возврайщайся всегда ко мне

*** В феврале восемьдесят девятого года выводили советские войска из Афганистана. Не разом, а пихая солдат к гражданским, как будто пряча их. Пашка письмо прислал заранее, чтобы на перроне встретили. Ветер от прибывающего поезда развевал белый мех на полушубке — сразу после школы и дежурства она побежала на вокзал, встречать брата. Мама сердобольно поглядывала на циферблат часов и всё качала головой. Дома давно всё накрыто на стол: матушка ещё со вчерашнего вечера сварила Пашиного любимого борща, с утра напекла блинов, салаты нарезала после работы. Отец должен вернуться к вечеру, поэтому встречать пошли только вдвоём. Толпился народ на тесном перроне, толкаясь локтями раздражённо, прикладывали ладони козырьком, высматривая приближающиеся вагоны. Прибыл поезд — с окон тут и там выглядывали люди, выискивающие родных бегающими глазами. Пашка выскочил одним из первых, закрутился на месте и только затем заметил маму и сестру. — Здоро́во, мама! — воскликнул он, раскинул длинные руки, заключив в тесные объятия маму. Нина Николаевна обняла сына в ответ, и на глазах её уже блестели слёзы, которые она смаргивала, зная, как её дети не любят, когда она плачет. Проводила срочником в армию и не видела сына два года, гадая, жив ли он там. Приехал беззаботный, целёхонький, ничем пока не выказывал ужасы пережитой войны. Отпустив родительницу, Павел пятёрней взлохматил светлые волосы сестры и нахлобучил ей на макушку свою армейскую треуголку. Широко улыбнулся, тиская Сашу, как куколку: — И тебе привет, мелкая! Миниатюрная пятнадцатилетняя пионерка послушно повисла в его руках, тихо смеясь от щекотки, придерживала аккуратно треуголку, чтобы не слетела с головы. Кто-то кого-то встречал: семейная пара взрослую дочь-студентку, бабушка двух внучат с их матерью, волнующийся парнишка свою подругу. Перроны видели больше всего искренних слёз и чистой любви, расставаний и воссоединений. Опадал крупными пушистыми хлопьями снег. Последним с вагона спустился высокий молодой человек с серьёзным и суровым лицом, тоже в форме, выделяясь среди гражданских; он показался Саше очень-очень хмурым. Наверное, потому что его никто не встречал? — А кто это? — спросила она у Паши, кивнув в сторону мужчины. Павел отпустил сестру и обернулся, а потом вдруг замахал руками и закричал: — Дима! Дима-а-а! Тот, услышав своё имя и заметив мельтешащего в толпе солдата, двинулся в его сторону. Саша заметила, как тонковатые его губы на кратчайший миг изогнулись в спрятанной ухмылке, а затем лицо его вернулось к прежнему серьёзному виду. Они пожали друг другу руки, когда он подошел. — Это лейтенант Дмитрий, командир нашего взвода. Мировой мужик. — Ну прекращай, — осадил его Дмитрий, легко вскинув брови. — Моя мама Нина Николаевна, — представил мать Паша, а затем рукою указал на девочку, — и младшая сестра Сашка. Сашка любопытно вперила в лейтенанта округлые серые глаза, смотря снизу вверх на высоту всего его роста. Невысокая, худенькая — из под пушистого ворота полушубки виднелся повязанный на шее красный пионерский галстук, под армейской треуголкой светлые пшеничные волосы собраны в две аккуратные длинные косы, густыми колосками ниспадающие ей за спину. А под левым глазом её красовалась строгая круглая родинка, создающая резковатый акцент. — Грубо ты сестру зовёшь, Павел, — сощурился лейтенант, оторвав взгляд от пионерки, — Ну какая Сашка? Это Сашенька. Они не виделись больше с тех пор, как встретили вернувшегося Пашку. Но ласковое, сладкое «Сашенька» надолго ещё отпечаталось в её памяти. Уже шестнадцатилетняя Саша упорно училась. Заканчивала музыкальную школу, исправно посещая все занятия и экзамены сдавая на «отлично», даже сольфеджио, которое каждому давалось особенно тяжело. Училась в десятом, выпускном классе. И, пока её одноклассники метили в профессионально-технические училища и техникумы, мечтала поступить в университет. Она редко ходила на дискотеки, а в ДК появлялась только чтобы дать экзаменационный концерт. Не участвовала в потасовках за школами, пока школьницы втаптывали соперниц в грязь за понравившегося мальчишку. Бредя теплым майским вечером мимо высоченных брежневок к району скромных столпившихся хрущевок, к Саше прицепились двое парней. Она предполагала, что по улице Свободы ходить после захода солнца не стоит, но решила рискнуть, чтобы не огибать сомнительные районы и делать лишний круг по двору, а побыстрее дойти домой — брат страшно ругался, когда она засиживалась допоздна. Сначала парни шли сзади и говорили между собой, так что она решила, что им просто по пути. Степенно они подбирались ближе и ближе, пока не представилась возможность зацепить девчонку в непроглядываемый проход между двумя домами. Спиной Саша прислонилась к пыльной стене брежневки, портфельчик подперла к себе поближе: воровать у неё, кроме тетрадок, нечего. Тот, что пониже, присвистнул: — Красивая какая. Куда путь держишь? Саша удостоила его внимательным взглядом. Ростом едва повыше миниатюрной её, круглолицый и неприятный, между передних зубов у него зияла щербинка, через которую наверняка удобно плеваться. Короткие тёмные кучеряшки, редкая бородёнка — лет двадцать на вид. Бандитизм и дворовые группировки процветали всё сильнее, но Казань от их Сибири далека, и Саша думала, что их городка это коснется меньше. Хорошо, если бы они решили её просто ограбить. Но оба были заинтересованы в ней, а Саша слышала об обесчестенной девочке с Универсамовской улицы, что вышла в окно. Саша не хотела повторять её участь. — Молчишь? Кошка язык откусила? — вклинился второй, высокий и худощавый, с бритой головой. — Домой иду. Меня брат ждёт. Старший. Служивый. С войны вернулся. Они неприятно засмеялись, как будто ей не поверили. Или как будто слышали подобные слова так часто, что их это перестало пугать. Военный ветеран мог и калекой оказаться. Кучерявый шагнул ближе, а Саше отступить было уже некуда. — Ходишь с кем? Она стала судорожно перебирать в голове имена, которые произвели