VIII

Я закрыла за собой дверцу машины, и холодный воздух ударил в лицо. Илай поехал прочь — плавно, без спешки, будто у него не было ни малейшей причины задерживаться. Но что-то не сходилось. Я чувствовала это. Словно заноза под ногтем: не видно, но боль даёт о себе знать Будь начеку, — тихо шепнул голос внутри. Голос, в котором я безошибочно узнавала отца. Папа был мастером паранойи — с научной точностью. Он не верил людям. Неважно, насколько привлекателен Илай. Неважно, как гармонично он сидит за рулём, как у него ложатся на лоб редкие пряди чёрных волос, как спокойно он держит себя. Всё это — шум. Внешняя обёртка. Мне интереснее — что внутри. И пока он не раскроется… я буду наблюдать. Я шагала по коридору, и мысли кувыркались одна за другой. Почему папа не хотел возвращаться в Бейкон Хиллз? Почему в его голосе появлялась сдержанная тревога, когда он говорил об этом городе? Что случилось здесь такого, чего он не смог забыть даже спустя столько лет? Может, бабушка Нат знает. Хотя, зная её — она начнёт печь пироги, как только заподозрит, что я о чём-то догадываюсь. Сливочный, с орехами. Яблочный с корицей. Шоколадный. У неё всегда стратегия одна: закидать заботой, накормить до отвала и быстро слить информацию отцу. Шпионка из бабушки — никакая. Погружённая в мысли, я не заметила, как оказалась у кабинета директора. Маленькая табличка на двери, потёртая ручка и слабый запах пыли от тетрадей, что лежали у стены. Я постучала, вдохнула и вошла. Комната встретила меня мягким светом, шелестом бумаги и ароматом кофе. За столом сидела женщина — пухленькая, с короткими седыми волосами, уложенными в строгий каре. Очки на переносице, аккуратные серьги в ушах в форме винтажных жемчужин. Рядом с ней стояла стопка форм, конвертов и керамическая кружка с надписью «Учителя — как кофе. Без них всё разваливается». Она подняла глаза от бумаг и улыбнулась. — О, дорогая, заходи. Она сняла очки и прищурилась, всматриваясь. Я отдала ей свои документы. Быстро просмотрев их она взглянула на меня. — Стилински? Прости, милая, ты внучка шерифа Стилински? Я кивнула, и её лицо сразу расплылось в ностальгической улыбке. — Ох, сколько же неприятностей принес школе твой отец вместе со Скоттом. — Она коротко рассмеялась, тряхнув головой, — весь город до сих пор помнит, как они чуть не взорвали кабинет химии. Я заметила табличку на её столе: Мардж Хеннесси. — Тренер будет в восторге, — продолжила она с притворным вздохом. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату зашла девушка. Её шаги были быстрыми, но не торопливыми — точно выверенными. На ней был синий джемпер без единой складки, выглаженные брюки, лоферы начищены до блеска. Волосы — в идеальном пучке. Ни одной выбившейся пряди. Тип человека, который ещё в детском саду записывался на дежурство у раковины и делал это с удовольствием. — Это Джейн, — представила её Мардж. — Наш президент школы. Она покажет тебе всё, чтобы ты не потерялась. Мардж улыбнулась так тепло, как будто представляла мне свою собственную дочь. — Наша гордость. — Прошу вас, миссис Хеннесси, —она улыбнулось, но голос остался ровным. Затем Джейн обернулась ко мне. — Приятно познакомиться! Я так понимаю ты Катерина?- спросила Джейн, протянув мне руку. — Привет, можно просто Китти — ответила я, пожимая её ладонь. Холодная, уверенная, будто даже рукопожатие у неё отрепетировано. Я снова бросила взгляд на Мардж. Она уже рылась в ящике стола, вытаскивая для меня папку с расписанием. Мы вышли из кабинета, и тишина коридора встретила нас, как выдох после разговора. Полы блестели — недавно натёртые, как всё в этой школе: упорядоченное, чистое, будто мир здесь держится на аккуратности и самодисциплине. — Придётся привыкнуть к маршрутам, — начала Джейн, — Школа не такая большая, как кажется. Но запутаться всё же можно. Она была ниже меня, но шла с такой уверенностью, будто здесь всё принадлежало ей: стены, расписание звонков, даже воздух между шкафчиками. Джейн шагала быстро, почти маршировала, а я едва поспевала, чувствуя себя немного неуместно в её идеально организованном мире. Мы прошли мимо тёмной двери с табличкой «Музыкальный класс». Сквозь неё доносились фальшивые ноты саксофона, и кто-то тихо напевал под нос. Затем — библиотека. Огромные окна, деревянные стеллажи и библиотекарь с косичкой, что складывала книги в идеальную стопку. — Здесь ты найдёшь Wi-Fi, старые тесты и тишину. Это святая святых. Не смей есть в библиотеке — мистер Хадсон один раз поймал девочку с жвачкой, и с тех пор у него тик на левом глазу. Мы шли дальше, и я чувствовала, как здание оживает: голоса за дверями классов, стук мела по доске, тихие шорохи перемещающихся людей. Школа дышала. Жила своей жизнью, в которую мне теперь предстояло встроиться. — А это — тренажёрный зал. Здесь тренируются школьная команда по лакроссу. Я мельком заглянула внутрь. Просторный, с резким запахом резины и пота. На лавке у стены сидели двое парней — один с забинтованной рукой, другой в форме команды школы. Тебе нравится эта школа? — спросила я, чтобы не идти в тишине. — Это не важно, — ответила она, не задумываясь. — Важно, как она выглядит в моём портфолио. Она бросила на меня быстрый взгляд: изучающий, взвешивающий. — Я подаю документы в Йель. Ещё Гарвард, Колумбия. Родители настаивают на Пенне, но это не моё. В её голосе звучала стальная уверенность. Не мечты — план. Стратегия, выверенная по годам, кредитам и стипендиям. — Значит, ты уже решила, кем хочешь быть? — спросила я. — Я собираюсь стать федеральным прокурором. Или судьёй. Если не сверну в политику, конечно. Она говорила это так, будто заранее знала — у неё всё получится. Не потому что повезёт. А потому что иначе не может быть. