Часть единственная

🎹🎹🎹       Зал давно опустел, а Юнги всё ещё сидел на высоком стуле, перед своим роялем. Овации тоже стихли, но их фантомный гул ещё стоял в памяти, наводя колкие мурашки по всему телу. Занавес опущен, хотя и за́навеса-то и нет, но в его мыслях он видит эти огромные бордовые шторы из толстого плюша, как они спускаются откуда-то сверху, а потом, касаясь пола, по ним словно рябь проходит, и они величественно замирают...       И снова он ловит себя на мысли, что все чувства опять перепутаны, как в каком-то калейдоскопе. В который раз он заставляет себя вспомнить, были ли у него ошибки, и если да, то какие? Хотя об этом думать не хотелось, а вот другое...       Он вспоминал ли́ца своих поклонников, сидящих в первых рядах, он сканировал их эмоции, перепрыгивая с одного на другого. Он слышал их о́крики, да, он их слышал, и каждый раз Юнги улыбался, хотя и пытался сохранить ледяное спокойствие, но потом... Зал взрывался, когда он всё же отворачивался, пряча свою феноменальную улыбку.       Вот и сейчас...       Он думает об этом, и улыбка сама появляется, только она идёт в тандеме со слезами и дрожащим подбородком. И он мог бы и сказать, что он счастлив.       А по-настоящему ли?       Пока Юнги сидел на опустевшей сцене, вглядываясь в темноту под самым её сводом, его снова охватывал тот самый страх пустоты, тот самый, когда его накрывало с головой, будто са́ваном. А внутри, как испуганные мотыльки, порхали мысли... И он, как неразумное дитя, ходит по их грани, понапрасну притворяясь живым.       Он взглядом охватывает пустые сидения, и чувствует, как остывает всё вокруг, как понижается градус, хотя ещё некоторое время назад здесь было жарко, и всё светилось огнями, и по огромному залу проходила волна, и никто не был равнодушен.       А сейчас ему так больно смотреть на эту пустоту...       Он с тоской отвернулся от незанятых мест и резко вздрогнул, когда его рояль загремел, стоило только руке расслабиться и упасть на клавиши. Юнги глянул на пюпитр, читая партитуру , и пальцы сами побежали, выдавая несколько нот подряд, а потом... Будто что-то заставило его сделать это, и он крикнул в пустоту, срастаясь с о́тзвуком, чувствуя его внутри себя и ожидая, когда он совсем затихнет.       Он встал, не обращая внимания, как на него смотрели две девушки из стаффа, перешёптываясь между собой, и подошёл к са́мому краю сцены, чувствуя, что ещё один шаг в эту бездну, и он полетит, но... Он ощутил, как ноги сами подкосились, и его будто что-то переломило, как маленькую тростиночку. Упав на колени и касаясь лбом сцены, он мог бы рассмотреть, как исцарапан пол от чужих подошв, он увидел бы их, но...       Он ревел, как никогда до этого, вынимая всю боль наружу.       Его на части рвало, и несмотря на всеобщее признание, в нём бурлила горечь обиды. Будто он на какой-то грани находился, а внутри пожар бушевал, не желающий затухать. Он пытался утаить свою боль, хоть и пытался неоднократно, даже многократно, но она сильнее его оказалась... А ведь он просто человек, в теле которого застрял тот самый ребёнок, с любопытными и таким грустными глазками.       И опять и снова Юнги себя утешает, что возможно так и нужно, что идеального мира не существует, и ему бы пора привыкнуть, что не всё в этом мире, как в детской разукрашке – какими цветами раскрасишь небо, таким оно и будет по жизни. И что эти овации не навсегда, что когда-то и они иссякнут, как иссякает озеро, обнажая трещины на дне водоёма.       Болью его прошибает, когда он в который раз понимает, что опять и снова не увидел тех самых глаз, которые он так отчаянно ждал, он не увидел в них похвалу, о которой мечтал. Он чувствовал себя разбитым, а должен быть счастливым.       Он шёл по длинному коридору, встречая как знакомых так и незнакомых ему людей, и они все с ним здоровались, и Юнги отвечал им взаимностью, а внутри чувствовал, как он падает... Он мог бы и почувствовать эту боль, когда при падении болят колени, и эта боль отдавалась выше, а потом ещё выше, и где-то в плече расходилось горячечными кругами, напоминая ему о былом.       Его внутренний ребёнок ликовал, он надеялся, он рвался вперёд, он мечтал, пока оболочка взрослого человека ступала по мягкому ковролину к той самой комнате, к его гримёрке, где он сможет быть настоящим... Закрыв за собой дверь он открыл шкаф, вынимая оттуда плед, и, скинув туфли, лёг, укрываясь с головой... ⏳⏳⏳       — Я уже устал отвечать на звонки и оправдывать твоё отсутствие! — металлические палочки быстро стучали по дну тарелки и в кухне были слышны только эти звуки.       Посторонний шорох, кажется, затерялся где-то по углам, когда глава семейства Мин был недоволен. А недоволен он был часто. Лишний восхищённый взгляд соседей не в сторону их семьи, лишнее нарекание по поводу слишком короткой юбки супруги. Лишний звонок от тренера и напоминание о его сыне, что он снова пропустил секцию бокса, ставя в пример других мальчиков. Лишний раз вылезание из кожи вон и напоминание самому себе, из какой глуши он взялся, дабы быть кем-то.       Этот «лишний раз» на́мертво прилип к мужчине, и он выглядывал из своей норы, только бы напомнить о себе, и снова спрятаться в глуши, ожидая своего звёздного часа. Он жил не для себя, отнюдь. Он жил для общества, и только бы услышать похвалу в свой адрес, поднимая своё эго на нужный уровень.       И эта неизменная тишина в их доме, как признак недовольства главы семейства Мин, уже стала чем-то, сродни, привычки. Вечно недовольный отец, вечно молчаливая и послушная мать, которая, была явно научена только угождать другим, но никак не жить в своё удовольствие. Она просто не знала, как это делать. Красивая маленькая женщина, с аккуратным и маленьким лицом – эталон красоты, закопанный под недовольным взглядом супруга. Всегда идеальное семейство напоказ соседям и сотрудникам.       