***

       По проспекту Литейному серо течет вода. Я не помню, откуда я выпал, зачем, куда… И сквозь слезы небес, стекающие по стеклу, Я сухими глазами впитываю эту мглу. Нет, пока что в окне не проспект, а стена с окном и кусочек небес, что плачет уже давно. С проводами опора прикидывается крестом. Изоляторы в ряд, словно чижики без хвостов — Или рюмочки, опрокинутые вверх дном (не из них ли пролилось заоблачное вино?). Крест стоит — значит, взмахом руки загорится свет в моей комнате. Но извне темнота в ответ загустеет, скрывая желтушный наждак стены, крыши лист, клена лист — одинаковой рыжины. Дождь идет стеной, Дождь стеной течет. Слышен серый шум, Сквозь него — ноктюрн Водосточных труб, Ерихонских труб — Но стена стоит: Чай, не Ерихон. Слушаю ноктюрн Ночью и в обед, Вечером, с утра — много в небе вод. Дождь стучит в окно, Дождь зовет за ним Рухнуть на асфальт Шалой головой. Дождь стучит в окно — Я не отворю. Знаю его весть: Тот же «невермор». Если шило в закрылках на землю сойти велит, Есть перила, ступени, а изредка даже лифт. Девяностыми пахнет в парадных — под цвет стены, Как во многих простых подъездах большой страны. Что поделать, питьем всю парадность смывает прочь Изнутри, как извне штукатурку сдирает дождь. Двор-колодец заполнен водой дождевой до крыш. От фонтана трубу водосточную отличишь Разве что по отсутствию статуй или монет. И балконов излишних в сем климате, тоже нет; Люди ходят курить в парадную, не в подъезд. Этот город — вообще примечательнейшее из мест. Говорят, здесь всегда дожди; ну почти всегда. Я с осадками солидарен; будь я вода, тоже выбрал бы этот город из всех иных, чтобы выпасть; омыть персты ангелов, перси нимф, между лапами сфинксов скользнуть, меж копыт коней, отразить перспективы реки, отразиться в окне где-нибудь во дворе без особых примет. Потом под уклон покатиться сплошным слюдяным пластом вместе с прочими каплями в волны, пропасть вдали, в сером море — и вдруг, от отчаяния взбурлив, устремиться нагонной волной по реке назад, перепрыгивать дамбы, барьеры перелезать, пронестись по каналам, к подножью столпа припасть, и разбить о гром-камень всю пену и муть, и страсть, и разбитым отхлынуть, теперь уже навсегда — в наводнении следующем будет не та вода. Или та же? Но только забывшая о себе, о паденье, течении, воспарении вверх, о дворцах и проспектах, о парках и площадях, и фонтанах (фонтаны по сути — модель дождя), виде города сверху, пунктирных рядах огней, отражения окон в воде, фонарей в окне — этом желтом квадратике из стекла и тепла, где виднелся забытый стакан на краю стола… Совершил я ошибку — из комнаты вышел, из Позабытого места (наверное, парадиз — То есть рай). «И с тех пор все тянутся предо мной Кривые, глухие окольные тропы»… Ой, Это чьи-то чужие слова, не мои опять. Из обрывков пытаюсь единую нить связать. Получается сеть. Нейросеть. Не желает нить Лишь в одном направленье от образа отходить — так от площади веером улицы растеклись во все стороны света (и даже с подземкой вниз). По проспекту Литейному льюсь с водой дождевой. По проспекту Летейному, позабыв путь домой, По проспекту Питейному, где из Леты отпил, По проспекту Ничейному, по теченью толпы… Ненароком сверну до Фонтанки, в сады, в поля. Коль сюда прилетел, то изволь, ангел мой, гуляй. Там есть очень удобный столб посреди двора, То есть, очень высокий столп в круге из дворцов, Или шпиль колокольни — с небес на людей взирать… Или в парке скамейка — чтобы к лицу лицом С этой странной, чудной породой двуногих душ, Из воды состоящей почти целиком, к тому ж, и на малую часть из праха; и в эту взвесь девять граммов души доложил кое-кто с небес. Шпиль, скамейку и столб уже занял крылатый люд. Впрочем, сколько там ангелов на острие войдут? Мы поместимся как-нибудь, мы из одной семьи …Интересно, зачем прилетели сюда они? Как и я, может, пали с каплями на гранит? