*******

Отто Шульц вернулся домой на день позже, чем планировал. Предложение о работе в столице открывало хорошие возможности не только для него, но и в будущем для его внука. Небольшой двухэтажный дом с уютным двориком, снятый у пожилой семейной пары, ждал своих новых хозяев. Очень скоро они обживут это пока ещё пустующее жилище. Сейчас же, довольный поездкой и немного уставший, Шульц открыл входную дверь, чтобы поделиться новостями с домочадцами. — Господин Отто, — заплаканная кухарка, выскочив в прихожую, сбивчиво, со всхлипами вывалила на него всё разом, — на площади лошади понесли… Ничего не могли сделать… Врач сказал — травмы, не совместимые с жизнью… Я просила дождаться вас, а они… — Когда? — побелев, спросил он. — Так вчера похоронили. Горе-то какое, — запричитала женщина, вытирая платочком глаза. — Иди домой, Берта, если понадобишься, я позову. Поднявшись на второй этаж, Отто достал старую книгу в потёртой обложке и ритуальный нож. Открыл на нужной странице и несколько раз перечитал её. До полуночи оставалось около двух часов. *** Крутобокая луна неторопливо появилась из-за тяжёлой снежной тучи, заглянула в окна домов спящего провинциального городка. Добавила яркости уличным фонарям, что освещали тусклым жёлтым светом узкие улочки и центральную площадь. Скользнула по мокрой брусчатке, вымытой до блеска недельными дождями. Завтра с первыми лучами солнца наступит новый день и новый год, а сегодня ночью город и его обитатели попрощаются с прошлым. То, что надо забыть, — забудется. То, что уйдёт, — уже не вернётся, не тронет сердце ни болью, ни радостью. Белобрысый худенький мальчишка сполз с большой кровати на холодный деревянный пол, зябко поёжился, натянул на ноги вязаные узорчатые носки, надел старый, заштопанный на коленях и локтях костюм, из которого уже немного вырос. Новый, из добротного тёмно-синего сукна, вышитый по бортам серебристыми нитями, висел на стуле и ждал праздничного утра. Чтобы не разбудить задремавшего на тахте деда, Йен, как боязливый мышонок, на цыпочках пробрался на кухню. Засунул в светлую холщовую сумку жареную курицу, кусок запечённого мяса и сладкую булку. Хоть бы половица не скрипнула и дверь не хлопнула, с замиранием сердца подумал мальчик и про себя произнёс: «Спи, домишко, сладким сном. Спите, жители все в нём». Заднюю дверь кухарка Берта не запирала на ключ, ведь со двора кроме неё никто не заходил на кухню. Схватив с вешалки тёплую куртку и сунув ноги в разношенные башмаки, Йен бесшумно выскользнул за дверь и помчался со всех ног к кладбищенским воротам… Хорошо, что сейчас улицы пусты, как металлическая банка из-под съеденных леденцов. Жители их городка верят, что именно в эту ночь ангел благословит каждого спящего. Прикоснётся своим белоснежным крылом, и наступающий год будет удачнее, чем уходящий. Йен тоже верил в эти сказки. Но то, что он задумал, было для него намного важнее собственного благополучия. Через год он обязательно будет спать в эту волшебную ночь. Сейчас же мальчик бежал по тротуару мимо тёмных витрин булочной тётушки Марты, где каждый день покупал свежеиспечённый крендель с маком. Мимо швейной мастерской мадам Эльзы — там вредная рыжая помощница на примерке колола его иголкой и обидно смеялась, когда он краснел, как переваренный рак, и ойкал, подпрыгивая на месте. Через два дома, за поворотом направо, была аптека с новой деревянной вывеской, на которой клыкастая змея капала в чашу своим ядом. Старый подслеповатый аптекарь Юлиус, взяв в ученики братьев-близнецов Ганса и Густава, время от времени поколачивал их за невнимательность. Эти шалопаи по доброте душевной то слабительного отсыпят без меры, то горячительную мазь вместо охлаждающей продадут. А бургомистру в пузырёк с настойкой для мужской силы успокоительные капли