Ну а как же – хвалёная семья на зависть всем окружающим.       Выходные в горы с начальством? Ну конечно!       Ну а кто же будет сидеть возле юбки, и в который раз начищать до блеска особую утятницу, с мыслью, «Ну а вдруг кто-то придёт?»       Улыбка кому угодно, но только не для своей семьи. Своя семья уже далеко не приоритет, если только для окружающих.       Ах, как это в образе господина Мина.       Юнги смотрел в свою тарелку и вертел в палочках длинную макаронину, наматывая её, как пружину. Аппетит давно пропал, а уйти со стола ещё не позволили. Во всём теле мышцы дрожали, требуя эмоционального всплеска.       — Перестань играть с едой, — один взгляд на сына, и для Юнги уже становится тошно смотреть на эту видимую идеальность, — Не для того твоя мать простояла на кухне, чтобы ты так беспардонно себя вёл, — при упоминании о себе женщина наклонила голову ещё ниже, — Ну так что?       — Что? — тут же звучит негромкий ответ.       — Не притворяйся, что ты меня не слышал, сын, — холодно и безэмоционально.       — Я слышу тебя, отец, — в тон ему отвечает Юнги.       — Да, ты меня слышишь, но не слушаешь, а это две разные вещи и очень значимые, между прочим, — весь вид мужчины говорил о том, что он ел без удовольствия, только чтобы увидеть дно этой ненавистной тарелки.       Парень украдкой поднял взгляд на мать и тут же опустил взор в свою тарелку, разглядывая неаппетитный завтрак. Нет-нет, он не ханжа, просто отец умел очень искусно испортить аппетит, даже если это касалось обычного рамёна, вкусного и свежего, приготовленного руками мамы.       — Я понимаю, сын, — голос отца становился звенящим, — Ты молод, ты импульсивен и у тебя есть свои желания и то всё, что так любит молодёжь, — начало положено, но это больше лекция чем увещевание в чём-то, это так просто заведено и Юнги наперёд знал весь сценарий.       Пару минут проходит, прежде чем отец заговорил снова и сидящие за столом супруга и сын давно знают, что его не осмелятся перебивать, пока он не даст на то своё разрешение.       — Почему мне звонят и говорят, что ты снова пропустил тренировку? — громкие звуки плямканья наполняют столовую, — Потрудись объяснить, чем ты занимаешься, что не успеваешь посещать занятия? — монотонность в его голосе говорит лишь о том, что отец на взводе, — Или я недостаточно уделяю тебе внимания?! — он вытер рот и рывком бросил салфетку на стол, пытаясь хотя бы на ней излить свою злость, — Я стараюсь для тебя, а ты не ценишь моей заботы, нашей заботы, сын! — он бросает взгляд на супругу, и женщина, не говоря ни слова, собирает посуду со стола, несмотря на то, что сын не доел завтрак, и бесшумно уходит, чтобы уже через несколько секунд принести чай и десерты.       — Я не голоден, спасибо, мам, — парень наклоняется вперёд, дабы встать из-за стола.       — Сядь! — рявкнул отец и повернул голову, испещряя сына злым взглядом, — Ты взрослый человек, Юнги, и поступки твои должны быть такими же!       — Я не люблю бокс, отец, — на выдохе ответил парень и посмотрел на дымящийся чай, — Мне не нравится, когда меня бьют по лицу, — он говорил свои мысли, не боясь поймать леща от отца.       — А пиликать по клавишам, как девчонка, тебе нравится?! — и делает акцент на этом слове, «девчонка», кривя рот в брезгливости.       — А пиликать нравится, — легко парирует Юнги, и не отводит взгляд от отца, прекрасно понимая, что это может вывести их на новый виток скандала.       — Я плачу́ тебе эти часы, чтобы ты был разносторонний, как ты не понимаешь? — неужели в его тоне он услышал заботу? — И что скажут люди?       Ах да, конечно...       Что же скажут люди?!       — Но я не просил меня туда зачислять! Мне не нравится! — ответил Юнги, не жалея, что повысил голос на отца.       — Туда ходит вся элита нашей кампании, и чем ты хуже, объясни мне? — мужчина испытующе, будто коршун, смотрел на сына, пока у него краснело лицо от злости, а Юнги, не говоря ни слова, сжимал губы, — А что тебе нравится тогда, а? Может быть тебе больше нравится проводить время в женском коллективе и пиликать своего... Как-его-там?! — это прозвучало так грубо, словно быть с женщинами и находиться в их обществе, считалось позором, а ещё постыднее, по его мнению, играть на музыкальных инструментах!       — Но мне нравится музыка! И она не имеет пола! — возмущённо высказался Юнги и нахмурился, прекрасно понимая, что под «Как-его-там» отец имел в виду его любимого композитора, — Там много парней, и они все...       — Меня не интересуют другие парни, меня интересуешь ты и твоё будущее! — но снова подтекстом шло, как ударами по ржавому металлу, — «А что скажут люди?!».       — А если я вижу своё будущее именно таким? — Юнги понимал, что он ходит по краю лезвия, разговаривая с отцом в таком тоне, — Я хочу заниматься музыкой, понимаешь?! Я хочу писать музыку!       — Это не заработок! — отец стукнул ладонью по столу, — Это пустая трата времени! И мне никто не указ, как я должен воспитывать сына! — отец побагровел, глядя на сына, сжимая кулаки.       — А набивать друг другу морды в вонючем ринге разве не трата времени? — прозвучало с вызовом и Юнги краем глаза увидел, как мама глянула на сына молящим взглядом, но он не отреагировал, — Я хочу зарабатывать деньги так, как этого хочу, я сам! — Юнги задышал тяжело, когда обида рвалась наружу, как огромный гнойник, — Отец, мне почти восемнадцать лет и я хочу работать там, где мне нравится и я... И я хочу жить, как мне нравится!       — Почти восемнадцать, а молоко на губах не обсохло! — грубо парировал отец.       — .... и я ещё успею обзавестись нужными людьми, — игнорируя колкость, продолжил Юнги, явно закипая на пару с отцом, — И я хочу дышать свободно!       — А тут? — резко срывается отец, снова ударяя рукой по столу, и Юнги зажмурился, боясь сказать лишнего, хотя и то, что они уже высказали друг другу было лишним, — Тут ты, по-видимому, задыхаешься, да? — закончил за него отец; скандал назревал в геометрической прогрессии, — Тогда может быть тебе лучше перейти на вольные хлеба́, а сын? — звон кружки заставил их обоих повернуть головы.       Мама сидела бледная после этих слов, и, сжимая губы не могла удержать дрожь подбородка. Отец лишь вскинул бровь, пока смотрел на жену, а потом просто отвернулся, словно это было что-то совсем неинтересное.       — Как знаешь, — подвёл он итог своей тираде, — Больше я не буду платить за секции, так и знай, и можешь подыскивать себе новое жильё, Моцарт хренов! — сказал он, как выплюнул.       И вместе со слезами, так подло подступающими к глазам, Юнги вскинул и подбородок, и почувствовал, как ноздри порхают от злости.       — Как скажешь, отец, — не преминул промолчать парень, и в сердце неприятно кольнуло, когда он услышал тонкий всхлип мамы.       Уже в своей комнате он сидел на кровати и смотрел перед собой на пустую дорожную сумку. Пара вещей упала на дно, когда в комнату вошла мама.       — Юнги, — почти прошептала она, — Ты куда-то собираешься? — говорит, а сама едва сдерживает дрожащий голос.       — Мам, — на выдохе, будто бы на издыхании, — Мама, ты слышала всё, я не хочу повторяться.       — Милый, ну ты же знаешь, что отец волнуется за тебя, сынок? — мама села рядом, обнимая его.       — Он волнуется за людскую молву́, но не за меня, мам, и ты знаешь это! — он вытер слёзы, — Чтобы я был лучше всех! Лучшие оценки в школе, чтобы можно было хвастаться перед людьми! Лучшие дипломы, чтобы укрепить бизнес с выгодой! Лучшая жена, в конце-концов! — на последней фразе он понял, что перегнул палку, — Прости мам, прости пожалуйста, — он обнял её, такую хрупкую и ранимую.       — Я меж вами, как меж двух огней, сыночек, — шепнула она в сыновье плечо, — Прошу тебя, не уходи, не оставляй меня с ним наедине, пожалуйста... — женщина тихо всхлипнула, — Ты ведь знаешь, малыш, он отходчивый, попсихует и забудет...       — Только мне уже будет это сложно забыть, мам...       — Я понимаю, котёнок...       — Мам... Ну сколько раз я тебя просил, не называй меня так, — он отодвинул её совсем немного и посмотрел в красивое лицо, и именно в такие моменты он мог позволить ей всё, что угодно и даже называть его котёнком.       Она улыбалась по-настоящему, без необходимости кому-то нравиться или угодить кому-то, она улыбалась, глядя на своего ребёнка. Юнги вздохнул глубоко и поцеловал её в лоб.       — Ладно, называй, но только чтобы никто не слышал, — шепнул ей на ушко и взрослая женщина превратилась в робкую девочку с милым румянцем на щеках.       — В кого ты у меня такой заботливый? — она сделала чашечку из рук и обняла лицо сына.       — Я подобрал всё лучшее от родителей, — именно эта фраза так нравилась маме и он щедро одаривал её этими комплиментами.       — Подлиза, — ласково пожурила она сына и обняла его.       — Ладно, мам, мне пора, — он выбрался из её объятий и посмотрел на время, — У меня есть ещё час-полтора перед работой, — он почесал лоб, — Сегодня будет очень много заказов, и вернусь домой поздно, а мне ещё нужно в одно место заскочить, — так неопределённо сказал он, и поцеловав мать в висок, захватил с собой всё нужное, и уже через полминуты покинул квартиру, оставив дорожную сумку валяться на полу. 🎹🎹🎹       — Я не знаю... Я правда не знаю, — чуть ли не хныкал Юнги, пряча лицо в ладонях, — Я правда не знаю почему так происходит, — он сильно жмурил глаза, напрягая живот, и ощущал, как по лбу стекает пот.       Глаза горели от стыда, когда он слушал, как внизу плямкают чужие губы, а в голове пустота и вакуум, как в чёрной дыре. Чужой тяжёлый вздох разнёсся по маленькой комнате, когда его член обдало холодом. Мокрый от слюны, неприятно прохладный, он шлепнулся на живот, и Юнги вздрогнул, когда по головке ударили лёгкий щелбан.       И заслужил ведь, гад!       Хоть в узел связывай его и ссать не давай в наказание! Он лежал обиженной гусеничкой на паху, прячась от чужих глаз в свой особенный капюшон, и Юнги почувствовал, как кровать освобождается от веса чужого тела. И всё, что ему осталось, это прикрыть себя своей же футболкой, лежащей рядом на кровати.       — Прости, — только и смог он выдавить из себя, когда услышал звук зажигалки и следом глубокий вдох.       Запах табака мигом разнёсся по комнате и Юнги неосознанно скривился. Обиделась... Он услышал, как Лиён открывала окно, как молча курила, как выдыхала дым, и снова затягивалась. Он открыл глаза и кивком поблагодарил ее, когда перед лицом появилась тонкая рука с предложенной сигаретой.       Ему всегда нравился запах табака, и хотя отец и курил, сколько Юнги себя помнил, сыну он запрещал это делать. Запах сигарет от девушки он ощущал как-то по-другому, более ярче, что ли, и это ему нравилось. Молчание тянулось и отягощало и без того скверное состояние парня.       — Прости, — снова сказал вполголоса и встал с кровати, натягивая джинсы.       Вернувшись к окну, она просто смотрела куда-то, держа сигарету очень близко к лицу.       — Это уже переходит в какую-то обыденность,тебе не кажется? — говорила она и её слова́ больно били по его самолюбию, — Это уже который раз у нас «вот так»? — он понимает, это «который раз» и «вот так», и Юнги голову поднял к потолку, пытаясь спрятать и обиду и собственное унижение.       — Я правда не понимаю, — мямлил он за её спиной, пока она не хотела поворачиваться, — У меня всегда получается, когда я дома...это...       — Дрочишь, да? — так вульгарно это звучало из девичьих уст, но эта голая правда ему нравилась тоже.       Спина девушки будто окаменела и Лиён стояла, полностью обездвижена, пока её сигарета медленно тлела. Пару шагов к ней и Юнги увидел, как она сжалась вся, стоило ей услышать его шаги в свою сторону.       — Не надо, — опередила она его и вжала голову в плечи, — Давай потом... — Юнги недовольно цыкнул, хотя она ведь права. И снова стыд по нём прошёл укаточным катком.       — Потом? — уточняет и уже сам ругает себя, хотя и это не остаётся в нём тяжёлым осадком.              Это опять случилось, и так каждый раз, стоит ему поругаться с отцом. Как всегда внизу становилось тихо, как на кладбище, и ворона не каркнет, оторвавшись от ветки. Жизни активной, как у его сверстников, «там» не было, хотя и случались «застолья», но это было крайне редко, да и сам Юнги не стремился ни к качеству ни к количеству. Но случались и такие моменты, когда яйца прижимало, и он быстро решал эту проблему в ванной под горячей струёй воды.       Он подошёл к ней, и так с ходу и обнял, что есть дури, пока она не рассмеялась, смешно захрюкав.       — Прости, — это уже становится обычным делом, — Я знаю, я такой дурак... — шепнул он ей в шею.       — Ой, иди уже... — она небрежно струсила пепел на пол, — Не нужно нам было начинать!       — Ой, да прям, — легко ответил он в её стиле, — Можно же потренироваться!       — А я тебе, что ли, твоё пианино, чтобы ты на мне тренировался? — захихикала девушка, а на сердце парня полегчало.       — Ты лучше, — шепнул он и ойкнул, когда получил ладошкой по жопе, — Я пойду? — а самому́ уже и неймётся ощутить под пальцами гладкий холод клавиш.       — Ой, иди уже, Моцарт... — Лиён затушила бычок, — И не будь унылым говном, будь озорной какашкой! — она засмеялась и стала одеваться.       Юнги смотрел на свою подругу и по совместительству любовницу, хотя подругой она была в бо́льшей степени. Нет, как девушка она была не только прекрасна, но и умна и сексуальна, а ещё она была «своим парнем в доску», с которым ему было хорошо. С ней было комфортно и даже более того. То, что она была старше его на три года, им не мешало, а даже наоборот – они находили общие темы для разговора, потом находились в постели в обнимку, а потом и не в обнимку. Наверное они просто любили по-своему, ведь и такое бывает.       Они познакомились на какой-то вечеринке, и всё бы ничего, если бы она его не подцепила, а не наоборот. Половину вечера она смотрела на молоденького мальчика, такого неординарного и тихого, как он сидел на одном месте, как статуя, и только пальцы его едва двигались в воздухе, пока сам он сидел с закрытыми глазами. Потом ещё около часа она слушала о каких-то там композиторах и их чудесных произведениях, а потом, плюнув на этикет и возраст, потащила его в ванную комнату, и там мяла в руках тугие яйца и каменный член, пока он издавал звуки, не хуже церковного песнопения.       — «Интернешнл плейбой», — читала она шёпотом надпись на его футболке, пока Юнги стоял у стены по струночке, с дрожащими коленями, крепко жмурясь и прощаясь со своей девственностью.       Она присела перед ним, и не успела снять ему трусы, как сперма брызнула фонтаном, пачкая девчонку!       — Ты дурак?! — пищала она, когда её лицо таранили жемчужные капли.       — Я ничего не делаю... — бормотал Юнги, не открывая глаз, ибо сил не было вообще, — Я ничего не делаю... Он сам!.. — он едва мог удержать вес собственного тела, дыша тяжело, будто только что пересёк финишную прямую.       — Ты был раньше с девушками? — спросила она, когда он уже стоял возле умывальника, а Лиён опять держала в руках неизменную сигарету.       — Нет... — покачал он головой, умываясь холодной водой.       — А с парнями? — Юнги резко обернулся, глядя на неё, как на полоумную, — Может быть у тебя были парни, например? — девушка пожала плечами, — А что? — она рассматривала его с интересом, — Сейчас это незазорно, — она закатила глаза, когда Юнги на неё глянул с упрёком, — Так ты натурал, или би? Я чего-то не пойму?! — она его, наверное, решила извести с са́мого начала их знакомства.       — Чего-о?! — информации для его первого раза было слишком предостаточно, и Юнги не мог придумать, что и сказать, ну и ответил, как на духу́, — Я Моцарта люблю, — и даже не заметил, как округлились её глазки, когда она представляла парня с таким вот необычным псевдонимом, — Он самый лучший...       — Это твой парень, что ли? — а вот теперь и Лиён была вся заинтригована, — И на сколько он тебя старше? — принимая всё за чистую монету, она задавала вопросы, как что-то совсем обычное, хотя женское любопытство так и лезло из неё, — И давно ты с ним?       — Лет с трёх, — по-честному ответил Юнги, глядя на девушку лукаво, и только потом до неё стало доходить.       — В смысле? Настоящий Моцарт? — она цыкнула, когда поняла свою оплошность, а потом всё стало на свои места, когда она вспомнила, как он перебирал пальцами, воображая игру на пианино, — То есть ты из этих придурошных? — она вскинула руки в извинительном жесте, когда Юнги тяжело посмотрел на неё, — Ладно-ла-адно-о, — пропела она, и сразу поменяла тактику, — Если захочешь, можешь звонить мне, и мы поболтаем... — она мило щёлкнула его по носу, — И ты мне расскажешь про своего Моцарта, — Лиён подмигнула ему, глядя в глаза мальчишке через зеркало, — И может быть научишь меня чему-нибудь, пока я научу тебя... — она провела пальчиком по ремню его брюк и спустилась ниже, а потом посмотрела на него как-то по-другому, оценивающе, — Знаешь, — прошептала она, — Тебе не хватает брутальности, — и Юнги мог с уверенностью сказать, что ему нравится такая открытость этой девчонки, как она рассматривала его, совсем не стесняясь, уперевшись попой в столешницу умывальника, — Но ты мне нравишься именно таким, — Юнги хмыкнул, и внутри вдруг стало так хорошо, и он улыбнулся, а Лиён застыла, глядя на эту потрясающе красивую улыбку, — Улыбайся почаще, — просто и без пафоса сказала она, и подошла ближе, настолько близко, что их тела́ соприкоснулись, и она очень серьёзно посмотрела ему в глаза, — Мой Моцарт... — девушка приблизилась ещё, и он отчётливо услышал запах её жвачки, лёгкий запах сигарет, и сам приоткрыл рот, когда её губы коснулись его уст.       Они целовались, едва касаясь друг друга. Это не был поцелуй, сносящий голову, отнюдь. Это было лёгкое прикосновение, даже отсутствие поцелуя, нежели его присутствие. Отодвинувшись, она смотрела в его поплывшие глаза, а потом вытерла пальцем остатки своей помады, и взлохматила ему волосы, как это обычно делают детям.       И как-то и пошло у них вот так – они вроде бы и встречались, вроде бы и дружили, вроде бы и спали. Именно спали, а должны бы не спать, а куролесить по кровати наматывая километраж, испытывая на себе все возможные законы трения и чего там ещё измеряют. Их отношения не были такими уж и любовными, скорее дружескими, и это очень плотно в них укоренилось. Несколько раз они пытались прекратить такие вот недоотношения, называя их недоразумением, иногда даже чувствуя дискомфорт, что они вроде бы как и друзья, и любовники, или вообще, кто они друг для друга? Но всё равно они возвращались к их истоку, будто им не хватало их обоюдного воздуха.       Они проводили время и вместе и раздельно, она проводила дни и вечера с подружками, часто задерживалась, а он прекрасно понимал, что не только с подружками она зависает, но и с парнями, и совсем не чувствовал ревности. Вообще. Нисколечко! И она даже сама ему рассказывала, как увлеклась каким-то парнем, она рассказывала ему всевозможные новости, а он слушал, переводя интонацию её го́лоса в ноты.       И то, что должно было называться любовью и привязанностью, превращалось в несуществующую дружбу между парнем и девушкой. Их честность в отношениях порой зашкаливала, а обоснованная критика уже не казалась неуместной, и сказать правду друг другу никогда не было унизительно.       Юнги никогда не отличался ни внешностью, ни телосложением. Он считал себя обыкновенным, где-то даже посредственным. И среди других юношей его возраста, высоких и поджарых, с мышцами и крепким торсом, он действительно выглядел, мягко говоря, не ахти.       Девчата смотрели на крупных мальчишек, закусывая губки, пока те павлинами ходили по залу, перекидываясь гантелями, как мячиками, или спарринговались, как породистые петухи. А Юнги, отвернувшись ото всех, чи́ркал карандашом ноты на салфетке, мыча что-то себе под нос. Его сверстники тату набивали, кича́сь и перед девочками и перед друг другом, а Юнги мечтал о другом... Он мысленно трогал пальцами тёмный лак, не ощущая под пальцами ни единой неровности, и ходил вокруг рояля, как вокруг алтаря.       И вот сейчас его Лиён сидит рядышком на пуфе, попку оттопырив, а тонкие стринги затерялись в заманчивой ложбинке. Она так тщательно наводила марафет, очерчивая красивые губы карандашом, пока он лежал и просто смотрел на неё.       Он любовался ею....       И что-то вдруг щёлкнуло в нём, загорелось, как лампочка, и она только и успела пискнуть, как он схвати её и повалил на диван, съедая всю помаду, разрушая на ухнарь все её труды.       А потом опять щёлк и пипец... Приплыли!       Там, внизу, на пол шестого , а голове полный атас и ржач на три этажа. И Юнги снова впросак попал, как салага, и должен бы чувствовать себя гадко, и кто бы в рыло ему зарядил бы!! Но!! Им хорошо, они смеются, как придурки, и кто назовёт их умными людьми??       — Давай больше не будем пытаться потрахаться, а? — Лиён смотрела на него весёлыми глазами, — Давай, а? Ну на кой хрен оно нам надо, а? — и в другой ситуации это кому-то показалось бы полнейшим аутом, оскорблением, но только не для них.       Юнги поцеловал её в густые волосы, как бы он целовал сестру, и полез в карман за телефоном.       — Послушай, что я сочинил, — он нажал на аудиозапись и по комнате полилась фортепианная музыка...       Лиён слушала молча, а Юнги, лёжа за её спиной, теребил ниточку её трусиков, с дрожью ожидая вердикта от са́мого близкого человека.       — Это... — она приподнялась на локте, и он увидел, что теперь весь мейкап ей придётся переделывать, — Юнги... — она редко называла его по имени, всё было как-то по-другому, то кошак задрипанный, то лентяй несусветный, то дебила кусок, а вот сейчас «Юнги», — Это потрясающе... — он видел её слёзы, настоящие, мокрые, как они капельками застыли на ресницах, — Мин Юнги... — она смешно вытерла личико, нанося этим ещё бо́льший урон, — Пригласишь меня на свой концерт?.. ⌛⌛⌛ 🎹🎹🎹       Помещение утихало, пока он лежал накрытый пледом, а в голове, как заевшая пластинка, проносились моменты его концерта. Он улыбнулся про себя, вспоминая, когда ему на сцену бросили лифчик, и Юнги с лёгкостью узнал его, и долго искал глазами ту самую придурошную и взбалмошную Лиён, которая в его сердце занимала огромное место вот уже очень много лет.       Он снова закрыл глаза, чувствуя полную истощённость, и память перенесла его в уголки далёкого детства, когда он, ещё трёхлетний мальчуган, ходил вокруг маминого старого пианино, которое было выше его роста. Коричневое и большое, с потёртостями по корпусу. Оно стояло в углу дневной комнаты, а над ним свисали тонкие и кручёные стебли традесканции.       