая, слепая к дарам жизни, никогда не осознает их отсутствия. Она провожает Касторию с той же мягкой улыбкой, с которой плетет свою сеть. Золотые нити сжимаются вокруг лодыжек и запястий Кастории еще сильнее, когда она уходит. Больше Аглая не скажет ни слова. Она сделала свой ход, поддалась, и теперь только вечность способна сдвинуть ее с места. Она закрывает глаза, словно это что-то меняет, и ее сеть теперь собирается вокруг Анаксагора, выдавая ее нетерпение. Она думает, он в ее ловушке. Вся Охема — это ее ловушка. Аглая красива. Она не имеет ничего общего с настоящей Красотой, но только такие слепцы, как она, не назвали бы ее прекрасной. Была ли она такой до того, как стала полубогиней, или это черты Мнестии украсили ее лицо? Керкес молчит. Она занята созерцанием вечного рассвета. А, может, телом Кефала у всех на виду. Все эти мысли переплетаются в сознании, заставляют подходить к Аглае ближе и ближе. Анаксагор останавливается, только когда между ними остается расстояние в полшага. Он разглядывает в чертах Аглаи то, что Керкес помнит о Мнестии, и видит всего лишь саму Аглаю. Действительно ли у нее золотая кровь? У самого Анаксагора она все еще красная. — Что ты чувствуешь, когда на тебя светит солнце? — спрашивает он, вглядываясь в Аглаю, точно в статую. — Тепло, — она открывает глаза и смотрит сквозь него. — О чем ты думаешь, когда приглашаешь Швею на танец? — Боги ничего не знают о самоуважении, — взгляд Анаксагора скользит по ее молочным ключицам. — А я еще знаю, что такое сочувствие. Тебя удовлетворит этот ответ? — Ты пришел за моим удовлетворением? — Аглая насмехается над ним. — Или тебя действительно беспокоит солнечный свет? — Он мешает спать. И думать. Потому что под солнечным светом Анаксагор может разглядеть ее безупречную кожу. Он чувствует ее искаженное восприятие реальности, ощущает тяжесть ее мыслей, не может понять, где теперь она его обыграла. Он пытается стереть с рук призрак ее крови, вдохнуть свежий воздух, но рядом с Аглаей он задыхается еще сильнее от запаха золота, пыли и чего-то еще сладкого. Цветочный нектар, должно быть. — Тебе нужно сходить в купальни, Анакса, — Аглая вскидывает голову, и отчего-то ее взгляд без зрачков впивается прямо в него. — Вода помогает расслабиться. — Я расслаблюсь только в могиле, но мне вечно мешают. — Моей могилой будут купальни, — кончики ее пальцев касаются его плеча. — Может, и тебе уготована такая судьба. Аглая ждет следующего хода. Она ждет презрения Анаксагора к пророчествам и проклятиям. Он хочет сжать ее руку у своего плеча так сильно, чтобы она закричала от боли. Она не закричит. Чувствует ли она боль? Ему все равно. У него есть другое пророчество для Аглаи, в которое он готов поверить, лишь бы снова уличить ее в незнании и лжи: она умрет у него на руках, и ее могилой будет зеленая трава. Он тянется к ее лицу, почти касается ее безупречной кожи, только ее кровь из сна осталась в отпечатках его пальцев. Заметит ли она, слепая ко всему, кроме непогрешимой веры в себя, еще один золотой след? Анаксагор наклоняется к ней так близко, что его губы задевают пряди ее волос. — Я не верю в судьбу, Аглая. Когда он отстраняется, на ее лице проступает недоумение. Он не ждет ее слов, отворачивается от нее и быстрым шагом пересекает купальни златиусов. В следующий раз первый ход будет за ней. Золотые нити дрожат, прослеживая путь Анаксагора, и он знает: это Аглая потеряла почву под ногами и пытается вернуть свое безукоризненное самообладание. Он усмехается. Она больше никогда не посмеет вторгнуться в его сны. *** Аглая