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и этот звук эхом отозвался между шкафчиками. — Главное, что тебе нужно знать, — сказала Джейн, не глядя на меня, — здесь каждый знает каждого. Мы свернули за угол, и я услышала, как её каблуки чётко отстукивают по линолеуму. Ритм уверенности. Властности. Контроля. — Так что новенькая, выходящая из машины Хейла, — она бросила взгляд в сторону окна, будто видела отражение этого момента, — слух разошёлся быстрее, чем ты дошла до кабинета директора. Я непроизвольно остановилась. На полшага. Почти незаметно — но она, конечно, заметила. — Наши отцы дружат. Не более, — ответила я, и голос мой вышел тише, чем я собиралась. — Понятно, — Джейн кивнула, мельком глянув на меня через плечо. Снова шагнула вперёд, но замерла. Пауза повисла между нами — неуверенная, странно личная. Будто она боролась с собой: говорить или нет. — Слушай, — сказала она, обернувшись и быстро оглядев коридор, — меня это не касается, правда. Но я бы не советовала тебе связываться с Хейлом. Я застыла. Не от слов — от тона. Он был слишком серьёзным. Лишённым школьных пересудов или мимолётного интереса. Она смотрела прямо в глаза. Её взгляд был твёрдым, но в нём не было осуждения. Только тревога. И искренность. Такая глубокая, что она будто плескалась в её зрачках, вырываясь за края, слишком яркая, чтобы быть притворной. — Что ты имеешь в виду? — спросила я. Мои ладони немного вспотели, и сердце стучало не от страха, а от того чувства, которое я так хорошо знала. Чутьё. Оно шевельнулось во мне, как спящий зверь. С ним что-то не так. — Это, наверное, прозвучит глупо, — сказала Джейн спокойно, но я уловила в её голосе лёгкую натянутость, словно каждое слово давалось ей труднее, чем хотелось показать. — Илай... умеет производить впечатление, — продолжила она, взглянув куда-то мимо меня. — Капитан команды по лакроссу. Красив, как грех. Достаточно умен, чтобы знать об этом. И, что хуже всего... умеет это использовать. Она замолчала, будто выбирая, стоит ли говорить дальше. Шорох проходящих мимо учеников заполнил паузу. — Что ты хочешь сказать? — спросила я осторожно. Джейн бросила на меня короткий взгляд — изучающий, будто решала, можно ли мне доверять. Потом слегка пожала плечами, как бы обесценивая собственные слова: — Просто... здесь важно помнить, что первое впечатление редко бывает полным. Особенно с теми, кого все привыкли считать безупречными. Она аккуратно поправила несуществующую складку на брюках и добавила, уже чуть жёстче, в том ровном тоне, которым отвечают на контрольных: — Ты не выглядишь наивной, Китти. Вот и не будь ею. Я кивнула, но внутри всё уже дрожало от тревоги. Слова Джейн словно маленькие иголки зацепились за мои мысли. Она ничего не сказала прямо. Но я услышала главное. Илай Хейл не тот, кем хочет казаться. Мы снова двинулись по коридору. Джейн не добавила больше ни слова, но я почувствовала, как между нами появилось понимание.  Мы подошли к последнему повороту. Сквозь стеклянные двери впереди уже виднелось внутреннее школьное кафе — круглый зал с мягкими диванами, автоматами с закусками и столиками для тех, кто не выносит столовую. — После шестого урока сюда сбегаются все, — сказала Джейн, остановившись у широких стеклянных дверей, ведущих в просторный холл. — Здесь собираются слухи, разбиваются сердца, решаются судьбы балов и школьных спектаклей. Её голос звучал легко, почти беззаботно — словно того странного, настороженного разговора у спортзала и не было вовсе. Я замедлила шаг, украдкой бросив на неё взгляд. Ещё минуту назад её глаза были серьёзными, почти тревожными. А теперь — лишь лёгкая, отработанная улыбка. Ровный, уверенный тон. Как будто она щёлкнула внутренним переключателем и вернулась к своей привычной роли: проводника, отличницы, идеальной президентки школы. Слова слетали с её губ так естественно, что на секунду я усомнилась: может, мне всё это показалось? Может, предупреждение было просто вежливым советом, не стоящим внимания? Но что-то в той быстрой смене масок заставило меня насторожиться ещё больше. Внутри холла кипела жизнь. Кто-то смеялся, обнимая подругу. Кто-то сидел, уткнувшись в телефон. Пара ребят спорила, размахивая листами бумаги. Джейн повернулась ко мне и протянула листок: — Твоё расписание. Начнёшь с английского. Пятый кабинет. Классная учительница, любит устраивать дебаты и раздаёт мармеладки за участие. Я поблагодарила Джейн, убрала расписание в рюкзак и направилась в сторону кабинета. Пятый... Прямо по коридору и налево. Ладно, справлюсь. Школа казалась одновременно слишком большой и слишком тесной. Коридоры были широкими, но всё равно казались забитыми: кто-то стоял у шкафчиков, кто-то сидел на полу с ноутбуками, кто-то перешёптывался, бросая на меня косые взгляды. Новенькая. Та самая, которая вышла из машины Хейла. Слухи здесь действительно распространялись быстрее света. Я втянула воздух, стараясь не реагировать. Надо было сосредоточиться. Найти пятый кабинет. Справиться с первым уроком. Когда я вошла в класс, внутри уже сидело несколько учеников. Кто-то переговаривался, кто-то что-то дописывал в тетрадях. Миссис Беннет — невысокая женщина лет сорока с короткими рыжеватыми волосами — стояла у доски и чертила на ней схему, когда я подошла к ней.  — Ты, должно быть, Катерина Стилински, — сказала она, заметив меня.  — Садись на любое свободное песто.  Я кивнула и прошла между парт. Чужие взгляды не мешали — я почти не замечала их. Распаковала тетрадь, ручку, мельком окинула взглядом одноклассников.  — Сегодня мы будем обсуждать «451 градус по Фаренгейту», — объявила мисс Беннет с лёгкой улыбкой. — Брэдбери предупреждал нас о мире, в котором знания уничтожаются не столько цензурой, сколько безразличием. Кто хочет начать? На секунду в классе повисло молчание. И тут, где-то сбоку от меня, раздался голос — низкий, спокойный, слишком знакомый. — Это не про свободу. Я вздрогнула и медленно повернулась. Конечно. Илай. Как давно он здесь был? Почему я не заметила? Он сидел небрежно, откинувшись на спинку стула, и даже не удостоил меня взглядом, продолжая говорить так, словно его мнение — нечто само собой разумеющееся: — Это про выбор. Люди сами отказываются от мыслей. От книг. От свободы. Потому что это проще. Я почувствовала, как внутри что-то дернулось. В его голосе не было ни страсти, ни вызова — только холодная уверенность. И этого оказалось достаточно, чтобы я не смогла промолчать. — Ты правда веришь, что люди добровольно выбирают не думать? — спросила я, поворачиваясь всем корпусом. — Монтэг выбирает сопротивление. Он идёт против. Илай наконец повернул голову. Наши взгляды встретились. Глаза. Голубые. Холодные. Точные, как выстрел. В них не было ни удивления, ни раздражения. Только спокойная, почти