Глава 2. Знакомство с паствой

Нежный перезвон колоколов стекал по стенам монастыря, словно чистейшая вода, омывая каждый камень и каждую душу, что оказалась в пределах этой ограды. Когда Малек вышел во внутренний двор, тёплое солнце ласково освещало его лицо, подчеркивая утончённые черты: и без того бледная кожа казалась почти мраморной, а волосы сверкали, будто отполированные струи чёрного шёлка. Во дворе собралась группа послушниц на утреннюю перекличку, и все они смолкли, завидев новую фигуру в рясе. Сердца юных девушек часто склонны к трепетной встрече с любым проявлением таинственности, и Малек, с его пронзительным взглядом и кроткой улыбкой, выглядел в их глазах как живое воплощение столичного шика и одновременно святости. Впрочем, не все глаза светились доверием. Среди присутствующих особняком стояла сестра София — статная женщина с суровым, но праведным выражением лица. Взгляд её серых глаз казался насторожённым и пытливым. — Дочери мои, — произнесла мать Агата, обращаясь к послушницам, — прошу поприветствовать Малека, посланного к нам для благого дела: он возьмёт на себя наставничество в знаниях церковных, коим вы должны научиться ради веры и благочестивого служения. Юные воспитанницы послушно склонили головы, и каждая по очереди представлялась. Одни делали это с неподдельной радостью, будто надеялись в общении с новым учителем отыскать нечто большее, чем уроки латыни. Другие, подобно сестре Софии, держались настороженно. Но Малек отмечал про себя каждую реакцию. Он умел читать людей, как тонкие пергаментные страницы: одно лёгкое дуновение его слова — и буквы меняли свой смысл. — Благодарю вас за столь тёплый приём, — мягко произнес он, опустив на мгновение ресницы. — Наша общая цель — постигать не только букву священных текстов, но и глубину истинной веры. Я лишь проводник на этом пути, и искренне надеюсь, что вы, сестры, поможете мне, таким же новобранцем, укрепиться в моём собственном смирении. Слова упали в оживленную тишину, как ароматные лепестки на гладь пруда, вызывая тихую рябь в сердцах собравшихся. Сестры зашушукались; кто-то смотрел на Малека, словно бы во сне, а кто-то, как София, ещё отчётливее хмурил брови. Казалось, волна неподдельного интереса и лёгкого смятения отразилась на лицах всех присутствующих. «Ах, как легко они принимают внешние черты за истинное лицо!» — думал Малек, наблюдая за монахинями с тонкой усмешкой, тщательно скрытой за маской скромности. «Но если лесть увенчана нимбом набожности, ей всецело верят даже те, кто считает себя непреклонным перед искушением». Немного погодя, Малек занял небольшую классную комнату, выкрашенную известкой, где узкие окна пропускали достаточно света, чтобы каждое утро можно было бы читать без свечи. Деревянные скамьи были выстроены в два ровных ряда, а у передней стены одиноко стоял старый стул — место учителя. Девушки сели вполголоса, стараясь унять свои самые дерзкие мысли; но, быть может, именно благочестивая обстановка вызывала у них ещё больше внутреннего смятения перед новым наставником. — Сегодня я хочу поговорить с вами о глубоком смысле покаяния, — негромко начал Малек, приблизившись к пюпитру. — Грех — это не только роковая тень, что преследует нас от рождения, но и… испытание, через которое раскрывается чистота души. Эти слова, произнесённые в полутьме, прозвучали волнующе. Сестра Елена — юная монахиня с голубыми глазами и наивной улыбкой — слушала Малека с таким вниманием, словно каждое его слово могло открыть ей врата рая. Его бархатный голос был пронизан обманчивой нежностью, что заставляла сердце биться быстрее. Наблюдая за ней, Малек почти наслаждался тем незримым электрическим током притяжения, который зарождался, когда человеческая душа чувствует власть сильнее своей собственной. Он был уверен в том, что даже тонкая завеса благочестия не может скрыть человеческих желаний. Напротив, она лишь разжигает их жар, превращая само стремление к святости в искушение. Сестра София, стоявшая у входа, скрестив руки на груди, вдруг заговорила, прерывая затянувшуюся тишину: — Полагаю, послушницам важнее всего научиться