бы на гопников впечатление и заставили отпустить её, но заминка вскоре стала слишком заметна, и кучерявый ехидно хмыкнул: — Ничейная. Рука его тут же нагло накрыла девичью грудь поверх школьного платья и белого фартучка. Портфель выпал из ослабевших пальцев, запачкался в дорожной пыли. Саша вскинула локти, отталкивая от себя чужие руки, но её подхватил уже второй, отлепляя от стены. Она забрыкалась, извиваясь и увиливая, но двое парней оказались заведомо сильнее хрупкой девчонки. Ей хотелось заплакать и попросить её отпустить, но вместо этого Саша гневно пробормотала: — Я закричу. Кучерявый вцепился в пшеничные девичьи волосы, распуская длинную косу, сжал их на затылке, придвинув к своему неприятному лицу. — Не смей, сука. Иначе мы тебе волосы обкромсаем и в рот запихаем. Его палец прошелся по её нижней губе с нажимом, лицо разрезала кривая пошлая ухмылка: — А ведь твоему милому ротику можно найти применение получше. Саша отчаянно замотала головой, сбрасывая его пальцы с лица, предприняла новую попытку вырваться из кольца рук, но в ответ получила крепкую пощёчину и тихонько вскрикнула. Грубые руки сминали грудь, тянули вверх коричневый подол формы, оголяя стройные ноги и светлую линию простенького нижнего белья. Змеились по нежной девичьей коже, пятнали и пачкали похотливыми грязными пальцами. Внутри засвербело, заклубился дичайший страх. Скромная и тихая Саша вдруг закричала от пронзившего всё тело ужаса и безысходности. — Тц! Заткнись, дура! — дернулся высокий, невольно ослабив хватку. Послабления Саше хватило, чтобы ударить кучерявого под коленкой, чтобы вновь вскинуть руки и вырваться. Спотыкаясь, она выбежала из зазора меж двух брежневок, позабыв про портфель. Отряхивала платьице и смахивала с горящих щёк струящиеся слёзы. К своему ужасу она слышала, что те двое от неё не отстают. Во дворе, как назло, не было ни одного человека, а в окнах равнодушно позадергивали шторы, чтобы не смотреть на творящийся беспредел. Вот уж дружный партийный народ. Саша свернула другую улицу, под аншлагом «Ленина 21» она согнулась, схватившись за занывший от бега бок. Старалась быть тише, но сорванное истеричное дыхание короткими урывками слетало с раскрытых губ, казалось, что вот-вот и её вытошнит в ближайшие кусты. Её преследователи вывернули из-за того же поворота. Саша осела на пыльный тротуар у дома. — Заставила ты нас побегать, сучка, — процедил кучерявый, снисходительно и нехорошо смотря на неё сверху вниз. — Не трогайте меня, пожалуйста... — жалко прошептала Саша, обняв обеими руками коленки. Зажегся свет в одной из квартир на втором этаже. Колыхнулась штора. — В рот возьмёшь и отпустим. Мы ж не убийцы какие-то, не преступники, — мерзко рассмеялся высокий. Саша закачала головой, не скрывая мокрых щек и катящихся крупных слёз со светлых ресниц. Как сквозь толщу воды она услышала характерный скрип спирали на деревянной подъездной двери. На стену и тротуар наползла третья тень, и Саша запрятала лицо в коленках, заплакав сильнее. Обняла себя, прячась, слышала ругань и начавшуюся потасовку, от страха уже совсем ничего не соображая. Когда все закончилось, её локтя коснулась чужая тёплая рука, но Саша только боязливо дернулась и тихонько проскулила. — Понял, не трогаю, — раздался вдруг знакомый голос, и Саша оторвалась от колен, подняв заплаканные глаза. Перед ней на корточках сидел лейтенант Дмитрий, мимолетно встреченный в прошлом году на перроне. Без своей военной формы он выглядел так... спокойно и по-домашнему. Саша хотела посмотреть ему за спину, на алые всполохи крови, размазанной по асфальту, но Дмитрий повел плечом, своим телом закрывая картину произошедшего. Взъерошенная, как дикий напуганный зверёк, она непонимающе глядела на него, не зная, какой вопрос задать. Но его задал Дмитрий: — Ты в порядке, Сашенька? «Сашенька». Помнил её. Саша была явно не в порядке, но с его появлением ей стало гораздо спокойнее — он безвозмездно разобрался с обидчиками и буквально спас её. — Да. Нет. Я не знаю, — пробормотала она. — Всё хорошо, не волнуйся. Что ты тут делаешь так поздно? — Я дежурила в классе, припозднилась. Возвращалась домой по Свободе, — здесь Дмитрий поморщился, как от боли, — Чтобы не делать крюк. Сама виновата. Он смерил её строгим взглядом, истинно генеральским, а не лейтенантским. На его гладком подбородке она заприметила уже укоренившуюся тень щетины. — Чтобы я таких слов больше не слышал. Пойдём, провожу тебя до дома. И куда Паша смотрит?.. Поднявшись, как бы между делом Саша вспомнила: — У меня портфель там остался, между домов на Свободе... — Заберём. Пошли. И они пошли. Он не дал ей обернуться на побитых обидчиков, не дал осмотреть спрятанные свои руки с содранной кожей на костяшках. Солнце давно село, рыжие тени больше не плясали на стенах и асфальте, тянулись только чернеющими разводами. Лазурью затянулось потемневшее небо. Сашин портфельчик так и остался валяться в дорожной пыли, она педантично осмотрела его на наличие новых царапин и виновато качнула головой, отряхнула, собиралась нести, но Дмитрий перенял его из её рук, секундно коснувшись девичьих холодных пальцев. Не говорил ни о чём, не спрашивал, молчаливо только поглядывал на нее, понурно бредущую рядом, и нес её портфель до дома. Возле своего подъезда Саша развернулась, забирая портфель и искренне сказала, прямо глядя ему в глаза: — Спасибо Вам. Не знаю, что бы со мной случилось, если бы не Вы. Серые глаза её опустились на мгновение в пол, дрогнули грустные уголки мягких губ. Дмитрий неожиданно улыбнулся, и это её обезоружило, развеяло объявшую плечи неловкость. — Да не за что. И, пожалуйста, не зови меня больше на «Вы». Я себя сразу старпёром чувствую, а мне всего двадцать пять. — А мне шестнадцать. Я так не могу. Вы меня на десять лет старше... — На девять, — поправил Дмитрий с той же легкой улыбкой, — Поэтому, пожалуйста, больше никаких «Вы». Его позабавила искренняя растерянность на аккуратном девичьем лице, нахмуренные светлые бровки, пока Саша что-то