подмешали, чтобы он не нервничал, а спокойно нёс службу городу. Так его молодая супруга, прознав об этом, чуть уши не поотрывала двум неугомонным весельчакам. У обшарпанной вывески с объявлениями Йен остановился, держась за бок, который не вовремя заболел. Да уж, сил у него маловато, а раньше-то весь город мог запросто оббежать, не запыхавшись. Парнишка вытер пот со лба, сделал глубокий вдох, затем ещё один — и припустил через площадь, в центре которой величественно возвышалась своими остроконечными башенками церковь. «Ещё чуть-чуть, совсем немножечко, — уговаривал себя мальчик. — Надо успеть до полуночи. По улице мастеров, потом вниз по дорожке, присыпанной речным песком, к кованым воротам, выкрашенным чёрной краской». Скрип несмазанных петель спугнул старого ворона, охраняющего покой усопших. Йен прошёл по краю кладбища, увидел свежевырытую пустую могилу с табличкой на кресте, а рядом небольшой холмик. Он опустился на колени, всё ещё не веря, что такое могло случиться, и тихо заплакал, размазывая по щекам солёные слёзы. — Как же ты так неосторожно, Айк? — Мальчишка шмыгнул носом и сглотнул ком боли. — Ну ничего, мой хороший, я тебя здесь одного не оставлю. Ты потерпи немножечко. — И, как учил дед, коснулся ладонями земли, приподнял их и зашептал, прикрыв глаза: — Волей Всеединого, силой своего рода призываю тебя: из тьмы беспробудной к свету ясному обернись… Мелкие частицы серой пыли шевельнулись и стали медленно расползаться в разные стороны, а за ними осыпался и верхний слой земли. По спине Йена пробежал холодок, голос задрожал, но он чётко проговаривал каждое слово вызубренного наизусть заклинания. — Обернись, услышь зов мой, узри тропу, жизнью твоей оставленной… Сзади послышался шорох, а на голых, корявых ветвях полуиссохшего дерева предупреждающе каркнул ворон. Йен немного помолчал, чувствуя, как само небо наваливается на его хрупкие плечи, а звёзды, перемигиваясь, вторят его словам. — Ангел света и тьмы, охраняющий души усопших, в ночь таинства и волшебства верни к жизни душу безвременно ушедшую. Земля вздыбилась, и по могиле поползла трещина. Из провала повеяло затхлой сыростью. Мальчик закрыл нос и рот ладошкой, стараясь не дышать. Он медленно отползал к железной ограде. Зацепившись за корень, торчащий из земли, ещё больше испугался, дёрнул со всей силы ногой, порвал штанину, но тут же забыл о ней. Из могилы, хрипя и поскуливая, загребая передними лапами землю, выкарабкивался большой лохматый пёс. Его шелковистая, цвета тёмного шоколада шерсть слиплась от грязи и была похожа на рваные лохмотья нищего. Пёс оскалился, сверкнул алым пламенем в чёрных зрачках и грозно зарычал. Йен вытащил из сумки кусок мяса и, приближаясь маленькими шажочками, дрожащей рукой протянул его псине. — Хоро-оший пёсик, не бойся меня. Кушай мяско, оно вку-усное. — Мальчик присел у разворошённой могилки. — Вон как за неделю исхудал, бедняга. Ты прости меня, Айк, я раньше ну никак не мог прийти. Пёс рывком выхватил из руки шмат мяса, поцарапав до крови ладонь маленькому хозяину. — Ой! Ну ты чего? — отдёрнул руку Йен. — Ведёшь себя как бездомная, злобная псина. Струйка крови потекла по пальцам и закапала в могильную яму. Глаза животного посветлели, и в них проявилась коричневатая радужка. — Вот же голова моя бестолково-забывчивая! — хлопнул себя по лбу парнишка. — Для ритуала ведь нужна была кровь, а Берта всю свежатину запекла да изжарила. Хорошо, что ты у меня такой умный и сообразительный. — Пёс мотнул лобастой головой, соглашаясь, и зализал мальчишке рану. — Ну всё-всё, хватит, молодец, теперь мы с тобой кровники, Айк. Наобнимавшись с любимой животиной, Йен разделил по-братски курицу с булкой. Домой парочка вернулась счастливой, но перепачканной с ног и лап до макушки и кончика хвоста. Забыв