лениво-расчётливая оценка. — Монтэг — исключение, — сказал он. — Он — сбой системы. Он пошёл против, потому что потерял всё. Не потому что был свободен. — Но именно это делает его человеком, — парировала я. — Когда у тебя ничего не остаётся, выбор — единственное, что у тебя есть. Класс зашептался. Пару человек тихо захихикали. Миссис Беннет хлопнула в ладоши: — Отлично, — сказала мисс Беннет, голос у неё был светлый, как солнечный луч сквозь пыль в воздухе. — Мы только начали, а уже спорим о свободе воли и цене человеческого сознания. Прекрасно. Кто ещё хочет высказаться? — Он не был героем, — сказал парень с задней парты, подняв руку, но потом, увлёкшись, заговорил без приглашения. — Он просто... устал. Устал быть глухим, слепым, немым. Ему стало больно. — Это и делает его героем, — кто-то возразил ему. — В мире, где боль притуплена, а выбор подменён привычкой, — тот, кто чувствует и идёт против, уже герой. — А может, Монтэг — это предупреждение, — подал голос парень с первой парты. Он развалился на стуле, закинув руки за голову. — Типа, вот что происходит, когда ты начинаешь задавать вопросы. Всё рушится. Дом. Работа. Семья. Система. Может, Брэдбери хотел сказать: не лезь куда не просят? — Тогда зачем он дал нам эту книгу? — спросила я. — Чтобы мы не задавали вопросов? Или чтобы мы понимали, как важно их задавать? — Вопросы не делают тебя свободным, — Илай говорил медленно, почти лениво, но в каждом слове чувствовалась скрытая энергия, как в хищнике перед прыжком. — Они делают тебя мишенью. Мир не любит тех, кто спрашивает. — Может, — сказала я. — Но именно те, кто спрашивает, и двигают его вперёд. — Или ломают, — отрезал он. Миссис Беннет поднялась с места, в глазах — азарт. — Это и есть настоящая литература, — проговорила она. — Не текст, а поле боя. Вы не обязаны соглашаться. Вы обязаны чувствовать. И с этими словами она повернулась к доске и мелом написала: "Кто мы без выбора?" — Ответьте на этот вопрос в следующем эссе, — добавила она улыбнувшись, а через секунду прозвенел звонок. Я спешила убрать книги в рюкзак, когда услышала, как кто-то приблизился. Не Илай — шаги были лёгкими, почти нерешительными. — Привет, — раздался голос. Я подняла глаза. Передо мной стоял парень с растрёпанными светлыми волосами и доброй, чуть смущённой улыбкой. Я сразу узнала его — он тоже участвовал в дебатах, кажется, как раз тот, кто говорил про желание знать больше. — Интересный спор, — сказал он, немного запыхавшись, будто догонял меня. — Ты права насчёт выбора. Не каждый отважится. Я удивлённо моргнула. Откровенно говоря, я не любитель почитать на досуге. Мне просто повезло, что именно эту книгу мы когда-то читали с мамой. — Спасибо, — коротко ответила я, застёгивая рюкзак. Парень протянул руку: — Тоби. Тоби Линч. — Китти, — пожала я его ладонь. — Я знаю, — усмехнулся он. — Здесь все уже знают. Он понизил голос, конспиративно наклонившись ближе: — Говорят, ты приехала вместе с Илаем Хейлом. Я внутренне поморщилась. Конечно. Как же иначе. — Слухи растут быстрее, чем плесень, — буркнула я, пытаясь сохранить невозмутимость. — На самом деле всё скучно. Наши отцы дружат. Вот и всё. Тоби кивнул, словно понимая больше, чем я ожидала.  — Ну, знаешь... — он на секунду замялся, почесал затылок, — даже если бы это было что-то большее, всем здесь просто нужно о чём-то говорить. Новенькие — горячая тема. Особенно если они дерзят Хейлу на английском. Я вздохнула. Стоило признать — я уже тысячу раз пожалела, что приняла предложение доехать с Илаем. В старых городах, куда мы переезжали с отцом, было проще. Меня редко сразу замечали. Я могла несколько недель растворяться в стенах, наблюдать, изучать. Привыкать. А теперь — в центре внимания, которого совершенно не хотелось. — Слушай, не переживай, — сказал Тоби, будто читая мои мысли. — Через пару дней все уже забудут об этом. Появится новая драма и всем уже будет все равно на новенькую. Так всегда бывает. — Звучит обнадёживающе, — криво улыбнулась я. — Кстати, — Тоби махнул рукой куда-то за моё плечо, мельком бросив взгляд на шумный поток учеников, заполнивших коридор. — Хочешь, позже познакомлю тебя с ребятами? Мы обычно собираемся за столами во дворе во время обеда. Ничего официального — просто болтаем, отдыхаем. Без всяких понтов. Я колебалась. Часть меня мечтала как можно быстрее добраться до дома, запереться в лофте и проваляться в тишине до утра. Но другая часть... та, которая устала быть невидимкой, устала начинать всё заново в каждом новом городе... Эта часть заставила меня медленно кивнуть. — Было бы здорово. Спасибо. Тоби улыбнулся — тепло, по-настоящему — и махнул рукой в сторону лестницы: — Ладно, увидимся на обеде,- Тоби легко подмигнул и, вскинув рюкзак на плечо, растаял в толпе, оставив за собой странное ощущение лёгкости. Я поправила ремешок рюкзака и выдохнула. Экономика. Потом история. Потом обед. Экономика прошла, как в тумане. Учитель, мистер Ларсен, оказался высоким, седовласым мужчиной с лёгким акцентом и страстью к сложным графикам. Он начал с разбора, почему спрос и предложение — это, цитирую, "сердцебиение цивилизации", и на доске уже в первые десять минут выросли целые леса кривых. Я старательно делала записи, но не могла избавиться от навязчивого ощущения чуждости.В этом классе я снова была "новенькой", снова — невидимой. Когда прозвенел звонок, я вздохнула с облегчением. История оказалась более оживлённой. Миссис Дэвис — невысокая женщина в ярком зелёном пиджаке — обожала устраивать обсуждения. Она запустила тему гражданской войны, и класс зашевелился, перебрасываясь репликами, шутками, споря о мотивах генералов и судьбе юга. — А как насчёт того, что история пишется победителями? — вдруг услышала я знакомый голос — и обернулась. Тоби. Он сидел в ряду напротив, помахал мне ручкой. Я улыбнулась в ответ, почти автоматически. Неловко, осторожно, но всё же. Это было странное, тихое облегчение — увидеть знакомое лицо, хотя бы одно. Всё ещё чужая. Но чуть меньше одна. Когда прозвенел звонок, я быстро собрала вещи. Испанский был через час, а между ними — долгожданный обед. Толпа учеников хлынула в коридоры, кто-то уже бежал на улицу, кто-то нёс подносы со столовой едой. Я выдохнула, перехватила лямку рюкзака покрепче и направилась к дверям, ведущим во двор. Только я перешагнула порог, как из толпы вынырнул Тоби. — Эй, новенькая, сюда! — позвал он, подхватывая меня за локоть, словно боясь, что я передумаю и сбегу. — Пошли, познакомлю тебя с нашими. Мы пробирались сквозь гудящую толпу студентов, мимо курток, рюкзаков, лотков с едой. Двор за школой представлял собой несколько столов под широкими деревьями, чьи кроны создавали мягкую тень. За одним из столиков сидела разношёрстная компания: высокая азиатка с короткой стрижкой, парень в вязаной шапке, худенькая девочка с ярко-зелёными тенями на веках и уже знакомая мне Джейн. — Это Лина, Джейн, Зак и Мэдди, — представил их Тоби. — Ребята, это Китти. Я не успела ничего сказать, как меня уже осыпали улыбками и кивками. — Ну что, как твой первый день?