обдумывала. Казалось, ещё чуть-чуть и он услышит скрип крутящихся шестерёнок в её голове. Она вздохнула. — Хорошо. Спасибо тебе. — Пожалуйста. Иди давай, брат наверняка волнуется. Береги себя, Сашенька. Он дождался, пока она скроется в подъезде, прежде чем уйти. Брат не волновался: Паша засел на кухне с бутылкой, уснув, склонил голову к сгибу локтя. Саша не хотела его будить, не хотела помогать ему лечь — в последнее время Паша зачастил с выпивкой, а пьяный часто буянил, ругался и кричал. После войны стал Паша другой. Реагировал на резкие звуки, частенько смотрел в одну точку, а по ночам, бывало, просыпался с криками. Сняв туфельки и оставив их в прихожей, она тихонько прокралась в свою комнату. Переоделась, опрятно сложив школьную форму в шкаф, фартучек повесила на плечики, зацепив за крючок на обратной стороне двери. Завелась у Саши крайне шебутная подружка, на год её старше модница и огромная раздолбайка — Анька Лойдова. Фамилия её звучала очень знакомо, но Саша никогда не могла вспомнить, где же раньше её слышала. Познакомились они случайно: на дискотеке Анька разбиралась с девчонкой, посмевшей посягнуть на паренька, которой Ане нравился. Разбиралась — это протащила её по половине всего Дома Культуры за волосы и об каждую поверхность лицом потёрла, приправляя крепкими словцами такими, что и дворовые мальчишки таких выражений раньше не слыхали. Эта была одна из тех редких дискотек, на которые пришла красавица-комсомолка Александра Морозова, обычно игнорирующая любое веселье. И совершенно случайно Саша попала под горячую Анину руку: замахнулась на провинившуюся девицу, а прилетело стоящей позади Саше. Анька резво обернулась, тряхнув уложенными кудрями, заметила схватившуюся за разбитый нос Сашку. С белых музыкальных пальцев закапала кровь. В округлившихся синих глазах мелькнула обеспокоенность, но вслух Аня вскрикнула: — Куда ж ты лезешь?! Отпустив волосы несчастной девчонки и брезгливо смахнув выдранный клок с пальцев, Аня засуетилась вокруг комсомолки, всё щебеча и щебеча, кружась, как хищная птица. Саша флегматично утёрла кровь под припухшим носом и спокойно сказала: — Я в порядке. — В каком же ты порядке! Видела бы ты свой шнобель... Пшли давай, помогу тебе, дурочка. Анька повела её в медчасть, напихала в нос ваты, щедро смоченной перекисью. Села напротив кушетки на шаткий табурет и пристально всмотрелась в Сашу, сощурив сине-васильковые глаза: — Как-то скучно ты одета для дискотеки. У Саши модной одежды не было. Ни варенок, ни цветных леггинс. У нее и косметики-то толком не было. Пришла она в вельветовой коричневой юбчонке до колена и цветастой блузке с крупными бусинами вместо пуговиц. Аня хихикнула: — Ты похожа на бухгалтершу! Кто ж так в Дэ Ка ходит? Саша прогнусавила, достав окровавленную ватку из носа: — У меня нет ничего наряднее. Анька присвистнула, окинув еще одним взглядом чудаковатую новую знакомую. Затем заговорщически пробормотала, подавшись к ней и уперев локти в свои согнутые колени. Сверкнули яркие блестки на её веках, в улыбке сложились алые губы. — А хочешь, я тебя по-моднее одену? Саша не воодушевилась: — Ну не знаю... Неловко как-то. — Да брось. Нравишься ты мне, пойдём. Потом походим модницами по площади. Пошли, пошли! Зовут-то тебя как? — Саша. — Анька, — крепко пожала она узкую ладонь. Лойдова Анька жила на центральной улице Ленина, в двадцать первом доме на втором этаже. В одной из навороченных сталинок, просторной трёхкомнатной квартире с высокими потолками, тогда как Саша ютилась с мамой и братом в тесной квартирке старой хрущёвки. Отец её был военный генерал, который ещё руководил войсками в Афганистане, редко присылая коротенькие письма домой, а про маму Аня никогда не упоминала и, хоть Саше было ужасно любопытно, она тактично не расспрашивала её ни о чём. Ещё у Ани был старший брат, но с Сашей он пока ни разу не пересекся. У Аньки много было всякой одежды и косметики: папа единственную дочку ни в чем не стеснял и просто обожал. Сидела Саша в ворохе разноцветных тряпок, пока новообретенная подружка выискивала нужное, раскидывая одежду по полу и кровати. Аня прикладывала к ней то одну юбку, то вторую, щурилась и склоняла набок голову, качая и кивая самой себе. Расплела Сашины косы, пшеница волос свободно рассыпалась по спине и плечам. Приодела, а затем усадила на край кровати и стала колдовать над бледноватым личиком, орудуя кисточками, пальцами тушуя блестки теней. В зеркале на Сашу посмотрела другая девочка: кудрявость светлых волос, подведенные черным серые глазки, вдруг сделавшие её радужки прозрачно-чистыми и выразительными, рассыпавшиеся, словно звездная крошка, блесточки по щекам, карандашом обозначенный контур романтичных губ. Джинсовая мини-юбка подчеркнула длинные ровные ноги с острыми коленками, принтованная темная майка явила четкую грань изящных ключиц. Но это было как-то открыто, и Анька нашла в глубинах шкафа сине-фиолетовую олимпийку, гармонично дополнившую Сашин образ. Сама Анька щеголяла в своей привычной мини, алых колготках, майке и повязанной полами под грудью белой рубашкой. Повела Аня подружку по центральной площади, ловя кусачие пенсионерские взгляды и осуждения прохожих, а Саша заражалась уверенностью Аниной, смело хихикала с ней, когда мамочки закрывали глаза детям, стоило девчонками продефилировать мимо. Учила Сашку, как правильно вильнуть бедром при походке. В злосчастном дворе улицы Свободы им встретилась Анина подруга Кира, скривившая красные губы в приветственной полуулыбке. Махнула она рукой дожидавшимся её пацанам и двинулась к девчонкам. — Здоро́во, Анют, — хмыкнула Кира, — Сигаретка будет? — Кончились. — А у тебя? — А я не курю, — пробормотала чуть виновато Саша. — У пацанов стрельнём, — предложила Кира. И тут же преобразилась: наползла на тонковатые губы кокетливая улыбка, заострились подведенные карандашом лукавые глаза. Кира повела плечом, ножку выставила в сторону, чтобы бедро покруглее выглядело. Стрельнула в жертву взглядом наповал — дворовый парнишка