И даже несмотря на его возраст, Юнги помнил, как он заворожённо смотрел на маму, на её руки смотрел, как они трогали эти клавиши, эти диезы и бемоли, и с восхищением слушал, как оттуда, из большого корпуса, исходит музыка...       Её лёгкие и изящные руки порхали, как бабочки, а маленькое сердечко мальчика впитывало в себя это волшебство. Он прикасался маленькими ручками к инструменту и чувствовал восторг, когда по спине проходили мурашки и щёки краснели, а мама хвалила его, когда он нажимал на ту же клавишу, что и она.       — У тебя хороший слух, сыночек, — тихо шептала женщина и брала его к себе на колени, и они вместе нажимали на клавиши, а маленький мальчик мечтал поскорее вырасти, чтобы сесть за пианино, и охватывать пальцами все аккорды.       Ему нравилось наблюдать, как мама терпеливо учила своих учеников, как они старательно работали, как она мягко требовала держать спину ровно, и Юнги тоже садился ровнее, представляя себя на их месте.       В младшей школе он радовался тому, что стал выше, и уже мог садиться за инструмент, с благоговением касаясь клавиш, словно это был белый нефрит.       Вот тогда мама и познакомила его с великим композитором Вольфгангом Амадеем Моцартом, и маленький Юнги сидел, сложа руки, и плакал, слушая «Концерт для фортепиано с оркестром номер 23», и в маленьком сердце зарождалась настоящая любовь... Он рос, росла и любовь к музыке и великому композитору.       Когда он был в средней школе, Юнги в своей спальне повесил на стену портрет своего кумира – простой портрет, в чёрно-белом стиле. И однажды отец зашёл к нему в комнату, сам не зная зачем, видимо сыграть роль хорошего родителя, но напоролся взглядом на странный клочок бумаги. Его настроение, по-видимому, было уже кем-то испорчено, и завести новый скандал ему не составило никакого труда.       — И давно ты начал развешивать тут портреты своих этих..? — он присмотрелся к старому образу Моцарта, — Да ещё и страшная какая! — и, не думая, что это может навредить сыну, мужчина сорвал его со стены, комкая в руке, — Чтоб я такой гадости в моём доме не видел! — рыкнул он и в комнату вошла мама, услышав громкий голос мужа.       — Что здесь происходит? — тихо спросила она и посмотрела поочерёдно и на мужа, и на сына, — Сынок..? — Юнги стоял красный и злой, не в силах сказать ни единого слова, прекрасно зная, насколько отец не любит его увлечение музыкой.       — На, полюбуйся! — Мин бросил скомканую бумагу жене, с долей брезгливости глядя на сына, — Чем твой сын тут занимается!?       — И чем..? — она развернула бумагу, непонимающе переводя взгляд с сына на мужа и обратно, — И что..? — в её глазах стояло непонимание, — Это же Моцарт, — она заметила, как у сына блеснули злые слёзы, когда отец сложил руки перед грудью.       — Моцарт!? — проскрипел он с такой неприятной интонацией, словно боялся испачкаться об это имя, — Мой сын должен расти мужиком, а не слушать и смотреть какого-то там Моцарта!       — Моцарт великий композитор, — возразил Юнги холодным тоном, и если бы не этот его тон...       — Что ты, сказал, щенок? — его совсем не удивило познание сына в музыке, а каким тоном было сказано его возражение, — Повтори, что ты сказал!? — потребовал он и коршуном навис над сыном, — Ну?! — мама содрогнулась от его рыка, но Юнги остался непоколебим, — Громче скажи мне! — и он намеренно перевернул голову к сыну, подставляя тому ухо, — Я жду! — и Юнги не заставил его долго ждать.       — Моцарт – великий композитор! — отчеканил он каждое слово, не дрогнув и не прогнувшись под тяжёлой аурой отца.       — Ах, ну да... — хмыкнул он, пережёвывая язык во рту, — А знаешь что? — едко сказал господин Мин, — Срать я хотел на этого твоего Моцарта! — ледяными глазами он смотрел на сына, требуя повиновения, — А теперь повторяй за мной!! — и он повторил свои же слова, как и сын, чеканя каждое слово, — Срать! Я! Хотел! На! Этого! Моцарта!!       — Нет... — тихо ответил Юнги, и сжал челюсти.       — Что ты сказал?! — прошипел отец, глядя в глаза сыну, — А ну-ка повтори...       — Нет! — громче сказал Юнги, глядя отцу в глаза, и в комнате, будто кнут, прогремела пощёчина, а госпожа Мин всхлипнула, закрыв рот рукой, — Моцарт великий композитор! — и даже несмотря на то, что слёзы появились в его глазах, взгляд он так и не отвёл.       — Дорого́й... — едва слышно прошептала мама, пытаясь образумить супруга и хоть как-то отвлечь их, — Он же действительно великий...       — Не надо меня учить! — зарычал Мин, прерывая жену и скалясь на сына, — Я уже сказал тебе, что ты не будешь заниматься всякой хернёй, а станешь настоящим мужиком! — госпожа Мин едва успела протиснуться между ними, только бы предотвратить ещё бо́льший скандал, и не дай бог, бо́льшее рукоприкладство, — С завтрашнего дня ты начинаешь ходить на бокс, и только попробуй мне отказаться!       С того времени их отношения вышли на новый уровень, если можно было так сказать. Они стали более, чем чужими. Отец, насколько вкладывал в сына, столько же и требовал, но требовал он больше, чем сын мог ему дать. Их разногласия касались всего: от цвета выбранной им рубашки до косого взгляда. А потом, спустя несколько лет, вопрос был поставлен ребром, и случилось то, что Юнги, не выдерживая прессинга отца и его давления, ушёл. Ушёл он к Лиён, к единственному человеку, который его понимал и принимал таким, какой он есть. 🎹🎹🎹       В дверь его гримёрной постучали.       Открыв глаза, Юнги встал, понимая, что он всё же уснул на какое-то время. Протирая лицо руками он посмотрел на время – уже было далеко за полночь, пару-тройку часов до рассвета, и нужно было ехать домой, а ехать домой, это значит вставать и идти, а его тело категорически отказывалось на какой-нибудь кипиш.       