медлит. Она наверняка ищет достойный ее ошибочных убеждений повод, чтобы вызвать Анаксагора к себе. Первые двенадцать часов он не думает об этом, только развлекает Керкес и себя идеологическими спорами, которые ни к чему не приводят. Без теней Рощи она слишком печальна, а он слишком раздражителен. Они пытаются решать логические задачи, но находят ответ в сознании друг друга раньше, чем прозвучит вопрос. В конце концов, это утомляет. Анаксагор смог бы смириться с мыслями и насмешками Керкес из-за Аглаи, но она не обращает никакого внимания на его ожидание. Он ищет в разуме Керкес хоть один намек на заинтересованность, словно делает все это только для ее развлечения, но она уходит от него дальше и дальше и закрывается на три тысячи засовов. Анаксагор сдается. Если Аглае нужна причина, чтобы говорить с ним, он создаст эту причину. Чем больше он об этом думает, тем быстрее вихрь мыслей Керкес. В них обоих разрастается предвкушение единственной достойной награды для ученых: вот-вот перед ними откроются новые знания. Он находит Дань Хэна на рынке. Анаксагор оценивает его одежду и манеру держаться, взвешивает каждое слово и каждую интонацию. Могла ли Аглая лишь сделать вид, что к ним прибыли путешественники с другой стороны неба, чтобы обмануть Сенат и наивный народ? «Она не умеет притворяться. Твои слова». Пока золотые нити ищут в Дань Хэне что-то свое, Анаксагор ищет подходящие формулировки. Керкес отчаянно пытается помочь ему, она тоже жадная до новой информации, она тоже устала от бездвижного солнца и безмолвных звезд над Рощей. Вот, что Анаксагор сказал бы ей: ты называешь меня еретиком, но сама ищешь новые и новые пути. — Мне нужно, чтобы ты рассказал мне об остальном мире, — уверенно произносит Анаксагор, и золотые нити Аглаи заинтересованно дрожат. У него будет информация, у нее будут причины. Все выигрывают, все проигрывают. «Ты помешался». — Что Вы хотите узнать, профессор? — с прохладной, как ветер, учтивостью спрашивает Дань Хэн. — Не здесь, — предупреждает Керкес раньше, чем Анаксагор находит свои вопросы. — Слишком много людей. Она заботится об осторожности, заботится о чужеземце гораздо больше, чем того требует ситуация. Аглая бы не посмела… Анаксагор кивает, соглашаясь с Керкес. Аглая бы посмела. Она играет человеческими жизнями, не заботясь об их ценности. Даже богиня это понимает. Дань Хэн кивает в ответ. Понял ли он, кто такая Аглая? Понял ли он, что Амфореус пытается спасти сумасшедшая, забывшая смысл человеческой жизни? «Есть ли у жизни смысл?» Ни у кого нет ответа на этот вопрос, но Анаксагор все равно спорит с Керкес, пока они поднимаются по ступеням в купальни. Все выше и выше, пока не становится так высоко, чтобы было хоть немного прохладно. Как охемцы выдерживают эту вечную разгоряченную влажность, это вечное тепло воды в купальнях? Золотые нити судьбы тянутся за шагами Анаксагора, цепляются за его одежду, забираются ему под кожу. К Дань Хэну они подбираются и никогда не касаются по-настоящему. Значит, действительно не из этого мира. — Я хочу знать обо всем, — говорит Анаксагор, едва за ними закрывается дверь. Он слышит, как за стенами и потолками над ним смеется Аглая. Все остальное на свете — это не Амфореус, его не объять в историю одного вечера. Даже сам Амфореус не объять в историю одного вечера. Но Дань Хэн не уточняет и не поправляет. С той же прохладной вежливостью он рассказывает про свой родной мир, похожий больше на причудливую сказку, чем на реальность. Анаксагор цепляется за бессмертие. Керкес не может его винить, просто не имеет