растерянно оглянулся, проверяя, ему ли этот взгляд послан. Неловко встрепенул короткий ежик на голове. — Сигаретками девушек не угостишь? — елейно-томно спросила Кира, как бы невзначай накрутив прядь коротких русых волос на палец. Пошарился парнишка по карманам адидасовской олимпийки и выудил три смятые сигареты со спичками. Кира, переняв «угощение», тут же ровненько встала и хмыкнула не слишком-то любезное «ага, спасибо», сразу обделяя вниманием растерявшегося гопника. — Не стоим, девки, давай-давай, — подтолкнула обеих подруг в спину Кира. В закутке между подъездной стенкой и домом остановились девчонки, Кира безо всякой брезгливости прислонилась плечом к обшарпанной изрисованной стене. Вспыхнувший на спичке огонек коротко осветил её округлое лицо, а следом погас. Девушка затянулась, передав спички Ане. — Тебя звать как? — скользнув взглядом по малознакомой блондинке, спросила вальяжно покуривающая девушка. Она была ниже Саши на голову, а Ане и вовсе до плеча не доставала. Внешне возраст её будто застрял между двенадцатью и двадцатью пятью. — Санька это, — вместо подруги сказала Аня, выдыхая табачный дым, — Кирюх, а ты чего это со «Свободными» трёшься? — Трусь, ага. На стрёме я стояла, пока наши с их старшими переговаривались. — А-а. И чё? — Та ничё, не посвятили меня в свои грандиозные планы. Темки какие-то всё мутят. Вроде лбы взрослые, а играются в бандитов, как ребятня. Тьфу, — сплюнула Кира, затушив бычок об стену. Докурила и Аня, припрятав Сашкину нескуренную себе на потом. С Кирой распрощались, Анька решила проводить подружку до её дома, сказав, что одежду та позже вернёт. Но стоило им вывернуть со двора, как обе едва не врезались в высокого мужчину, идущего навстречу. — Ой! — недовольно вскрикнула Аня, вглядываясь в мужика, — Дима? — Ты почему ещё не дома? — Я подружку пошла провожать, а потом собиралась домой. Опять я тебе отчитываться должна? — Пока отец не приедет, должна. Шуруй домой, а Сашу я сам провожу. Аня перевела удивлённый взгляд с брата на подругу. — Вы знакомы? — Брат её служил у меня. Шуруй, Аня, — бескомпромиссно отчеканил Дмитрий, сестру направляя в сторону улицы Ленина. Саша молча смотрела на него. Болтались расстегнутые полы черного пальто, под ним на Дмитрии была водолазка, подчеркивающая подтянутую фигуру и сильную грудь. Он был какой-то уставший, наверное, много работал. Она пробормотала: — Вы... Ты выглядишь уставшим. Не провожай меня, я и сама дойти могу. Дмитрий смягчился, словно не хотел ей показывать слабости, мягко приулыбнулся: — Не глупи, Сашенька. Пойдём. По темноте я тебя одну никуда не отпущу. «Не отпускай» — подумалось Саше завороженно. С ним было тепло и защищённо, как за каменной стеной. Даже если бы снаружи бушевал ураган, за его спиной непогода Сашу не достала бы. — Аня — твоя сестра? — Ага. Подружились вы, смотрю. Как бы она на тебя плохо не повлияла. — А почему тогда в прошлом году она тебя не встречала? Дмитрий призадумался, как будто и сам напрочь забыл. А потом вдруг широко улыбнулся и усмехнулся. — Проспала она. Я домой зашел, а она вся взъерошенная в коридор вышла, удивленная такая. Говорит, даты перепутала, завтра думала. Это было очень похоже на Аньку. Улыбка у него вышла заразительная, Саша заулыбалась сама. Мальчишки Саше ещё не нравились. Ни дворовые бандиты, играющие во взрослых и зарабатывающие себе уголовку за уголовкой, ни прилежно учащиеся одноклассники. В музыкальной школе с ней в классе фортепиано учился высокий парень с белокурыми уложенными волосами, множество девчонок сходили по нему с ума, но не Саша. Не танцевала ни с кем на дискотеках, а после случая во дворе на улице Свободы она и вовсе остерегалась парней, лишний раз к ним не приближаясь. С Дмитрием было как-то... иначе. Он не лез ей под юбку, не заглядывался на стройные ноги и не пялился на вырез в майке. Суровый, серьёзный, на девять лет её старше, старший брат её подруги и друг Паши, уже получивший младше-офицерское военное звание. Ей было неловко обсудить эту тему с мамой или с Анькой, и Саша молча лелеяла это чувство где-то в глубине. Вдруг он улыбнулся ей и легонько потянул за рукав олимпийки: — Одежду Анька дала? — Да... Так заметно? — Нет. Просто это моя старая олимпийка. Саша завозилась, шустро стягивая рукава: — Прости. Я сейчас верну. Дмитрий мягко поймал её суетливые ручки, останавливая, поправил сползшие рукава. Ему пришлось слегка наклониться к ней. Отпустив её запястья, он заботливо застегнул молнию на олимпийке — вечер-то, конечно, майский, но всё равно прохладно: он видел бегающие по ее голым ногам мурашки. Вдруг Дмитрий нахмурился, наклонился к ней сильнее, принюхавшись. У Саши едва закружилась голова от близости мужского лица со своим, от терпкого запаха его одеколона. — Ты что, курила? Саша не сразу ответила, всмотревшись в его посуровевшее лицо: темнота очертила острую скулу, четкий срез брови. — Нет... — Табаком пахнешь. — Это я просто рядом стояла... Дмитрий смешливо фыркнул: — Все вы так говорите. Ладно, верю. Не начинай: дрянь это. И девушку не красит. Поправив воротник своей олимпийки на ней, он повёл очарованную Сашу к хрущёвкам. Понеслись сравнительно одинаковые летние будни — Саша готовилась к поступлению в университет, желала вырваться из их городишки, посмотреть на столицу, как у них там, что... Июльским вечером Саша собиралась в ДК на танцы. Скрупулёзно выбирала себе образ, после дружбы с Аней её гардероб значительно пополнился. По фигуре село алое платье в белый горошек, длинные волосы она собрала в высокий хвост, на руках заплясали разноцветные плетеные из бисера браслеты и фенечки. Серые глаза вновь подвела карандашом. У подъезда её дожидалась белая «Волга». В теплом салоне сидела наряженная улыбчивая Аня, а за рулём серьёзный Дмитрий в тёмно-синей рубашке и свободных брюках. Они приехали, когда веселье было уже в самом разгаре. Поступь молодежная сотрясала высокие украшенные стены, плясали по поверхностям кривоватые разноцветные лучи цветомузыки, гремела из громоздких