- начала Джейн, она мягко улыбнулась мне. — В целом, неплохо. — О, про английский расскажи! — встрепенулся Тоби, ухмыляясь. — Она, между прочим, устроила жаркий спор насчёт «451 градуса по Фаренгейту». Он явно наслаждался моментом. Я смущённо опустила глаза на свой поднос, чувствуя, как щеки заливает тепло. — Ну... просто высказала своё мнение, — пробормотала я. Я не знала, как реагировать. Смех за столом был не злой — скорее одобрительный, тёплый. Не осуждение. Признание. — Мы с тобой, кстати, на экономику ходим вместе, — сказал Зак, откинувшись на скамейку и указывая на меня вилкой с остатками мак-н-чиза. — О, круто. У тебя случайно нет конспектов за прошлый семестр? Я, честно говоря, полное разочарование в экономике, — призналась я, не скрывая гримасы. — Не спасёт, — вмешался Тоби с ухмылкой. — У нас теперь новый препод. Мистер Ларсен. Он театрально закатил глаза. — Раньше экономику вел тренер нашей команды. Но потом он внезапно решил, что будет “полностью фокусироваться на лакроссе”. Перевод: ему надоело притворяться, что он понимает, что такое амортизация. — И слава богу, — подхватила Джейн. — Он в экономике понимал ровно столько же, сколько я в квантовой физике. Я фыркнула от смеха. И в первый раз за этот бесконечно долгий день почувствовала, как напряжение уходит.  Разговор шёл легко. Перебрасывались репликами, поддразнивали друг друга. Как будто я здесь давно. Как будто я не новенькая. — А ты откуда? — вдруг спросила Мэдди. Она сидела напротив, аккуратно размешивая йогурт уже несколько минут, так и не притронувшись к нему. Голос её был тихим, немного рассеянным. — Из Бирмингема, — ответила я. — Там нормально. Спокойно, не очень большой город. — Ну, тогда тебе точно понравится здесь, — сказал Тоби, подмигнув. — У нас тоже тихо. Иногда чересчур, если честно. Но тут хорошие люди. — Большинство, — вставил Зак, хмыкнув. — Но держись подальше от столика с Рэйем и Ко. У них вечный кастинг на роль главных героев в местной версии “Сплетницы”. — Подтверждаю, — Джейн усмехнулась, надкусывая яблоко. — Я в школьном совете — знаю, кто где сколько драм за неделю устроил. — Психолог в кабинете 212, если что, — добавил Тоби, нарочито серьёзным тоном, и все рассмеялись. Я улыбнулась. Первый день в новой школе — и я сижу за столом, ем обед с почти незнакомыми ребятами и не хочу исчезнуть. Уже что-то.  Обед пролетел незаметно в шутках, историях о школе и планах на ближайшие выходные. Когда раздался звонок, все нехотя поднялись, собирая рюкзаки. — Мы, кстати, по вечерам иногда собираемся у Лины в подвале, если хочешь заглядывай, — сказал Тоби, поднимаясь со скамейки и закидывая рюкзак на плечо. — Дом найдёшь сразу, синяя крыша, прямо возле закусочной "Grill & Go". — Спасибо, Тоби. Я попробую, но ничего не обещаю, — улыбнулась я. И правда не знала, решусь ли. Но было приятно, что меня позвали. Он кивнул, довольный. Тоби был искренне милым. Простым. Тёплым. Я была ему благодарна — за лёгкость, за то, что подсадил к их столику, за то, что не сделал из моего "новенького статуса" цирк. И вдруг я почувствовала это. Почти физически.В груди — как будто кто-то зажал сердце в кулак.Я подняла глаза — и встретилась с ним. Илай. Он сидел за другим столом, чуть поодаль. Не улыбался. Не отворачивался. Просто смотрел. Не взгляд — приговор. Холодный, пристальный. Будто через стекло лаборатории. Я — объект. Он — исследователь. Моя спина будто пронзилась ледяной иглой. Словно я внезапно осталась без кожи. Голая. Уязвимая. Я даже не моргнула, просто вырвала взгляд из этого странного поединка. Не смотри на меня. Пожалуйста, не смотри. Испанский прошёл спокойно, почти отстранённо. Класс был уютным, с яркими плакатами на стенах — схемы спряжения, глаголы, картинки с мексиканскими и испанскими блюдами. Сеньора Понсе оказалась женщиной лет пятидесяти, с мягким голосом и строгими глазами. У неё была идеальная осанка и идеальный акцент. —Я закрыла за собой дверцу машины, и холодный воздух ударил в лицо. Илай поехал прочь — плавно, без спешки, будто у него не было ни малейшей причины задерживаться. Но что-то не сходилось. Я чувствовала это. Словно заноза под ногтем: не видно, но боль даёт о себе знать Будь начеку, — тихо шепнул голос внутри. Голос, в котором я безошибочно узнавала отца. Папа был мастером паранойи — с научной точностью. Он не верил людям. Неважно, насколько привлекателен Илай. Неважно, как гармонично он сидит за рулём, как у него ложатся на лоб редкие пряди чёрных волос, как спокойно он держит себя. Всё это — шум. Внешняя обёртка. Мне интереснее — что внутри. И пока он не раскроется… я буду наблюдать. Я шагала по коридору, и мысли кувыркались одна за другой. Почему папа не хотел возвращаться в Бейкон Хиллз? Почему в его голосе появлялась сдержанная тревога, когда он говорил об этом городе? Что случилось здесь такого, чего он не смог забыть даже спустя столько лет? Может, бабушка Нат знает. Хотя, зная её — она начнёт печь пироги, как только заподозрит, что я о чём-то догадываюсь. Сливочный, с орехами. Яблочный с корицей. Шоколадный. У неё всегда стратегия одна: закидать заботой, накормить до отвала и быстро слить информацию отцу. Шпионка из бабушки — никакая. Погружённая в мысли, я не заметила, как оказалась у кабинета директора. Маленькая табличка на двери, потёртая ручка и слабый запах пыли от тетрадей, что лежали у стены. Я постучала, вдохнула и вошла. Комната встретила