об осторожности и не обратив внимания, что на первом этаже горит свет, Йен прямиком из кухни протопал в гостиную, да так и замер. Отто Штольц сидел в любимом кресле, закинув ногу на ногу, с дымящейся чашкой в руках. — Да уж… — многозначительно протянул он, нахмурив брови. — Не соблаговолите ли сказать, ваше свинейшество, где вы по ночам лазаете и штаны рвёте? И куда подевалась еда, что нам Берта в дорогу приготовила? — Деда, — виновато глянул малец исподлобья, — а я на кладбище был. Еду мы съели, а штаны нечаянно порвались. — Посмотрите-ка на него! — восхитился старший родственник. — Это ж надо, какой смельчак выискался! Пировал на кладбище в рваных штанах! И кто же тебе составил компанию в поедании наших харчей? — Айк, — еле слышно пискнул пацан и втянул голову в плечи. — Кто-о-о? — Отто поднялся с кресла и навис грозным великаном над внуком. — Да как ты посмел мертвечину раскопать? А если тебя кто увидел бы? Да ты знаешь, что такое тело без души? Забыл, что раньше делали с ведьмами и ведьмаками? Мне хватило той озверевшей крысы, что ты поднял. Она у соседей всех кур перегрызла и здоровенного борова искусала. Я её еле поймал и упокоил. Хорошо, что в округе бешеный лис объявился, на него все грехи и списали. — Ну дедуль, это ж два года назад было. Я тогда слова перепутал, а теперь у меня всё от зубов отскакивает. — Мозги у тебя от мостовой отскакивают, неуч. Ты кровь чью брал? — прищурил глаза дед. — Неужто к соседям за горластым петухом полез? Или, может, кота-охломона их придушил? — Да ты что, деда! Разве похож я на вора или живодёра поганого? Я своей кровью могилу окропил. — Вот точно неуч и бестолочь пустоголовая. В одно ухо влетело, во второе ветром выдуло. Тебе сколько раз с детства вдалбливали, что кровь не водица! Землю ей поливать нельзя! Мы своей кровью только в самых крайних случаях поделиться можем. — Так это и был крайний случай! Дед, я без пса никуда не поеду, так и знай! — в сердцах крикнул мальчишка. — Ты же сам мне говорил, что вернее Айка друг у меня вряд ли будет. Кто меня прошлой зимой из проруби вытащил, когда лёд истончился? А из леса кто вывел, когда я с тропинки сошёл и заблудился? Ну дедуля, — ласково заканючил парнишка, — давай его с собой возьмём, пожалуйста. Ты в академии своей преподавать будешь, я в гимназии учиться, а Айк нас дома ждать будет. Охрана нам не помешает на новом месте. Из прихожей в гостиную на полусогнутых лапах пробрался пёс, помахивая грязным хвостом. Он сел у ног мальчика и, прислушиваясь к словам старого хозяина, жалобно посмотрел на него. Отто тяжело вздохнул, приподнял морду собаки. Заглянув в преданные глаза, потрепал пса по загривку. — Ладно, идите мойтесь, и чтобы через час сверкали, как новые медяки. А мне чаю выпить надо, а то с вами, обжорами, вечно голодный ходить будешь. Йен крепко обнял деда, прижавшись щекой к его груди: — Спасибо. Ты у меня самый лучший на всём белом свете! — а потом радостно скомандовал: — За мной, Айк! Мыться! Дед проводил взглядом довольную парочку и отхлебнул из кружки остывший чай. Он посмотрел на затянувшийся недельный шрам на своей руке, потом на чернеющее небо за окном. — Да, кровь не водица, — с улыбкой сказал Отто. — Малец всё правильно сделал. У него всё получилось… У нас всё получилось… На рассвете из дома вышли высокий седой мужчина с двумя чемоданами в руках и худенький мальчик с крупным псом непонятной породы. Искрящиеся в первых солнечных лучах снежинки тонким кружевом выстилали дорогу путникам. Город медленно просыпался, растапливая печи и камины, выставляя на столы праздничные угощения. И только на кладбищенской ограде сидел старый нахохлившийся ворон и смотрел на две разрытые могилы. То, что надо забыть, — забудется. То, что уйдёт, — уже не вернётся, не тронет сердце болью…