колонок хитовая музыка. Под нашумевшую «Комбинацию» танцевали активнее всего. Аня растворилась в толпе, выцепив загорелого высокого парнишку и втянув его в танец. Саша замялась возле Дмитрия, пусто рассматривая мельтешащие девичьи юбки и смеющиеся лица. — Иди, Сашенька, потанцуй. Повеселись, — сказал ей Дмитрий, склонившись, чтобы перекричать музыку. — А ты не будешь танцевать? — с тонким намеком спросила она, но намек разбился об его острую улыбку. — Я не танцую. Пойду, пообщаюсь. Если что, я рядом. И он действительно ушел, оставив Сашу посреди этой чужой беснующейся толпы. Она растерянно огляделась в поисках знакомых лиц, но натыкалась только на улыбающихся незнакомцев. Стало грустно от непонятого намека, горько от собственной наивности — сахарная девичья картинка о танце с ним растаяла под усилиями его же небрежных слов. Из разноперой толпы она взглядом вцепилась в единственного знакомого — её бывшего одноклассника Яна. — Сашка, ты? — приулыбнулся он, заметив подошедшую девушку, — Классно выглядишь. Чего одна? — Не одна. С Анькой, она танцевать ушла. — А ты? — А у меня пары нет. Ян беззаботно подал ей руку, приправив плутоватой своею улыбкой: — Теперь есть. Потанцуем? Саша мимолетно оглянулась, поискав Дмитрия. А потом вложила свою холодную ладошку в руку Яна, позволила утащить её в гущу танцующих. Высоченный, зеленоглазый и симпатичный: почему Саша выбрала не его? Почему Саше никто из парнишек не нравился? Ян закружил её по танцполу, обращаясь умело и ловко, двигались пластично его бедра и подтянутый торс, он придерживал партнёршу за талию в танце, то приближая к себе, то отстраняя, и Саша позволила себе улыбнуться, позволила своим бедрам кружиться в ответ, покачнула дурачливо оголёнными белыми плечами. Руки вскинула, обняв Яна за широкие плечи, выгнула чуть поясницу, разрешая себя наклонить над полом, запрокинула голову и... И встретилась вдруг глазами с льдом в чужих: сквозь толпу, стоя у стены, на неё пристально смотрел Дмитрий. Переглядка продлилась считанные секунды, пока Ян не вернул её в прежнее положение и не закружил дальше. Чем мог быть недоволен Дмитрий?.. Саше понравилось думать, что он заревновал. Что ему неприятны чужие руки на её талии, злит, что она улыбается не ему. Что касается её не он. После смены песни она распрощалась с одноклассником, и Ян уже игриво улыбался другой девушке, уламывая на следующий танец. Саша проталкивалась сквозь толщу людей к тому месту, где видела Дмитрия. Чуть не врезавшись в его широкую спину носом, она легонько дотронулась до его плеча. Когда он обернулся, попросила: — Дима, отвезёшь меня домой? Он не стал спрашивать, почему так рано, просто кивнул ей и звякнул ключами от машины. Анька-то наверняка до самого вечера танцевать собралась, отвезёт Сашу и вернётся за сестрой. Вечерняя прохлада подхватила подол яркой юбки, растрепала пшеницу волос. В салоне было теплее. Отдалённо шипела кассетная плёнка в радиоприемнике, что-то там себе играя. Мелькали ночные фонари единой желтоватой кляксой за окошками беленькой «Волги». Саша нервно ковыряла заусенец на большом пальце. «Волга» затормозила возле подъезда Сашиной хрущёвки, в окнах её квартиры уже не горел свет. Прежде, чем она струсит и передумает, Саша развернулась к Дмитрию и подалась вперед, интуитивно голову слегка склонила вбок и вжалась своими губами в его, теплые, тонкие и сухие. С шероховатым коротким шрамом. Двинула губами, пробуя на вкус его верхнюю губу, нежно и осторожно, учась только. Сквозь затуманенное первым поцелуем и волнением сознание поняла: Дмитрий ей не отвечает. Его широкая ладонь сомкнулась на круглом голом плече, мягко отодвигая Сашу от своего лица обратно на сидение. Она спрятала блестящие от слёз глаза. — Кхм... Саш, я очень польщён, но... Ты ведь и сама понимаешь, что это неправильно? Тебе шестнадцать, ты такая ещё юная. У тебя вся жизнь впереди. Потом найдёшь себе парня по возрасту... Саша не стала слушать его, хлопнув белой дверью машины, бегом скрылась в своём подъезде, игнорируя нити слёз на заалевших щеках, оставляя Дмитрия позади. Подъездная дверь отрезала их друг от друга. Дмитрий пусто наблюдал, как на кухне её квартиры зажёгся свет. Побелевшие от напряжения пальцы сжимали руль. В августе Сашенька поступила в столичный университет. Распрощалась с маленьким провинциальным городком, с улицей Свободы, брежневками и хрущёвками, с их стареньким ДК, дворовым хулиганьём и единственной подружкой. Дмитрий серым призраком остался за дверью её подъезда. В семнадцать лет Саша и не подозревала, что столица сломает её и растопчет, что придется собирать себя по кусочкам обратно. Что мечты в большом городе ничего не стоят, что амбиции ломаются за считанные секунды. Что Москва слезам не верит. В девяносто первом распался Советский Союз, сменилась власть, всё сменилось. Всё, что кирпичиками годами выкладывал Комсомол и Советские власти, вмиг рухнуло, как сдутый кем-то карточный домик. Новый год Саша отмечала одна в съемной угловой квартирке, где всегда было холодно. С университета ей пришлось отчислиться, подалась она в училище и отучилась на бухгалтера, как когда-то шутила её Анька. Как там она, интересно? И как там он? Восемь лет Александра прожила в столице. Отучилась в училище, перебиваясь короткими подработками, чтобы на жизнь собрать: из дома ей денег не отправляли. Вышла на работу: в небольшой конторке утопала в бесконечных документах и отчетах, занимаясь всей бухгалтерией в гордом одиночестве, собирая копейки на оплату съемной квартиры. Она не помнила, когда в последний раз покупала себе новую одежду. Столичная красивость быстро перестала цеплять глаз, если восемь лет назад юная Саша могла идти по центру и удивляться каждому зданию, во все свои серые глазки рассматривать узенькие улочки и любоваться живописным свободным Арбатом, то Александра уже не замечала в домах ни живости, ни прелести: все одинаково серые. Свинцово-туманное небо уже приелось, пыльные дороги и вечно живущие трассы с неспящими никогда