Он открыл дверь, глядя на бурлящие глаза помощницы, юной девочки, имя которой он запамятовал. Несмотря на позднее время она ободряюще улыбалась ему, только вот Юнги не мог бы разделить с ней той же радости. Она ему поклонилась, а он кивнул в ответ, проклиная больную спину, надеясь, что она не обидится.       — Вас там ждут, Юнги-щи, — прощебетала она воробушком, — У сцены, — и упорхнула лёгкой походкой, а Юнги, глядя ей вслед, позавидовал её молодости, хотя и ему вроде бы не полтинник, а только тридцатка.       На него снова накатило то знакомое предчувствие, поднимая волосы на руках, когда он, ещё днём вышагивал по длинному коридору, поправляя микрофон, а за ним, как сви́та, шла целая процессия из стаффа. Сейчас он шёл в одиночестве, но его по-прежнему не отпускало это чувство эйфории, смешанное с усталостью.       Выйдя из-за кулис, он зажмурился, когда откуда-то появился яркий свет, которому предшествовал громкий скрежет рубильника. Он осмотрелся, и... Улыбнулся... Пауза затягивалась, а Юнги смотрел, как за его роялем сидела Лиён. На ней было безупречное концертное платье синего цвета, красиво оттенявшее её нежную кожу, а чёрные волосы свободным каскадом ниспадали по спине. Она выглядела, как невеста, хотя какая из неё может быть невеста? Ну если только для другого, чему Юнги будет безумно рад.       Переминаясь с ноги на ногу, он слушал эту неподъёмную тишину, а потом сглотнул слюну и накрыл рот рукой, когда зазвучали первые ноты двадцать третьей симфонии...       Музыка лилась несмелыми аккордами, наполняя всё пространство каким-то особым волшебством. Юнги повёл бровью, когда Лиён ошиблась, но она быстро исправилась, и он заметил, как она всматривалась в партитуру, читая сложные знаки.       И в его груди что-то вспыхнуло...       Такое маленькое и неуловимое чувство, такое, казалось бы, незаметное, но все же сбивавшее дыхание ощущение.       Он оглянулся вокруг, пытаясь понять, откуда такое волнение его вдруг накрыло, но лучи прожектора не дали ему такой возможности, и он снова повернулся, глядя, как Лиён старательно выводит последние ноты.       — Ты умеешь меня удивлять, — его голос казался ещё ниже, или это просто сказывалось волнение и усталость, — И издеваться ты тоже умеешь, — он засмеялся, вытаскивая из кармана её лифчик, тот самый; он и сам не знал, зачем взял его с собой, он не знал, увидит ли он ещё Лиён сегодня, но ему показалось это правильным.       — Ты нашёл мою туфельку? — девушка развернулась корпусом к другу, снимая бретельки тонкого платья, и Юнги засмеялся, — Ну да, — закивала она головой, смешно корча милое личико и закатывая глазки, — На туфельку это не похоже, а вот на шапочку для близнецов самое то! — он бросил ей её вещь, как бы забросил баскетбольный мяч в сетку, и она легко поймала бюстгальтер, рассматривая его, — Надеюсь ты его не примерял на себя, а то я ещё не то подумаю! — она встала, оставляя его на рояле, и это смотрелось весьма забавно и кокетливо, — И я надеюсь, что ты простишь мне мои огрехи, — она глянула на рояль, — Ему, наверное, досталось от меня, бедняжке, — Юнги подошёл и просто обнял свою лучшую подругу, — Это пипец, как трудно учить твоего Моцарта! — Лиён засмеялась звонко, когда Юнги поднял её на руки и закружил вокруг себя.       — Потанцуй со мной, — предложил он ей, прижимая к себе тонкое тело, и девушка просто положила голову ему на плечо, и вдруг, откуда-то из-за кулис, зазвучала музыка, и Юнги понял, что Лиён, эта чертовка, с кем-то сговорилась, и он хлопнул её по попе, — Спасибо... — шепнул он ей, целу́я ушную раковину, — Мне это нужно было...       — Я знаю, — ответила она в том же тоне, — Ведь ты мой самый лучший друг... — Юнги услышал, как она всхлипнула, едва слышно, но он это услышал, и в груди опять защемило, — Ты моя кость в горле, которая даёт мне силы, — между ними воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием их ног по полу и каким-то незначительным шёпотом за сценой, в сопровождении с приятной мелодией.       Тягучая музыка идеально подходила для того, чтобы неспеша покачиваться в её ритме, забывая обо всём, кроме этого размеренного ритма. Но похоже, что Юнги вошёл в ражь, и, несмотря на медленный темп танца, он развернул Лиён, и она громко засмеялась, мило прихрюкивая, когда Юнги, в пируэте, опустил её едва ли не до пола. Девушка обернулась, глядя, как её длинные волосы коснулись пола.       — Ты сумасшедший! — крикнула она, и её крик эхом разошёлся, путаясь в сводах огромного зала, — Ты в курсе, что это наш первый с тобой танец? — Юнги посмотрел ей в глаза, оглаживая точёную скуку.       Она была такая же, как и много-много лет назад, когда ему было четырнадцать, а ей семнадцать... Сейчас на него смотрела красивая девушка, обволакивая своей красотой и роскошью, взглядом лаская са́мого дорогого ей человека.       — Ты не изменился с той са́мой поры, — она словно читала его мысли, оглаживая лицо, — Такой же пацан, только одежда стала дороже и взгляд поменялся, — он снова рассмеялся, целу́я её в щёку.       Юнги развернул её ещё раз в красивом пируэте, и в зале раздались аплодисменты. Он опешил сначала, а потом посмотрел на Лиён, и в её взгляде он не увидел удивления, а скорее наоборот – для неё это было ожидаемо,       — Юнги... — опять «Юнги», и в его сердце забилось то самое чувство, шестое наверное, когда он снова стал всматриваться в темноту.       Лиён хотела взять его за руку, успокоить, но дви́жимый чем-то, Юнги подошёл к краю сцены, и внезапно, или же опять ожидаемо, туда переместился и луч прожектора, и Юнги увидел...       