истинному смирению, брат Малек. Ведь покаяние без смирения подобно храму без фундамента — красиво выглядит, но легко рушится от любого порыва ветра. Он перевёл на неё спокойный и почти ласковый взгляд: — Сестра София, я безмерно рад, что в стенах обители есть столь ревностная защитница веры. Хотелось бы, чтобы наши уроки помогли не только им, но и мне обрести большую глубину… в смирении, — последнее слово он выговорил с особым оттенком, что прозвучало почти как вызов. «Она станет моим лучшим оппонентом», — отметил он про себя. «Ведь нет наслаждения в искусстве соблазнения, если рядом не находится тот, кто готов бросить вызов твоему лицемерию». Когда урок завершился, и послушницы тихой чередой отправились на обед, в классе задержалась лишь сестра Елена. Её звали помочь убрать книги в шкаф, и она старательно складывала потрёпанные Библии и богословские труды. Малек подошёл ближе, будто желая помочь. Расстояние между ними оказалось слишком маленьким для братской отстраненности, и Елена внезапно почувствовала, как дыхание застревает в горле. — Доверь мне эти фолианты, сестра, — мягко сказал он, касаясь обложки одной из книг. — Я не хочу, чтобы ты утомилась: сегодня у тебя, вероятно, много обязанностей. В её глазах отразился смутный трепет — тот особый, беспокойный блеск, что бывает у души, не привыкшей сталкиваться с чем-то столь притягательным и запретным. Елена попыталась отвернуться, но не сразу смогла разорвать зрительный контакт. — Да… разумеется, — промолвила она, чуть запинаясь. — Благодарю. Малек одарил её вежливой улыбкой, но в глубине своих мыслей насмехался над хрупкостью человеческого духа, столь легко поддающегося ласковой лжи. Он чувствовал горячую энергию, которая будто текла от Елены к нему и обратно, и знал: ещё несколько изящных слов — и её разум, как и сердце, окажется в его власти. «Они читают молитвы о том, чтобы удержать в себе целомудрие, но стоит лишь раз прикоснуться к их сокровенным сомнениям — и любая мораль начинает таять, как снег под солнечными лучами». Вернувшись в пустую келью ближе к полудню, Малек неспешно расшнуровал ворот рясы. В полутьме комнаты привычно отыскал то самое старинное зеркальце, что он хранил как талисман и напоминание об истинном своём облике. На миг его отражение дрогнуло, исказившись недобрым отблеском. В тихой келье послышалось едва различимое шипение — звук, который мог бы показаться сквозняком, если бы не было в нём чего-то до боли живого. — О, мать Астрея… — шёпотом произнёс Малек, вглядываясь в собственные глаза. — Даже твоя печальная слава меркнет перед тем, что я совершу. Прости ли бы ты меня, если бы твои устремления ещё принадлежали свету? Или же стала бы ты моим покровителем, гордясь мной в бездне, которую я выбираю? Зеркало молчало. Однако в том, как колыхался свет на его поверхности, чудилось зловещее присутствие. Короткий приступ мрачного удовлетворения дрогнул на губах юноши: вот оно — изысканное предвкушение греха, за которым Малек так упорно отправился в обитель, казавшуюся священным прибежищем. Тут, за монастырскими стенами, словно в хрустальном сосуде, замкнулись невинные души. И он сможет наблюдать, как постепенно трещины сомнений и порока проступят на идеально гладком стекле их веры. Пока тишина и покой царили в коридорах, он вышел, спустился по холодным каменным ступеням в монастырский сад. Там, в окружении цветущих розовых кустов, сестры, отложив молитвенники, собирались на небольшой перерыв. При его появлении кто-то смиренно опускал взгляд, другие кивали с показной почтительностью; лишь сестра София по-прежнему стойко держала голову высоко, вглядываясь в его лицо, словно стараясь отыскать там следы невидимых грехов. Малек дарил всем по-учтивому кроткую улыбку, но в его сознании уже пульсировала радостная мысль: взгляд Софи — это вызов, предвкушение дальнейшего противостояния, которое окрашивало его безупречную актёрскую игру в новые, пронзительные тона. Чем сильнее она будет пытаться разоблачить его, тем искуснее ему придётся маскироваться, а значит, тем изощрённее и тоньше будет игра, приводящая к падению — не только её, но