меня мягким светом, шелестом бумаги и ароматом кофе. За столом сидела женщина — пухленькая, с короткими седыми волосами, уложенными в строгий каре. Очки на переносице, аккуратные серьги в ушах в форме винтажных жемчужин. Рядом с ней стояла стопка форм, конвертов и керамическая кружка с надписью «Учителя — как кофе. Без них всё разваливается». Она подняла глаза от бумаг и улыбнулась. — О, дорогая, заходи. Она сняла очки и прищурилась, всматриваясь. Я отдала ей свои документы. Быстро просмотрев их она взглянула на меня. — Стилински? Прости, милая, ты внучка шерифа Стилински? Я кивнула, и её лицо сразу расплылось в ностальгической улыбке. — Ох, сколько же неприятностей принес школе твой отец вместе со Скоттом. — Она коротко рассмеялась, тряхнув головой, — весь город до сих пор помнит, как они чуть не взорвали кабинет химии. Я заметила табличку на её столе: Мардж Хеннесси. — Тренер будет в восторге, — продолжила она с притворным вздохом. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату зашла девушка. Её шаги были быстрыми, но не торопливыми — точно выверенными. На ней был синий джемпер без единой складки, выглаженные брюки, лоферы начищены до блеска. Волосы — в идеальном пучке. Ни одной выбившейся пряди. Тип человека, который ещё в детском саду записывался на дежурство у раковины и делал это с удовольствием. — Это Джейн, — представила её Мардж. — Наш президент школы. Она покажет тебе всё, чтобы ты не потерялась. Мардж улыбнулась так тепло, как будто представляла мне свою собственную дочь. — Наша гордость. — Прошу вас, миссис Хеннесси, —она улыбнулось, но голос остался ровным. Затем Джейн обернулась ко мне. — Приятно познакомиться! Я так понимаю ты Катерина?- спросила Джейн, протянув мне руку. — Привет, можно просто Китти — ответила я, пожимая её ладонь. Холодная, уверенная, будто даже рукопожатие у неё отрепетировано. Я снова бросила взгляд на Мардж. Она уже рылась в ящике стола, вытаскивая для меня папку с расписанием. Мы вышли из кабинета, и тишина коридора встретила нас, как выдох после разговора. Полы блестели — недавно натёртые, как всё в этой школе: упорядоченное, чистое, будто мир здесь держится на аккуратности и самодисциплине. — Придётся привыкнуть к маршрутам, — начала Джейн, — Школа не такая большая, как кажется. Но запутаться всё же можно. Она была ниже меня, но шла с такой уверенностью, будто здесь всё принадлежало ей: стены, расписание звонков, даже воздух между шкафчиками. Джейн шагала быстро, почти маршировала, а я едва поспевала, чувствуя себя немного неуместно в её идеально организованном мире. Мы прошли мимо тёмной двери с табличкой «Музыкальный класс». Сквозь неё доносились фальшивые ноты саксофона, и кто-то тихо напевал под нос. Затем — библиотека. Огромные окна, деревянные стеллажи и библиотекарь с косичкой, что складывала книги в идеальную стопку. — Здесь ты найдёшь Wi-Fi, старые тесты и тишину. Это святая святых. Не смей есть в библиотеке — мистер Хадсон один раз поймал девочку с жвачкой, и с тех пор у него тик на левом глазу. Мы шли дальше, и я чувствовала, как здание оживает: голоса за дверями классов, стук мела по доске, тихие шорохи перемещающихся людей. Школа дышала. Жила своей жизнью, в которую мне теперь предстояло встроиться. — А это — тренажёрный зал. Здесь тренируются школьная команда по лакроссу. Я мельком заглянула внутрь. Просторный, с резким запахом резины и пота. На лавке у стены сидели двое парней — один с забинтованной рукой, другой в форме команды школы. Тебе нравится эта школа? — спросила я, чтобы не идти в тишине. — Это не важно, — ответила она, не задумываясь. — Важно, как она выглядит в моём портфолио. Она бросила на меня быстрый взгляд: изучающий, взвешивающий. — Я подаю документы в Йель. Ещё Гарвард, Колумбия. Родители настаивают на Пенне, но это не моё. В её голосе звучала стальная уверенность. Не мечты — план. Стратегия, выверенная по годам, кредитам и стипендиям. — Значит, ты уже решила, кем хочешь быть? — спросила я. — Я собираюсь стать федеральным прокурором. Или судьёй. Если не сверну в политику, конечно. Она говорила это так, будто заранее знала — у неё всё получится. Не потому что повезёт. А потому что иначе не может быть. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и этот звук эхом отозвался между шкафчиками. — Главное, что тебе нужно знать, — сказала Джейн, не глядя на меня, — здесь каждый знает каждого. Мы свернули за угол, и я услышала, как её каблуки чётко отстукивают по линолеуму. Ритм уверенности. Властности. Контроля. — Так что новенькая, выходящая из машины Хейла, — она бросила взгляд в сторону окна, будто видела отражение этого момента, — слух разошёлся быстрее, чем ты дошла до кабинета директора. Я непроизвольно остановилась. На полшага. Почти незаметно — но она, конечно, заметила. — Наши отцы дружат. Не более, — ответила я, и голос мой вышел тише, чем я собиралась. — Понятно, — Джейн кивнула, мельком глянув на меня через плечо. Снова шагнула вперёд, но замерла. Пауза повисла между нами — неуверенная, странно личная. Будто она боролась с собой: говорить или нет. — Слушай, — сказала она, обернувшись и быстро оглядев коридор, — меня это не касается, правда. Но я бы не советовала тебе связываться с Хейлом. Я застыла. Не от слов — от тона. Он был слишком серьёзным. Лишённым школьных пересудов или мимолётного интереса. Она смотрела прямо в глаза. Её взгляд был твёрдым, но в нём не было осуждения. Только тревога. И искренность. Такая глубокая, что она будто плескалась в её зрачках, вырываясь за края, слишком яркая, чтобы быть притворной. — Что ты имеешь в виду? — спросила я. Мои ладони немного вспотели, и сердце стучало не от страха, а от того чувства, которое я так хорошо знала. Чутьё. Оно шевельнулось во мне, как спящий зверь. С ним что-то не так. — Это, наверное, прозвучит глупо, — сказала Джейн спокойно, но я уловила в её голосе лёгкую натянутость, словно каждое слово давалось ей труднее, чем хотелось показать. — Илай... умеет производить впечатление, — продолжила она, взглянув куда-то мимо меня. — Капитан команды по лакроссу. Красив, как грех. Достаточно умен, чтобы знать об этом. И, что хуже всего... умеет это использовать. Она замолчала, будто выбирая, стоит ли говорить дальше. Шорох проходящих мимо учеников заполнил паузу. — Что ты хочешь сказать? — спросила я осторожно. Джейн бросила на меня короткий взгляд — изучающий, будто решала, можно ли мне доверять. Потом слегка пожала плечами, как бы обесценивая собственные слова: — Просто... здесь важно помнить, что первое впечатление редко бывает полным. Особенно с теми, кого все привыкли считать безупречными. Она аккуратно поправила несуществующую складку на брюках и добавила, уже чуть жёстче, в том ровном тоне, которым отвечают на контрольных: — Ты не выглядишь наивной, Китти. Вот и не будь ею. Я кивнула, но внутри всё уже дрожало от тревоги. Слова Джейн словно маленькие иголки зацепились за мои мысли. Она ничего не сказала прямо. Но я услышала главное. Илай Хейл не тот, кем хочет казаться. Мы снова двинулись по коридору. Джейн не добавила больше ни слова, но я почувствовала, как между нами появилось понимание.  