права. Она подает весы для его размышлений, и на одну чашу он кладет историю о Мастере Меча Лофу, а на другую — все свои воспоминания об Аглае. Бессмертие сводит с ума. Он откладывает историю о Мастере Меча Лофу прочь и кладет на ее место историю о Пожирателе Луны. Гордыня сводит с ума. Он перебирает все эти истории, отчаянно пытаясь найти хоть что-то, что его успокоит. Керкес не вмешивается. Мысленные весы исчезают. — Твоя родина жестока, — наконец говорит Анаксагор. — В ней есть и хорошее. И Дань Хэн рассказывает о Божественном Предвидении, о Соколиной Мощи, о детях, способных разрубать небеса и танцевать с мечами. Тоска в его голосе выдает глубоко спрятанную любовь, которую он никогда не сможет испытать по-настоящему. Керкес снова подает Анаксагору мысленные весы, но он отмахивается от них. — Расскажи мне о Мудрости, — просит она. Это хорошая просьба. У Мудрости другое имя для всех остальных. Ей задают вопросы, и иногда она дает на них ответы. Она прекрасна и ужасна одновременно, она непостижима и огромна, больше, чем когда-либо был Амфореус. Керкес ищет в ее истории упоминания Романтики и Красоты, не находит ничего и отмахивается от сожалений с осторожной улыбкой. Анаксагор позволяет ей. Потому что потом он позволит самому себе слишком многое. — Что значит твой Путь? — Это Освоение. Какие смыслы Вы видите в нем, профессор? Каждый из нас сам отвечает на этот вопрос. Освоение. Оно звучит, как прохладная вежливость в словах Дань Хэна, как свист воздуха при взмахе биты Стеллы. Оно пахнет свободой и звездами, оно похоже на истории о Сяньчжоу, оно выглядит, как бесконечный путь и вечное познание. «Мне это нравится». — Когда все это закончится, я отправлюсь с вами, — решает Анаксагор. Он прощается с Дань Хэном и выходит. Едва за ним закрывается дверь, Швея мягко подплывает к нему и указывает на кабинет Аглаи. Анаксагор не чувствует себя удивленным. Керкес смеется над ним, она чувствует свою свободу, она сытится новой информацией. Она разбирает и собирает свои знания заново, пока Швея ведет Анаксагора за собой. — Я этого и добивался, — шепчет он. «Я знаю. И Аглая знает». В таком случае разве есть вещь приятнее, чем узнать что-то новое? *** Швея не проходит дальше дверей кабинета Аглаи. Она кланяется и удаляется прочь, и у Анаксагора не осталось никакого терпения позволять Керкес тоскливо провожать ее взглядом. Он распахивает двери, проходит, не испытывая страха ни перед Аглаей, ни перед ее словами. Она выходит из-за бесконечных, как деревья, стопок документов. Такая же изящная, прекрасная и безупречная, как и всегда. Она безукоризненна настолько же, насколько безумна. Только сути это не меняет. Аглая купается в солнечном свете, ее волосы похожи на жидкое золото, и рядом с ней меркнет блеск пророчеств и судьбы. Ее пальцы все изрезаны бумагами и нитями, и Анаксагор подходит ближе и ближе, пока у него не получается рассмотреть их достаточно близко. Прежде, чем она скрещивает руки на груди, он ловит это. Кровь у госпожи Аглаи все-таки красная. — Я хочу, чтобы ты прошел испытание ядра пламени, — небрежно говорит она. — Это избавит нас от множества проблем. Керкес смеется. В ее смехе нет ни капли веселья, она отчаянно цепляется за это тело, она отчаянно цепляется за жизнь. Нервно, надрывно она ищет четыре тысячи оправданий для самой себя, она ищет слова своего давнего договора со златиусами и всем человечеством. Ее пугает прямолинейность Аглаи. Она была так поглощена новыми знаниями, что упустила эту деталь. Аглая никогда не скажет прямо о том, что ее на самом деле