и всех, кто окажется в сфере его влияния. «Как же восхитительно небезопасны эти старинные стены, — подумал он. — И как легко я разрушу их изнутри, всего лишь коснувшись искушений, которые, подобно крошечным трещинам, могут превратиться в бездонную пропасть». Так и заканчивался день в обители — в зловещем молчании её новых трещин, пока никто не замечал их зарождения. И лишь ветхий карильон на монастырской башне меланхолично отбивал звуки вечерни, будто предупреждал: видимая святость может скрывать за собой самое страшное богохульство, и не всегда святыня оказывается крепче дьявольского умысла. *** Библиотека монастыря была местом, где тишина не просто жила – она правила. Здесь даже дыхание казалось нарушением какого-то древнего устава. Пыльные тома выстраивались в ряды, как солдаты на параде, а запах старых страниц напоминал Малеку о чем-то забытом, потерянном, но до боли знакомом. Он стоял перед высоким стеллажом, методично перебирая книги. Сортировка – так называли это скучное занятие, но для него оно было скорее охотой. Он искал её, хотя сам толком не знал, как она выглядит. Где-то за его спиной послышались лёгкие шаги. — Вы всё ещё здесь, наставник? Малек едва заметно улыбнулся, не оборачиваясь. — Неужели я вам наскучил, сестра Елена? Она сделала ещё шаг ближе, склонив голову, чтобы разглядеть, что он ищет. — Мне кажется, я вас совсем не знаю, чтобы скучать по вам. Малек усмехнулся и провёл пальцем по корешку одной из книг. — Как печально. Оказывается, мои старания произвести впечатление были напрасны. Елена хмыкнула. Она уже не боялась его так, как в первые дни. Напротив, в ней росло какое-то странное любопытство. Она подалась вперёд, глядя на его руки, которые аккуратно перебирали книги. — Что вы ищете? — Книгу. Она закатила глаза. — Я догадалась. Но какую? Он прищурился, задумчиво оглядывая полки. — Я не знаю. — То есть… вы не знаете, какую книгу ищете? — Совершенно верно. Елена вздохнула, скрестив руки на груди. — Как же вы тогда поймете, что нашли её? Малек повернул голову и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри что-то дёрнулось. — Она будет той, которую я не смогу прочесть. Елена нахмурилась, но не смогла сдержать улыбку. — Наставник, вы издеваетесь? — Нисколько. Она покачала головой. — Вы самый странный человек, которого я встречала. — Спасибо. Я надеялся, что кто-то это заметит. Он вытащил одну из книг и провёл ладонью по обложке. Затем повернулся к ней и подал её с лёгким поклоном. — А вот и ваша награда за терпение. Елена посмотрела на книгу. «История древних цивилизаций». — Я не просила награды. — Но ведь вы терпели мой абсурдный поиск? Это требует поощрения. Она вздохнула и открыла книгу. — Хорошо. Расскажите мне что-то интересное. Что-нибудь из внешнего мира. Малек оперся о стеллаж и сложил руки на груди. — Вы ведь знаете, что в мире есть города, где никогда не бывает ночи? Елена нахмурилась. — Вы имеете в виду города с фонарями? — Нет, я говорю о местах, где солнце не заходит. Где ночь – это всего лишь слово, не имеющее смысла. Она замерла, вглядываясь в его лицо. — Так бывает? — Бывает. Она задумалась, представив бесконечный день, и это казалось таким неправильным. — А вы видели их? Малек задумался, а потом медленно кивнул. — Однажды. И это было… жутко. Когда нет ночи, ты не знаешь, когда кончается день. Люди там не спят, они просто продолжают жить, пока не забывают, зачем вообще живут. Елена вздрогнула. — Но ведь это так… противоестественно. — Как и многое другое в этом мире. Она посмотрела на него пристально. — А вам где нравится больше? Там, где всегда день… или здесь, где есть ночь? Малек ответил не сразу. — Здесь. Елена прикусила губу. — Почему? Он снова посмотрел на книги, провёл пальцами по корешкам. — Потому что ночь делает день ценным. Елена на мгновение забыла, как дышать. Она чувствовала, что что-то изменилось. Что что-то в этом человеке тянет её к нему, хотя она не могла сказать, что именно. И в тот момент, пока он продолжал искать ту самую книгу, она осознала: Она хотела бы, чтобы этот человек остался в её жизни. Но остался ли он? И какой ценой?