Мы подошли к последнему повороту. Сквозь стеклянные двери впереди уже виднелось внутреннее школьное кафе — круглый зал с мягкими диванами, автоматами с закусками и столиками для тех, кто не выносит столовую. — После шестого урока сюда сбегаются все, — сказала Джейн, остановившись у широких стеклянных дверей, ведущих в просторный холл. — Здесь собираются слухи, разбиваются сердца, решаются судьбы балов и школьных спектаклей. Её голос звучал легко, почти беззаботно — словно того странного, настороженного разговора у спортзала и не было вовсе. Я замедлила шаг, украдкой бросив на неё взгляд. Ещё минуту назад её глаза были серьёзными, почти тревожными. А теперь — лишь лёгкая, отработанная улыбка. Ровный, уверенный тон. Как будто она щёлкнула внутренним переключателем и вернулась к своей привычной роли: проводника, отличницы, идеальной президентки школы. Слова слетали с её губ так естественно, что на секунду я усомнилась: может, мне всё это показалось? Может, предупреждение было просто вежливым советом, не стоящим внимания? Но что-то в той быстрой смене масок заставило меня насторожиться ещё больше. Внутри холла кипела жизнь. Кто-то смеялся, обнимая подругу. Кто-то сидел, уткнувшись в телефон. Пара ребят спорила, размахивая листами бумаги. Джейн повернулась ко мне и протянула листок: — Твоё расписание. Начнёшь с английского. Пятый кабинет. Классная учительница, любит устраивать дебаты и раздаёт мармеладки за участие. Я поблагодарила Джейн, убрала расписание в рюкзак и направилась в сторону кабинета. Пятый... Прямо по коридору и налево. Ладно, справлюсь. Школа казалась одновременно слишком большой и слишком тесной. Коридоры были широкими, но всё равно казались забитыми: кто-то стоял у шкафчиков, кто-то сидел на полу с ноутбуками, кто-то перешёптывался, бросая на меня косые взгляды. Новенькая. Та самая, которая вышла из машины Хейла. Слухи здесь действительно распространялись быстрее света. Я втянула воздух, стараясь не реагировать. Надо было сосредоточиться. Найти пятый кабинет. Справиться с первым уроком. Когда я вошла в класс, внутри уже сидело несколько учеников. Кто-то переговаривался, кто-то что-то дописывал в тетрадях. Миссис Беннет — невысокая женщина лет сорока с короткими рыжеватыми волосами — стояла у доски и чертила на ней схему, когда я подошла к ней.  — Ты, должно быть, Катерина Стилински, — сказала она, заметив меня.  — Садись на любое свободное песто.  Я кивнула и прошла между парт. Чужие взгляды не мешали — я почти не замечала их. Распаковала тетрадь, ручку, мельком окинула взглядом одноклассников.  — Сегодня мы будем обсуждать «451 градус по Фаренгейту», — объявила мисс Беннет с лёгкой улыбкой. — Брэдбери предупреждал нас о мире, в котором знания уничтожаются не столько цензурой, сколько безразличием. Кто хочет начать? На секунду в классе повисло молчание. И тут, где-то сбоку от меня, раздался голос — низкий, спокойный, слишком знакомый. — Это не про свободу. Я вздрогнула и медленно повернулась. Конечно. Илай. Как давно он здесь был? Почему я не заметила? Он сидел небрежно, откинувшись на спинку стула, и даже не удостоил меня взглядом, продолжая говорить так, словно его мнение — нечто само собой разумеющееся: — Это про выбор. Люди сами отказываются от мыслей. От книг. От свободы. Потому что это проще. Я почувствовала, как внутри что-то дернулось. В его голосе не было ни страсти, ни вызова — только холодная уверенность. И этого оказалось достаточно, чтобы я не смогла промолчать. — Ты правда веришь, что люди добровольно выбирают не думать? — спросила я, поворачиваясь всем корпусом. — Монтэг выбирает сопротивление. Он идёт против. Илай наконец повернул голову. Наши взгляды встретились. Глаза. Голубые. Холодные. Точные, как выстрел. В них не было ни удивления, ни раздражения. Только спокойная, почти лениво-расчётливая оценка. — Монтэг — исключение, — сказал он. — Он — сбой системы. Он пошёл против, потому что потерял всё. Не потому что был свободен. — Но именно это делает его человеком, — парировала я. — Когда у тебя ничего не остаётся, выбор — единственное, что у тебя есть. Класс зашептался. Пару человек тихо захихикали. Миссис Беннет хлопнула в ладоши: — Отлично, — сказала мисс Беннет, голос у неё был светлый, как солнечный луч сквозь пыль в воздухе. — Мы только начали, а уже спорим о свободе воли и цене человеческого сознания. Прекрасно. Кто ещё хочет высказаться? — Он не был героем, — сказал парень с задней парты, подняв руку, но потом, увлёкшись, заговорил без приглашения. — Он просто... устал. Устал быть глухим, слепым, немым. Ему стало больно. — Это и делает его героем, — кто-то возразил ему. — В мире, где боль притуплена, а выбор подменён привычкой, — тот, кто чувствует и идёт против, уже герой. — А может, Монтэг — это предупреждение, — подал голос парень с первой парты. Он развалился на стуле, закинув руки за голову. — Типа, вот что происходит, когда ты начинаешь задавать вопросы. Всё рушится. Дом. Работа. Семья. Система. Может, Брэдбери хотел сказать: не лезь куда не просят? — Тогда зачем он дал нам эту книгу? — спросила я. — Чтобы мы не задавали вопросов? Или чтобы мы понимали, как важно их задавать? — Вопросы не делают тебя свободным, — Илай говорил медленно, почти лениво, но в каждом слове чувствовалась скрытая энергия, как в хищнике