машинами. Люди в Москве были злые и неприветливые, и со временем Саша научилась их обороне, стала такая же хмурая, молчаливая. Жизнь вошла в устойчивый скучный ритм: по утрам Александра лавировала между людей, спеша в загруженное шумное метро, приходила в офис чужой фирмы, сидя среди накрахмаленных воротничков и модных остроносых туфель, не вписываясь никогда в эти роскошества своими серыми рубашками и скучными юбками-карандашами. Все были такие деловые, занятые... Мужчины в Москве скрывали худощавые, или наоборот располневшие тела под гладкими тканями лощённых пиджаков, женщины только и делали, что, придирчиво осматривая себя в зеркала, бесконечно худели, добиваясь нереальных фигур с обложек модных журналов. Модницы в Москве не знали мини-юбок и ярких теней, тут жили другим — строгими платьями и лёгкими каблучками туфель, не красили вульгарно в алый рот, поголовно тут популярны были короткие волосы. И Александра свои светлые по пояс волосы обрезала, позволяя густой пшенице едва касаться острия ровных лопаток. Женщины здесь завидовали друг другу, но тихо, по-змеиному. В Сашином родном городке было принято все решать напрямую, а в душной тесной Москве все улыбались всем в лицо, плюясь завуалированными ядовитыми речами. Прятали пошлые служебные романы, но все всегда знали кто с кем спит. Женатые крутили романы с незамужними, замужние изменяли супругам мимолётными связями, клича это настоящей любовью, а брак свой ругая последними словами. Будто замуж выданы насильно. Над мостовой вальсировали семена ясеня, Москва река затянулась у бережка тонким слоем зеленоватой тины. Краснели смущенно редкие худенькие рябины, укрываясь неплотной листвой. У Александры в Москве был жених. Она знала, как бы не старалась, ей не забыть старшего брата своей подруги, имя которого она поклялась себе больше не произносить. Не вспоминать его губ, сильных рук и серьёзных взглядов. Ни один мужчина в её жизни не смог сравниться с призрачным образом сурового Дмитрия. За Александрой много кто ухаживал — всё таки девушкой она была красивой, поменялась со своих шестнадцати лет: чуть вытянулась еще в росте, округлились ровные женские бедра, очертилась полнота груди, фигура у неё сделалась женственно-мягкой и притягательной. Кудрявились обрезанные по плечи светлые волосы, которые предпочитала она собирать в незамысловатые причёски и никогда не распускала. Потускнела с годами строгая родинка под левым глазом. Завязался сам собой служебный роман: Андрей был старше на два года, управлял отделом продаж в фирме, где она работала бухгалтершей. Он был мил, вежлив и обходителен, слегка отличаясь этими качествами от пошлых и равнодушных московских мужчин. Александра дала ему шанс: на тот момент ей было двадцать три года, а с тех пор, как в шестнадцать ей отказал Дмитрий, она так ни с кем и не встречалась. Безысходность ли, желание ничем не отличаться, не быть среди замужних коллег белой вороной — что из этого повлияло на её согласие, Александра бы не ответила. Никаких бабочек в животе, окрылённой влюблённости: она оставалась довольно таки равнодушной в отношениях и отстраненной, но Андрея, это, кажется, устраивало. Чуть ли не в самом начале их отношений Андрей переехал в её скромную съемную квартиру от своей мамы, с которой жил до своих двадцати шести лет. Удобно, ненапряжно — она и приготовит, и уберёт. Рабочие будни разбавились бытовухой, уборкой и готовкой на двоих. В стаканчике на раковине появилась вторая зубная щётка, в коридоре к её немногим туфлям и сапожкам добавились мужские ботинки, курток на вешалке стало больше. Сексуальная жизнь её не устраивала, как, впрочем, и в целом их полусемейная жизнь. Андрей очень удивился, что она в двадцать три осталась девственницей. Красивая и всеми желанная (но никогда не любимая). Александра скрыла настоящую причину, отмахнувшись, что ей было не до этого. Делить с ним свои девичьи грёзы она точно не собиралась, ревностно прятала любые упоминания о первой любви. В постели Андрей о ней не думал, просто ритмично брал. Но Александра и не знала другого. Думала, что так и нужно. Противозачаточные таблетки она не принимала. Совсем не удивилась, когда на тесте увидела две блеклые полоски. Наверное, так надо? Пора? Андрей не спешил вести её под венец, хоть они уже и жили вместе, хоть Александра занималась и домом, и работой. Ей, в общем-то, было наплевать, но косые, смешливо-жалеющие взгляды коллег уже осточертели. В очередной скучный рабочий день, один в один похожий на все предыдущие, Александра планировала прийти домой и поднять вопрос с браком, сообщить о двухнедельной беременности, поговорить о будущем... Все планы разбились одним звонком. «Александра Михайловна? Морозова Павла Михайловича нашли сегодня ночью убитым. Вам нужно будет приехать на опознание тела» Как в тумане Александра возвращалась домой, пересекая накрытый сепией неприветливый двор. Отпирала дубликатом ключей входную дверь. Дома ждал второй неприятный сюрприз — Андрея она обнаружила в их полуторной кровати с другой женщиной. Задушенные мечты юной Сашеньки горьким эхом ухнули где-то внизу живота. Ночью Александра потеряла ребёнка. Оставляла Москву она без сожалений, прихватив свои немногочисленные нажитые вещи и сдав хозяину квартиру. Толкучка на перроне слегка вдохнула в неё жизнь, напомнила почти забытое — первую встречу с ним. Встреченных солдат. Холод родного февраля восемьдесят девятого года. Девять лет назад она девчонкой лелеяла мечты и крупицы надежды, жестоко втоптанные жизнью в грязь. Суровая и дикая Россия за окном проносилась бесконечными буйными лесами, устилала зеленью бескрайние поля, заставляла забыть сереющую стабильную столицу. Их квартира в старой хрущевке мало поменялась за прошедшие девять лет. На кухне висели всё те же шторы с розовыми пионами, чуть выцветшими на солнце. Безутешная мама сидела за столом, сильно постаревшая за эти двое суток. Александра подошла к ней, мягко опустив руку на плечо, и Нина Николаевна стиснула дочь в объятиях, уткнулась в живот ей и разрыдалась. Пьяные посиделки с приятелями, выпивка, мимолётный вспыхнувший спор, ругань и поножовщина. 