интересует. О, разговор о мире за небом вывел ее из себя, если это вообще возможно. — Что ты о себе возомнила? — Кто из вас это сказал? — Аглая насмешливо склоняет голову набок. — Это говорю я, — Анаксагор делает еще один шаг вперед. Он вторгается в ее пространство, дышит тем же воздухом, что и она, если она еще дышит. Он вглядывается в ее мертвенно-спокойное лицо, ищет ее слабые места, и чувствует, как сам дрожит от гнева. Он хочет сомкнуть руки на ее горле, наблюдать, как она задыхается, хочет спросить ее, в чем дело, он хочет… хочет хоть какого-то доказательства, что Аглая — живой человек, а не его худший кошмар. — Властная девчонка, — шипит Керкес ей в лицо, и губы Анаксагора почти касаются этой идеальной мягкой кожи, — ты играешь жизнями богов, не считаешься с нами и ждешь, что я соглашусь умереть ради тебя. — Вы всегда нами играли. Вам не были важны человеческие жизни, пока мы не возвысились над вами. Даже этот глупый человек понимает, — Аглая прикрывает глаза, — время и судьба расставят нас по местам, богиня. — Я буду смотреть, как ты умираешь. — Это честно, — Аглая кивает. — Ведь, в отличие от тебя, я видела смерть Мнестии. Агония, с которой Керкес принимает эти слова, оглушает. Анаксагор предупреждал ее, но она, как и Аглая, слишком горда. Они все погрязли в собственном величии. Керкес почти в нем захлебнулась, и теперь концепция Романтики добралась и до нее. Аглая безжалостна, она никому, кроме самой себя, не позволит затмевать солнце и бессмысленные пророчества. «Я убью ее». Анаксагор отстраняется, оттаскивает собственное тело, чтобы Керкес не смела даже пытаться. Она вернула ему жизнь, но не ей ставить ее на кон в этом бессмысленном споре. Он задыхается собственным гневом и бессилием Керкес. Внутри своего разума она запутывается в золотой сети, пока не сжимается до ростка с единственным листом. — Это добавит мне новые проблемы, — замечает Анаксагор. — Я отказываюсь. — Теперь ты защищаешь богов? Керкес затихает. Она покидает разум Анаксагора, чтобы не слышать, как Аглая отсылает ее прочь. На ее лице не осталось никакого выражения. Аглая чувствует ее. Она чувствует этот призрачный образ, божественный отголосок, и золотые нити все сильнее натягиваются. Керкес рвет их щелчком пальцев и исчезает за стеной. Одна из порванных нитей оставляет на щеке Аглаи кровавый след. Она стирает его своими израненными пальцами, и Анаксагор наконец замечает в них дрожь. Чего добивается Аглая, известно лишь Аглае. — Это в моих интересах, — едва слышно произносит он. — Боишься, что Безымянные откажутся взять тебя с собой? Анаксагор не может найти подходящих слов, чтобы описать собственные ощущения от этого вопроса. Он смотрит на нее, пытается разглядеть хоть что-то, кроме наглости. Но вот, Аглая стоит перед ним, и в ней нет ничего, чем бы она не пожертвовала. Она никогда не останавливается. Она никогда не забывает. И никогда не отпускает то, что уже присвоила себе. Теперь это Аглая делает шаг вперед, возвращает отсутствие расстояния между ними. Они снова дышат одним воздухом с ароматом цветочного нектара, книжной пыли и смерти. Если, конечно, она умеет дышать. Аглая раскраивает понятие личного пространства, она раскраивает реальность так, чтобы от нее нельзя было скрыться. Анаксагор обхватывает пальцами ее подбородок, и под кожей у нее быстро-быстро бьется пульс. Он с жадностью разглядывает порез на ее щеке. Он мечтает выпить всю ее кровь, чтобы узнать, насколько далеко она от человеческой жизни. Ему надоели правила этой игры. — Я хочу тебя. — Вот как. Аглая тянет Анаксагора еще