перед прыжком. — Они делают тебя мишенью. Мир не любит тех, кто спрашивает. — Может, — сказала я. — Но именно те, кто спрашивает, и двигают его вперёд. — Или ломают, — отрезал он. Миссис Беннет поднялась с места, в глазах — азарт. — Это и есть настоящая литература, — проговорила она. — Не текст, а поле боя. Вы не обязаны соглашаться. Вы обязаны чувствовать. И с этими словами она повернулась к доске и мелом написала: "Кто мы без выбора?" — Ответьте на этот вопрос в следующем эссе, — добавила она улыбнувшись, а через секунду прозвенел звонок. Я спешила убрать книги в рюкзак, когда услышала, как кто-то приблизился. Не Илай — шаги были лёгкими, почти нерешительными. — Привет, — раздался голос. Я подняла глаза. Передо мной стоял парень с растрёпанными светлыми волосами и доброй, чуть смущённой улыбкой. Я сразу узнала его — он тоже участвовал в дебатах, кажется, как раз тот, кто говорил про желание знать больше. — Интересный спор, — сказал он, немного запыхавшись, будто догонял меня. — Ты права насчёт выбора. Не каждый отважится. Я удивлённо моргнула. Откровенно говоря, я не любитель почитать на досуге. Мне просто повезло, что именно эту книгу мы когда-то читали с мамой. — Спасибо, — коротко ответила я, застёгивая рюкзак. Парень протянул руку: — Тоби. Тоби Линч. — Китти, — пожала я его ладонь. — Я знаю, — усмехнулся он. — Здесь все уже знают. Он понизил голос, конспиративно наклонившись ближе: — Говорят, ты приехала вместе с Илаем Хейлом. Я внутренне поморщилась. Конечно. Как же иначе. — Слухи растут быстрее, чем плесень, — буркнула я, пытаясь сохранить невозмутимость. — На самом деле всё скучно. Наши отцы дружат. Вот и всё. Тоби кивнул, словно понимая больше, чем я ожидала.  — Ну, знаешь... — он на секунду замялся, почесал затылок, — даже если бы это было что-то большее, всем здесь просто нужно о чём-то говорить. Новенькие — горячая тема. Особенно если они дерзят Хейлу на английском. Я вздохнула. Стоило признать — я уже тысячу раз пожалела, что приняла предложение доехать с Илаем. В старых городах, куда мы переезжали с отцом, было проще. Меня редко сразу замечали. Я могла несколько недель растворяться в стенах, наблюдать, изучать. Привыкать. А теперь — в центре внимания, которого совершенно не хотелось. — Слушай, не переживай, — сказал Тоби, будто читая мои мысли. — Через пару дней все уже забудут об этом. Появится новая драма и всем уже будет все равно на новенькую. Так всегда бывает. — Звучит обнадёживающе, — криво улыбнулась я. — Кстати, — Тоби махнул рукой куда-то за моё плечо, мельком бросив взгляд на шумный поток учеников, заполнивших коридор. — Хочешь, позже познакомлю тебя с ребятами? Мы обычно собираемся за столами во дворе во время обеда. Ничего официального — просто болтаем, отдыхаем. Без всяких понтов. Я колебалась. Часть меня мечтала как можно быстрее добраться до дома, запереться в лофте и проваляться в тишине до утра. Но другая часть... та, которая устала быть невидимкой, устала начинать всё заново в каждом новом городе... Эта часть заставила меня медленно кивнуть. — Было бы здорово. Спасибо. Тоби улыбнулся — тепло, по-настоящему — и махнул рукой в сторону лестницы: — Ладно, увидимся на обеде,- Тоби легко подмигнул и, вскинув рюкзак на плечо, растаял в толпе, оставив за собой странное ощущение лёгкости. Я поправила ремешок рюкзака и выдохнула. Экономика. Потом история. Потом обед. Экономика прошла, как в тумане. Учитель, мистер Ларсен, оказался высоким, седовласым мужчиной с лёгким акцентом и страстью к сложным графикам. Он начал с разбора, почему спрос и предложение — это, цитирую, "сердцебиение цивилизации", и на доске уже в первые десять минут выросли целые леса кривых. Я старательно делала записи, но не могла избавиться от навязчивого ощущения чуждости.В этом классе я снова была "новенькой", снова — невидимой. Когда прозвенел звонок, я вздохнула с облегчением. История оказалась более оживлённой. Миссис Дэвис — невысокая женщина в ярком зелёном пиджаке — обожала устраивать обсуждения. Она запустила тему гражданской войны, и класс зашевелился, перебрасываясь репликами, шутками, споря о мотивах генералов и судьбе юга. — А как насчёт того, что история пишется победителями? — вдруг услышала я знакомый голос — и обернулась. Тоби. Он сидел в ряду напротив, помахал мне ручкой. Я улыбнулась в ответ, почти автоматически. Неловко, осторожно, но всё же. Это было странное, тихое облегчение — увидеть знакомое лицо, хотя бы одно. Всё ещё чужая. Но чуть меньше одна. Когда прозвенел звонок, я быстро собрала вещи. Испанский был через час, а между ними — долгожданный обед. Толпа учеников хлынула в коридоры, кто-то уже бежал на улицу, кто-то нёс подносы со столовой едой. Я выдохнула, перехватила лямку рюкзака покрепче и направилась к дверям, ведущим во двор. Только я перешагнула порог, как из толпы вынырнул Тоби. — Эй, новенькая, сюда! — позвал он, подхватывая меня за локоть, словно боясь, что я передумаю и сбегу. — Пошли, познакомлю тебя с нашими. Мы пробирались сквозь гудящую толпу студентов, мимо курток, рюкзаков, лотков с едой. Двор за школой представлял собой несколько столов под широкими деревьями, чьи кроны создавали мягкую тень. За одним из столиков сидела разношёрстная компания: высокая азиатка с короткой стрижкой, парень в вязаной шапке, худенькая девочка с ярко-зелёными тенями на веках и уже знакомая мне Джейн. — Это Лина, Джейн, Зак и Мэдди, — представил их Тоби. — Ребята, это Китти. Я не успела ничего сказать, как меня уже осыпали улыбками и кивками. — Ну что, как твой первый день?- начала Джейн, она мягко улыбнулась мне. — В целом, неплохо. — О, про английский расскажи! — встрепенулся Тоби, ухмыляясь. — Она, между прочим, устроила жаркий спор насчёт «451 градуса по Фаренгейту». Он явно наслаждался моментом. Я смущённо опустила глаза на свой поднос, чувствуя, как щеки заливает тепло. — Ну... просто высказала своё мнение, — пробормотала я. Я не знала, как реагировать. Смех за столом был не злой — скорее одобрительный, тёплый. Не осуждение. Признание. — Мы с тобой, кстати, на экономику ходим вместе, — сказал Зак, откинувшись на скамейку и указывая на меня вилкой с остатками мак-н-чиза. — О, круто. У тебя случайно нет конспектов за прошлый семестр? Я, честно говоря, полное разочарование в экономике, — призналась я, не скрывая гримасы. — Не спасёт, — вмешался Тоби с ухмылкой. — У нас теперь новый препод. Мистер Ларсен. Он театрально закатил глаза. — Раньше экономику вел тренер нашей команды. Но потом он внезапно решил, что будет “полностью фокусироваться на лакроссе”. Перевод: ему надоело притворяться, что он понимает, что такое амортизация. — И слава богу, — подхватила Джейн. — Он в экономике понимал ровно столько же, сколько я в квантовой физике. Я фыркнула от смеха. И в первый раз за этот бесконечно долгий день почувствовала, как напряжение уходит.  