13 ножевых. У Паши не было шансов выжить. Его убийца сам пришел с повинной. Похороны были скромные, небольшой памятник с улыбчивым лицом Паши, три похоронных венка. Тихо всхлипывала поседевшая Нина Николаевна, утыкаясь в клетчатый носовой платок. Александра не плакала. Шел дождь. В родном городе она устроилась на работу, осталась жить с мамой, зная, что в столице её никто не ждёт. Вышла замуж Лойдова Анька за того самого загорелого паренька, с которым танцевала в ДК девять лет назад. Женился её бывший одноклассник Ян (она бы никогда не подумала, настолько он был ветреный и непостоянный) и воспитывал теперь маленькую дочку. Александра купила себе новых платьев, вспоминая, каково это — жить. Облачившись в одно из новеньких платьев, она пошла на могилу к брату. Села на косенькую, наспех сбитую скамеечку, и стала полушепотом рассказывать ему о своей жизни в Москве, о своей скучной работе, о коллегах-змеях, неудавшемся женихе и потерянном ребенке. С портрета ей улыбался молоденький Паша. В свои почти двадцать пять Александра ощущала себя прожившую жизнь зря старухой. Вдруг жалобно скрипнула отпертая низенькая ограда, заставив Александру замолчать и непонятливо обернуться. У калитки замер призрак её позабытой юности. Александра забывала дышать, рассматривая повзрослевшего сурового Дмитрия. Отросла тень щетины на подбородке, неуложенные чёрные волосы. В глазах померк счастливый огонёк. Он кротко погладил памятник, невесело хмыкнул сам себе: — Доигрался наш Пашка... Александра порывисто встала, не зная, уйти ли ей, подойти к нему? Сбежать? Остаться? Бежать?.. — Как ты, Сашенька? Я так давно тебя не видел, — сказал он, не оборачиваясь. Мурашками скользнуло по спине мягкое «Сашенька». Александра забыла, что кто-то смел её так назвать. Она деловито и кратко ответила, обросшая за девять лет иголками: — Работаю. Едва не вышла замуж. Вернулась домой. — «Едва»? — Он мне изменил. — А я развёлся. — Почему? — Она мне изменила. Дмитрий полностью обернулся к ней. За эти годы он практически не изменился, всё такой же высокий, широкоплечий, сильный и крепкий. Только взгляд поменялся. Глубже, суровее и грустнее. — Не хочешь зайти ко мне?.. — непривычно робко спросил Дмитрий. ...И Александра не нашла в себе сил отказать. Их с Аней квартира в брежневке на Ленина двадцать один тоже мало поменялась. «Мужчины» — беззлобно решила Александра. Им удобно одно и то же убранство, какой смысл менять шторы или привычный глазу ковер? Он усадил ее за стол в кухне с до боли знакомой ажурной скатертью, в резной стеклянной чашечке всё так же лежали шоколадные конфеты в ярких обёртках. Засвистел кипящий на плите чайник — электронный Дмитрий не купил. Душистый травяной чай заклубился тонким полупрозрачным паром, на её кружке плясал поклёцанный рисунок клубничных ягод. Сквозь незадёрнутые гардины заглянуло закатное солнце. — Как тебе столица? Александра повела плечом. — Серая и злая. Там нужно было бороться за свою жалкую жизнь. Я снимала угловую квартиру в многоэтажке, работала в фирме бухгалтером... Надежды об университете пришлось отложить, — невесело усмехнулась она, подув на чай, — Я только и делала, что бесконечная работала. — А личная жизнь? — За мной много кто ухаживал, но мне было как-то не до этого. Я согласилась на отношения с коллегой, когда женщины на работе стали на меня косо поглядывать. Там не было вселенской любви, жили как все: работа, дом. Редкие свидания сменились бытовухой. Он не делал мне предложения, хотя мы жили вместе. А потом я забеременела. Александра четко проследила за хмурой складочкой между его бровей, погасила желание поджать губы и заставила себя продолжить: — Но ребенка я потеряла от нервов. В один день мне позвонили, чтобы сообщить о Пашиной смерти и в тот же вечер я застала бывшего в постели с другой. Не выдержала. Дмитрий накрыл её ладонь своей, сжав пальцы. Она и не заметила, что у нее дрожали руки. Не нашла в себе сил убрать руку, спрятать, вырвать. Робко подняла любопытные серые глаза. — А у тебя что? — Тоже довольно стабильно, — хмыкнул Дмитрий, — Работа, дом. Оставил военную, в милицию перевелся. До подполковника повысили. Женился, хотел семью строить, отвлекаться от бесконечной работы. Но она не хотела детей, тайком пила противозачаточные, и я смирился. Пока не увидел её в машине с бывшим одноклассником. — Мне жаль, — только и вымолвила вдруг расклеившаяся Александра, а он перебил. — Это мне жаль, Сашенька, — в его голосе скользнули обезоруживающие вина, горечь и сожаление, — Я загубил и свою жизнь, и твою. Растерялся, когда милая шестнадцатилетняя девчонка поцеловала меня в салоне моей же машины. Ты была такая маленькая, я хотел тебя уберечь. От себя, от всех... А в итоге обрёк нас обоих. Александра молчала, а Сашенька вовсе не дышала. — И ты... жалеешь, что отказал мне? — Жалею. Страшно жалею. Ожившая внутри неё шестнадцатилетняя девчонка серыми круглыми глазками рассматривала Дмитрия. Не призрака, не забытый образ из сладких грёз, а настоящего Дмитрия. Давно высохли непролитые слезы. Она встала и обошла стол, остановившись напротив него, нерешительная и потерянная, не уверенная, что вообще им делать. Но уверен был Дмитрий, обнявший её ладонями за талию, подгрёбший Сашу ближе, пока не спрятал лицо у неё в груди, пока не обнял сильнее, бережнее. Она запустила несмелые пальцы в его волосы, погладила по голове, дыша чаще и глубже. Дима смял ткань её платья. — Тебе всегда так шли платья. Какая ты красивая. И тогда была, но сейчас... Невообразимо. Как будто ты снишься мне. — Не снюсь... — прошептала Саша, давя в себе желание всхлипнуть. Он поднял на неё взгляд, и Саша не выдержала, склонилась, целуя спустя девять лет всё те же тонкие теплые губы. И на этот раз они ей ответили. Жадно, голодно, соскучившись. Она глубоко вздохнула — будто в легкие её затянутые вновь запустили кислород, оживили от московской