Часть 1

Сакура смотрела на своё отражение в старинном зеркале в маленькой съёмной комнате Конохи, словно пытаясь распознать ту незнакомку, что возникала в полумраке. Невыразимое чувство – отчаяние, подступающее, как ледяные когти, сжимало её горло, и каждый вдох превращался в борьбу, подобную медленному истиранию камня водой, а слёзы – в пылающие искры, обжигающие горло. Она испытывала к себе нестерпимую ненависть: попытка улыбнуться отражению обернулась кривой гримасой, подобной исчадию, истерзанному волку, потерявшему надежду на спасение. Взрыв её рёва разнесся эхом по холодному стеклу, и, скользнув руками по его поверхности, она опустилась на колени. После войны много в мире изменилось. Сакура от переизбытка эмоций сжала волосы у корней. Погибшие оставили след в сердцах живых, а выжившие носили на себе не только память, но и отметины прошлого. И именно поэтому Сакура всматривалась в израненное отражение девушки с глубоким шрамом, пересекающим сухие губы и разрывающим некогда пылающие яблочные щёки до тонко отточенного девичьего подбородка. Этот шрам, не поддающийся чудодейственной медицине чакры, был грубым напоминанием о том, что даже величайшим целителям не всегда удаётся спасти каждого. Спокойствие, когда-то населявшее её внутренний мир, давно покинуло её, и теперь уверенность в собственной красоте казалась призрачным гостем, так и не решившим войти в дверь. Сакура ещё крепче сжала губы, а насупленные брови вырисовывались на лбу в мелкие, но заметные складки. Как ни абсурдно – после войны, когда тысячи жизней утрачены, страдать из-за простого шрама казалось эгоистичным, даже мелочным. Для синоби этот рубец был не просто меткой, а гордой печатью боевой славы, но Сакура чувствовала, что потеряла последний оплот сил. Ей казалось, будто этот момент – последний шанс заслужить взгляд, внимание того самого Саске. В её голове зрело странное предчувствие конца: она больше не сможет быть хотя бы украшением для него, даже если он никогда и не любил её по-настоящему, ведь вся её тонкая, почти незаметная ниточка надежды на взаимность, как паутина в углу заброшенного чердака, оборвалась безвозвратно. Стиснув горло от подавленного комка, она отряхнула лосины и, поднявшись, подошла к огромному деревянному комоду у зеркала. Из верхнего ящика она вынула аккуратно сложенный кусочек черной ткани, а с другой полки – забытый, но верный швейный набор. Каждый стежок, наносимый рукой, казался ударом молотка по крышке гроба, в котором томилась живая, но мёртвая душа. Когда работа была окончена, ей не оставалось ничего иного, как укрыться под маской – защитой от жестокого мира, от взгляда Саске и, прежде всего, от собственных глаз. Теперь это было её последнее убежище. Сакура натянула маску на лицо, и её тихий, почти немой вздох разнёсся в одиночестве комнаты: — Думаешь, это что-то изменит?