Разговор шёл легко. Перебрасывались репликами, поддразнивали друг друга. Как будто я здесь давно. Как будто я не новенькая. — А ты откуда? — вдруг спросила Мэдди. Она сидела напротив, аккуратно размешивая йогурт уже несколько минут, так и не притронувшись к нему. Голос её был тихим, немного рассеянным. — Из Бирмингема, — ответила я. — Там нормально. Спокойно, не очень большой город. — Ну, тогда тебе точно понравится здесь, — сказал Тоби, подмигнув. — У нас тоже тихо. Иногда чересчур, если честно. Но тут хорошие люди. — Большинство, — вставил Зак, хмыкнув. — Но держись подальше от столика с Рэйем и Ко. У них вечный кастинг на роль главных героев в местной версии “Сплетницы”. — Подтверждаю, — Джейн усмехнулась, надкусывая яблоко. — Я в школьном совете — знаю, кто где сколько драм за неделю устроил. — Психолог в кабинете 212, если что, — добавил Тоби, нарочито серьёзным тоном, и все рассмеялись. Я улыбнулась. Первый день в новой школе — и я сижу за столом, ем обед с почти незнакомыми ребятами и не хочу исчезнуть. Уже что-то.  Обед пролетел незаметно в шутках, историях о школе и планах на ближайшие выходные. Когда раздался звонок, все нехотя поднялись, собирая рюкзаки. — Мы, кстати, по вечерам иногда собираемся у Лины в подвале, если хочешь заглядывай, — сказал Тоби, поднимаясь со скамейки и закидывая рюкзак на плечо. — Дом найдёшь сразу, синяя крыша, прямо возле закусочной "Grill & Go". — Спасибо, Тоби. Я попробую, но ничего не обещаю, — улыбнулась я. И правда не знала, решусь ли. Но было приятно, что меня позвали. Он кивнул, довольный. Тоби был искренне милым. Простым. Тёплым. Я была ему благодарна — за лёгкость, за то, что подсадил к их столику, за то, что не сделал из моего "новенького статуса" цирк. И вдруг я почувствовала это. Почти физически.В груди — как будто кто-то зажал сердце в кулак.Я подняла глаза — и встретилась с ним. Илай. Он сидел за другим столом, чуть поодаль. Не улыбался. Не отворачивался. Просто смотрел. Не взгляд — приговор. Холодный, пристальный. Будто через стекло лаборатории. Я — объект. Он — исследователь. Моя спина будто пронзилась ледяной иглой. Словно я внезапно осталась без кожи. Голая. Уязвимая. Я даже не моргнула, просто вырвала взгляд из этого странного поединка. Не смотри на меня. Пожалуйста, не смотри. Я чувствовала его взгляд ещё пару секунд, как жгучую полоску между лопатками, а потом — будто бы отпустило. Я обернулась, чтобы проверить. Илай ушел. Испанский прошёл спокойно, почти отстранённо. Класс был уютным, с яркими плакатами на стенах — схемы спряжения, глаголы, картинки с мексиканскими и испанскими блюдами. Сеньора Понсе оказалась женщиной лет пятидесяти, с мягким голосом и строгими глазами. У неё была идеальная осанка и идеальный акцент. — Hoy vamos a trabajar con verbos irregulares en pretérito indefinido, — объявила она с мелом в руке. — Ir, ser, tener, decir... los más importantes. Я открыла тетрадь и сразу же втянулась. С языками у меня всегда было хорошо — отец часто брал меня в поездки, и испанский как-то естественно прилип. Задание на доске было простым: проспрягать глаголы и составить с ними короткие диалоги. Я работала в паре с девочкой по имени Саманта — она была сосредоточена и вежлива. Не болтливая. Это устраивало. Сеньора Понсе ходила по рядам, поправляя произношение, и раздавала наклейки за отличное чтение — кому-то это казалось глупым, но в этом было что-то детское, милое. Когда прозвенел звонок, я вздохнула. Остался только путь домой. Я быстро сложила тетради в рюкзак и направилась к выходу. И уже почти дошла до парковки, когда услышала: — Китти. Я остановилась. Илай стоял у своей машины, снова с тем же выражением лица — как будто он что-то уже знал. Как будто смотрел сквозь меня. — Я могу подбросить тебя, — сказал он. Голос ровный. Ни дружелюбия, ни нажима. — Не нужно, — ответила я быстро. — Спасибо, но я лучше сама. Илай прищурился, как будто хотел что-то сказать, но передумал. Только коротко кивнул. Я развернулась и пошла прочь, чувствуя его взгляд у себя на затылке. На этот раз я не обернулась. Я шла домой по тихой, немного прохладной улице, втянувшись в ворот куртки. Путь, к счастью, запомнился — мимо школы, через перекрёсток с единственным светофором, за ним налево, потом вдоль заправки и кофейни, и вот уже знакомые улицы, где дома дышат покоем. Городок оказался меньше, чем я думала. Или, может быть, просто медленнее. Он словно не спешил никуда, в отличие от меня. Ветер слабо колыхал листву. Солнце подсвечивало крыши домов мягким золотом. Я шла и думала. Может, я сама всё надумала. Этот туманный, загадочный образ — взгляд, в котором читается тысяча невысказанных вещей... Это может быть просто игра воображения. Возможно, Илай и правда просто выполнял просьбу своего отца. Подбросить меня. Показать школу. Вежливость, не более. И даже если это не так — мне всё равно. У меня нет времени на вот это всё. Мне просто нужно спокойно отучиться этот год. Без драмы. Без сюрпризов. Потом я поступлю в медицинский. В нормальный университет, в большом городе, с библиотеками и химическими лабораториями. И всё. Мне нужны хорошие оценки. Дисциплина. План. И, может быть… совсем чуть-чуть… Мне просто интересно, почему отец не хотел сюда возвращаться. Почему в его голосе всегда звучала напряжённая пауза, когда речь заходила о Бейкон Хиллз. Но это отдельная история. Илай Хейл — не входит в мои планы. Я дошла до лофта, достала ключ из рюкзака и вставила его в замок. Повернула. Лофт встретил тишиной и лёгким запахом кофе, выветрившимся с утра. Только я. Только мои цели. И этого — более чем достаточно.