ближе к себе. Она запускает руку в его волосы, ищет способ снять повязку, пытается насытиться раньше времени. Но она ведь знает все о Красоте и Романтике, она вонзила в них пять тысяч игл и подогнала под себя. — А ты хочешь меня? Аглая закрывает глаза. На ее губах туманная улыбка, которую хочется раскусить. Аглая открывает глаза. И на мгновение Анаксагору кажется, что она видит его. — Да. Он стирает улыбку с этого идеального лица своими губами. Он касается ее безупречных ключиц своими пальцами и путается в золотых лентах ее одежд. Аглая ведет его за собой, пока ее поясница не касается края стола. Она срывает повязку с его лица, вцепляется в его ребра, словно пытается вытащить их из грудной клетки. Анаксагор чувствует, как дрожат ее бедра. Он целует ее шею, и она не дает ему остановиться, прижимает ближе и ближе к себе, и теперь он знает наверняка: как и все люди на свете, Аглая еще умеет дышать. Потому что сейчас он слышит, как она задыхается. И ни один другой звук на свете не заставлял его желать. *** Аглая проникает во все трещины этого несовершенного тела. Она заполняет их собой, замещает своим существом недостающие части души там, где это не сделала Керкес. Слишком много. Слишком мало. Анаксагор ничего не хочет знать о рамках приличий, потому что, в конце концов, он не просил о помощи. Потому что, в конце концов, если у него есть шанс на жизнь, он им воспользуется. «У Романтики много лиц». Зато у Аглаи почти всегда одно выражение лица. Не размыкая губ, она смеется над телом Кефала в каждом из оконных проемов Мраморного дворца. Не дрогнув, она смеется над Сенатом и обычными людьми и плетет для них сказку из слов лжепророчества. Не отводя взгляд, она смеется над своими союзниками и богами. Аглая не терпит обмана, она не умеет притворяться, но ее беззвучным смехом пропитана вся Охема. Анаксагор ловит его, где придется, и вплавляет в свою кожу. Жадный до ее непролитых слез, он собирает каждую и прячет даже от нее. Он одержим великолепием того, что снаружи, почти так же сильно, как одержим уродством того, что внутри. Однажды он найдет потаенные желания Аглаи и станет ими, однажды он найдет ее древние страхи и станет ими. Керкес не осуждает его. Керкес не интересуется делами людей. Она сама пытается уйти от этих рассуждений, застигнутая врасплох откровенностью. Они оба, пойманные в сети Романтики по-настоящему, знают, как она коварна и прекрасна. Ей невозможно сопротивляться. Никто в здравом уме и не захочет ей сопротивляться. — Это приятно, — рассуждает Анаксагор, — наконец-то сойти с ума. «Неужели ты думаешь, что не был безумцем всегда?» — Только в чужих глазах. Керкес не может оценить этой шутки, и они прощаются на границе сознания. Анаксагор закрывает от нее разум на все замки, чтобы она знала, чего ей не стоит касаться. Это своего рода извращенная забота, у которой нет смысла. Но только он на свете знает, что боги слабы, и он не может отказать себе в том, чтобы протянуть руку помощи. Она исследует осколки наследия Мнестии, она ищет шесть тысяч доказательств ее присутствия. У каждого из них свои излюбленные тропы в Охеме. Анаксагор наблюдает, как единственный желтый лист срывается с дерева в Саду. Он обращает на это внимание Гиацины, сам не понимая, зачем. Даже в Охеме под вечным солнцем можно умереть. Но она и так знает. Она ведь умная девочка. Она не приближается к опасности, пока не находит способ избавить от нее кого-нибудь другого. — Ты слышала эти истории о мире за небом? Сейчас в Саду почти нет людей, и Аглая не обращает ни малейшего внимания на эти