В середине зала, где-то на пятом или шестом ряду, стояли его родители. Отец хлопал в ладоши, а мама, как обычно, стояла рядышком, такая красивая и аккуратная, как статуэточка. На её лице Юнги увидел слёзы, вот только больно от них не было... В нём будто зажглось что-то, будто фейерверками по венам забрызгала кровь, когда он увидел её яркую улыбку.       Отец пошёл первым, стараясь не потерять зрительный контакт с сыном, а мама шла за ним сразу, осторожно держась за перила впередистоящих мест. Юнги не мог поверить и глянул на Лиён, пытаясь остудить раскалённые мысли.       — Это ты..? — спросил он шёпотом, — Ты их пригласила? — в ответ она пожала плечами, а потом улыбнулась, и сердце Юнги встрепенулось, когда она сказала едва тихо, — Нет... Они сами захотели... Твой отец захотел...       Юнги ждал.       Он ждал и боялся.       Да, он достаточно взрослый человек, он весьма обеспеченный, он известный исполнитель, которого любит и боготворит публика. Он имеет свой собственный дом, роскошный и уютный, его золотые карты не имеют лимита, он Амбассадор бренда «Valentino», господи.... Ну о чём ещё можно мечтать?!       Но сейчас в его животе назревал ураган, наводя жуткую панику, и страхом заволокло сознание.       С замиранием сердца Юнги смотрел, как его отец, господин Мин, этот импозантный мужчина, поднимался по ступенькам, а внутренний ребёнок, всё ещё находящийся где-то в уголках его памяти, тот самый мальчишка трёх лет отроду, прижимался к маминому пианино, и не мог прекратить смотреть на отца, боясь пошевелиться. Взрослый Юнги не отводил взгляд от отца, пока маленький мальчик искал мамину поддержку, и...       — Моцарт! — огласился господин Мин, высматривая кого-то под куполом, и поднял руки вверх, выходя на сцену, — Мо-оца-арт! — крикнул он громче и его голос эхом разнёсся по пустоте, — Ты, тот самый говнюк, сводящий меня с ума столько лет! — он голосил свою тираду куда-то вверх, надеясь, что оттуда великий Вольфганг услышит его, и повертит пальцем у виска, а потом засмеётся, и скажет на своём языке, «Как зыбко наше счастье... Как слеп и наивен тот, Кто полагает себя хозяином своей судьбы, или дара... Человек лишь проводник чьей-то воли...»       — Ладно, — он махнул рукой туда же, вверх, кивая головой, — Ты выиграл!! Я признаю́! — все присутствующие ошалело смотрели это представление одного актёра, — Ты, Моцарт!? Ты великий композитор, мать твою! — и в этот момент Юнги открыл рот, не веря ни своим глазам, ни своим ушам, — Ты меня услышал, Моцарт? — Мин всё ещё смотрел наверх, а потом глянул и на сына, задавая ему тот же вопрос, — А ты меня услышал?! — на что Юнги отрицательно покачал головой.       — Я не слышу тебя, отец, — сказал он негромко, хотя в этой тишине его было прекрасно слышно.       — Так, погоди-ка, — отец поднялся ещё на одну ступеней выше, говоря ещё громче, — Моцарт – великий композитор! — уперев руки в бока, он принял выжидательную позицию, мол, «Ну и как?!», но...       — Я всё ещё плохо слышу тебя, отец! — сказал ему сын, уже не скрывая улыбку, а господин Мин, закатив глаза, вышел на середину сцены, воздев руки вверх, полностью принимая своё поражение, — Меня хорошо слышно?! — его громкий голос, кажется, слышали все, и он, для пущей уверенности, взял микрофон, постучав по нему, и заорал, что было силы, — Моцарт, который загнал мне в задницу кувалду по самый пуп!! — он набрал больше воздуха в лёгкие, — Этот фраер, который достал меня по самое не́куда, этот Моцарт! — он ударил себя в грудь, — Ве-ли-кий, мать его, ком-по-зи-то-о-ор!!! — на последнем слоге он перегнулся, едва ли не пополам, переводя дух, и поднявшись, глянул на сына, — И не говори мне, что ты меня не услышал! — он бы ещё строил из себя строгого родителя, он бы говорил ещё что-то, но замер на месте, когда Юнги смотрел на него слезливыми глазами, — Сынок... — прошептал господин Мин, и мама заплакала, прижимая платочек к глазам, когда двое самых близких людей подошли друг к другу и обнялись...       Они не просто обнимались...       Они молча проживали те тяжёлые моменты, прощая друг друга за свои ошибки и поступки. Они заново учились жить вместе, они познавали друг друга...       — Милый..? — прошептала госпожа Мин, — Ты мой герой... — она положила руку на его плечо, струшивая оттуда невидимые пылинки, — И я очень горжусь тобой! — муж глянул на неё благодарно, но в её глазах загорелись озорные огоньки, — А скажи-ка мне, дорогой... — он глянул на неё вопросительно, — Ты действительно любишь этого... Как его?.. — она, якобы, пыталась вспомнить имя какого-то человека, — Ах да... Моцарта? — и тут же засмеялась, когда её супруг загорелся по-новой.       — Люблю ли я его?! — он хмыкнул так громко, едва не закашлявшись, — Я его обожаю!? — крикнул он, уже подстраиваясь под общее настроение, — Я готов его на руках носить, если придётся!       — Не придётся, дорого́й, — успокоила его супруга, — Он давно похоронен!       — Тогда я его откопаю, если нужно будет! — орёт, хорохорится, а сам смотрит, как Юнги улыбается, и Мин пошёл вперёд, обнимая взрослого сына, пока две женщины шли сзади, с улыбками глядя на отца и сына.       — Вы думаете, у них всё получится? — тихо спросила Лиён у госпожи Мин.       — А куда они денутся? — хитренько улыбнулась женщина, — Это наши женские хитрости, и их нужно умело использовать!       — Ой, а меня нау́чите? — шепнула девушка, глядя на красивую женщину, и они, взявшись под ручки, как лучшие подружки, пошли быстрее за мужчинами, которые уже покидали помещение.       Всё затихло, занавес давно опущен был, хотя там и за́навеса-то и не было, и несколько уборщиков заканчивали свою работу, встречая новый день и щурясь от первых лучей восходящего солнца... 🎹🎹🎹