пыли. Как будто она целовалась в первый раз. Его руки смело скользнули по телу, с упоением огладили женские бока, округлость плотных бёдер. У Саши подгибались коленки, незнакомым чувством что-то зрело внутри, зудящее и не дающее ей покоя, пробуждали что-то его горячие и смелые ласки. Дмитрий медленно поднялся, скрипнули проехавшиеся по полу ножки табурета. Не дал Саше отстраниться, убежать — прижал к себе, наклоняясь, не отлипая от её губ. В одичавшем правильном симбиозе слилось мужско-острое и женско-мягкое. С кухни плавно переместились в спальню, в очевидно-холостяцкую берлогу, где еще трепыхалась призрачная юность Дмитрия: спряталась в развешанных по стенам плакатах старых фильмов, в кассетах и дисках, в акустической гитаре за дверью. Его пальцы зацепились за пуговицы на платье осторожно, почти просяще, и Саша накрыла их спутанными своими, ломанно-желанно расстёгивая, едва не отрывая крупные жемчужные бусины от ткани. На секунду стало неспокойно за вид собственного тела: вдруг ему не понравится? Легкий пушок на молочного цвета бедрах, россыпь родинок на груди, оставшийся с детства шрам на коленке. Но всякий страх разбился под голодным мужским взглядом. Стало жарче. Она потянула его водолазку вверх, сняла, отбросила. Взгляду открылись шрамы на его сильном теле — свидетели произошедшей войны, тяжёлой службы и печальной судьбы. — Противные, знаю. Давай лучше майку надену, — прошептал ей в шею Дмитрий, собираясь отстраниться, но Саша пригвоздила его к месту, когда осторожно поцеловала растянувшийся по крепкой груди шрам. Тягуче и медленно, смакующе — его кожа была на вкус слегка солоновата, как его излюбленный виски крепка, от шеи едва уловимо пахло неизменным мужским одеколоном. Дмитрий прикрыл глаза, сдался ей — она услышала, поняла это по сбитому вмиг дыханию, пальцы его смяли мягкость женских бедёр, совсем слегка царапая от накрывавшей медным тазом страсти. Саша свободно хихикнула: — Мой ласковый и нежный зверь. Дмитрий хмыкнул ей в шею, а затем сомкнул нежно остриё зубов на покатом плече, сорвав с губ её полувскрик с придыханием. Ему такая реакция пришлась по вкусу и Дмитрий повторил. — Расскажи мне, как тебе нравится? Я хочу сделать тебе приятно. У Саши шла кругом голова, просились наружу спрятанные стоны. За два года сексуальной жизни она не обронила ни одного стона, сейчас же готова была кричать. Сбивчиво прошептала ему, касаясь губами мочки уха, чувствуя, как у него от этого бегут мурашки: — Ты. Ты мне нравишься. Сделай со мной хоть что-нибудь... Снятая одежда затерялась в полутьме наступившего вечера, спрятала приветливая мягкая темнота два обнаженных тела. Саша касалась его шрамов, скользя пальцами по спине аккуратно и изучающе, он вел поцелуями по груди, выцеловывая созвездия блёклых родинок. Дмитрий согревал её вечно замерзшее тело, топил девятилетнюю наледь и выдергивал иголку за иголкой, обнажая её до самого конца. Крал сорванное дыхание и тихонькие полустоны, сцеловывал с припухших губ. Красивая — потемнели заласканные соски и губы, будто по ней размазали вино, затуманились серые выразительные глаза поволокой. Женская ладошка нашла тяжелый взмокший член, провела с нажимом вверх и вниз, Саша поймала мужской вздох губами. Дмитрий потянулся к её затылку и стянул заколку, распустил любимые светло-пшеничные волосы. Те распались короткими волнами по подушке, едва доставая до Сашиных плеч. — Волосы отрезала... — В столице так модно. — Ты у меня и так самая красивая. Модница, — усмехнулся Дима, целуя её вновь. От неё приятно-душисто пахло мылом и незапятнанной чистотой, он зарылся носом в мягкие волосы, дышал теперь ею. Разведённые широко бедра подтянул к себе, подмял женское тело, направляя себя рукой. Саша обнимала его, вжимаясь грудью в него, и нетерпеливо подмахнула бедрами навстречу, секундно касаясь такой манящей влажностью. Она откинула голову с резким вздохом удовольствия, когда он вошёл. Сильное тело, прижимающее её к кровати, плавные движения бедер и глубокие толчки — Дмитрий изнутри приятно задевал те точки, о наличии которых Саша и не подозревала. Цепляясь за мужские плечи, она тоненько стонала ему на ухо, охваченная вся дрожью и восторгом, понимающая, что не было у неё никакой сексуальной жизни всё это время, что не знала она, что такое секс. Грубоватая щетина щекотала и царапала ей грудь, пока Дима прижимался к ней, пока несдержанно целовал, неустанно двигая бёдрами. Руки хаотично сминали бедра — больше не осторожно и аккуратно, а теперь бесстыже, голодно, будто Дмитрий дорвался. Ни игривости, ни хождений вокруг да около, он приподнимал её себе навстречу, несдержанно сминал ягодицы жадными пальцами, и Саша только и делала, что стонала. Затем он просунул ладонь между крепко сплетёнными телами и прижал пальцы к клитору, и Саша подавилась новым сладким всхлипом. Горячее ощущение скользящего внутри члена и его неспешных пальцев снаружи заставило её сжаться, напряглись обманчиво мягкие ноги, окольцевавшие его двигающиеся бедра. Все напряжение скопилось в одной-единственной точке и резко лопнуло под новым сильным толчком, она с беззвучным стоном выгнулась, следом чувствуя, как Дмитрий замер глубоко в ней и вязко-теплое растеклось внутри. От глубокого дыхания вздымалась полнота женской груди. Дмитрий лег рядом и потянул её к себе, уместив щекой к груди, она слышала его неспокойное сердце. Переплетенные ноги отдавали щемящей трепетной нежностью. — Знаешь, у меня ощущение, будто я ожил только что. Будто девять лет в небытие провёл. Я любил тебя, в каждой видел и не находил. Я люблю тебя, — зашептал он откровенно. — И я тебя во всех искала. И не нашла... Она хихикнула, когда он стиснул её снова в крепких объятиях, поглаживая гладкую спину. — Сашенька. — М? Дмитрий глубоко и спокойно вздохнул, пригладив её светлые волосы тяжелой шероховатой рукой. — Выходи за меня замуж, Сашенька. Не было ничего страшного или тяжелого, наоборот, ответ получился размеренным, уверенным и правильным. Единственно правильным: — Хорошо.