слова. Швея стойко держится в той же позе, что и час назад. Золотые нити не колышутся. Значит, Гиацина слышала, а эта дерзость больше не работает. — Не слишком много. — Нет того, что мы бы не знали здесь, верно? — Профессор… — Не бери в голову. — Я за Вас беспокоюсь, — искренне говорит Гиацина. — Вы никогда не любили Охему. Анаксагор подставляет лицо под солнечный свет, пытаясь почувствовать то тепло, о котором говорила Аглая. Он закрывает глаз, но это не помогает: слишком ярко, слишком светло, слишком много. Он кивает, потому что до сих пор не любит Охему. Точно так же, как презирает Аглаю и ее слепую веру в пророчества и собственные силы. Это выжжено под его кожей и никогда не изменится. — Не беспокойся об этом. — Просто пообещайте мне, что не уйдете. Вас будет очень сложно найти. Наивная девочка. Умная девочка. Это вина Анаксагора, ничья больше: Гиацина привыкла к другим его порокам и слабостям. — Обещаю. — Спасибо. Он смотрит на желтый лист, оставшийся на зеленой-зеленой траве, и не может найти подходящую загадку для этого ответа. Керкес бы указала на бессмысленность самой сути такого отношения. Она права. Но, едва из поля зрения пропадают простые и обыденные вещи, просыпается голод. И с ним справиться невозможно. *** Во снах Аглая вплетает в его волосы цветы. Во снах она смотрит на Анаксагора и улыбается по-настоящему искренне, так, как не умела улыбаться никогда. Во снах нет жажды и голода, но есть что-то другое. Он рассказывает ей о своих исследованиях, она рассказывает ему о людях, для которых сшила наряды. Она прячется от солнечного света под тенью дерева и тянет Анаксагора за собой только для того, чтобы позаботиться о нем. Во снах она еще более ненастоящая, чем в реальности. Они обсуждают движение звезд и путешествия. В их речи появляются слова, которые используют Первопроходцы. Они оба цепляются за новости о КММ, словно знают, что это такое, и обещают друг другу, что Амфореус ни за что не будет иметь с ними дел. Они никогда не упоминают богов и судьбы, потому что здесь глупости не существует, только Путь, по которому они идут вместе. — Любовь моя, чего же ты хочешь? И каждый раз Анаксагор просыпается с чувством, что его все-таки обманули. Керкес все чаще называет его сумасшедшим, по-настоящему, а не из-за его непреклонного неверия в предопределенность. Это волнительно и страшно, это притягательно и заманчиво, как цветочный нектар на коже Аглаи. Только два этих слова остаются незаживающими ранами на губах, и Анаксагор скорее пройдет испытание и уподобится Аглае, чем когда-нибудь произнесет их вслух. Просыпаясь, он всегда ищет ее и всегда находит. Чем бы она ни занималась, что бы она ни делала, ему все равно. Она нужна ему больше, чем остальным. Анаксагор стирает из своей памяти эти лживые картинки, еще более лживые, чем пророчества, заменяя их реальными ощущениями. Он забывает нежность, с которой обращался к ней, в жестоких словах. Он меняет желание уберечь ее от всего на свете на жажду разорвать ее плоть, сломать ее кости, выпить всю ее кровь. Аглая оставляет на его коже семь тысяч поцелуев и восемь тысяч новых трещин. Такая же жадная, она каждый раз тянется к его лицу, чтобы заглянуть в бездну. Ей мало, ему мало, этого никогда не будет достаточно. Анаксагор обещает, что она забудет о судьбе и умрет в его руках, а она в ответ ведет его в личные купальни, скрытые от посторонних глаз. Аглая смеется и рыдает под его руками, губами, зубами. Она показывает Анаксагору, что есть за пределами человеческих возможностей, она сшивает части его собственного несовершенного тела своими золотыми нитями и шепчет им что-то, что может расслышать лишь она сама. Есть ли в ее словах смысл? Анаксагор так отчаянно хочет его найти. Аглая лежит в его объятиях, спрятанная ото всех за его руками. Теплая вода делает мысли мягкими, а движения смазанными. Иногда, в такие моменты, как сейчас, голод ненадолго утихает, и Анаксагор может позволить себе просто наблюдать за влажными кольцами ее волос. Он знает, что Красота и Романтика есть в том, как их тела сочетаются в соприкосновении. Они идеальны, совершенны друг для друга. Если бы только можно было стать одним человеком, лишенным глупых предубеждений и незаживающих ран на рассыпающемся теле. Анаксагору не нужно ядро пламени Керкес, но он бы до последней капли вобрал в себя все, что есть Аглая. — Мы могли бы покончить с этим, — едва слышно говорит она. Она опускает руку в воду, чертит на ребрах Анаксагора бессмысленные узоры. Судьба под ее руками ощущается по-другому. Аглая не верит ни движениям собственных пальцев, ни словам, которые вот-вот сорвутся с ее прекрасных губ. — У меня с собой два кинжала. Убей меня, Анакса, а я убью тебя. — Так ты хочешь умереть? Аглая не отвечает, и ее молчание громче любого звука в известном Анаксагору мире. Он выдает собственное сердцебиение за шум воды и прижимает ее ближе к себе. Он сжимает ее мягкую кожу так, чтобы оставить следы, он пробует на вкус жилку на ее шее. А у Аглаи сердце тоже бьется быстро и на пределе. Вот, как оно. Она загнала себя в ловушку пророчеств и судьбы. Она сама не понимает, что хочет из нее выбраться, она верит в предначертанность своей смерти и лишь после нее видит свободу. Только ее слова — это не потаенное желание, не мечта, которую она хранила все это время. Аглая остается Аглаей, и она всегда поступает, как хочет. — Нет, — наконец выдыхает Анаксагор. — Почему? — Потому что даже здесь ты найдешь способ сделать мне больно. Ты забудешь о своем мнимом долге, лишь бы оставить меня одного. Аглая так быстро изворачивается в его руках, что они почти падают. Может, кто-то из них бы ударился головой и умер, и все бы на этом закончилось. Но ничего не происходит. Только у Аглаи во взгляде что-то по-настоящему печальное, и ее мягкая рука ложится на его щеку. Она наконец-то разглядела его насквозь. Анаксагор ждал и боялся этого момента, и он закрывает свой единственный глаз, потому что больше не может выносить красоты ее лица. — Скажи мне, какого цвета у тебя волосы. Он не отвечает, и ее пальцы ласково обводят контуры его губ и носа. Такая коварная и равнодушная, Аглая собирает его сердце по кусочкам лишь для того, чтобы снова и снова разбивать. Лучше бы она и правда умела притворяться. — Я никогда не оставлю тебя одного, обещаю. Хочешь, я повешу нас обоих на нитях судьбы? Анаксагор вжимает лицо в ее шею, чтобы не засмеяться и не закричать. Ей не жаль ни себя, ни его, ни хоть кого-нибудь на белом свете. Когда-нибудь он расскажет ей, как называется это чувство, но пока только тянет одну из золотых нитей на ее безымянном пальце и привязывает к своему. — Не хочу. И ты не хочешь. Глупая наивная женщина, ты жить хочешь, а не умереть. Если тебе так нужны пророчества, то вот мое. Забирай. Золотая нить непреодолимо тянет их навстречу друг другу. Это все равно бессмысленно, потому что они и без нити только и делают, что встречаются и сталкиваются. — Ты будешь жить. Аглая отрывает Анаксагора от себя, тянет за волосы, пока он не сдается и не смотрит ей в глаза. Он всегда видел ее насквозь, а она всегда берет то, что хочет. — Ты снова ошибся. Мы будем жить.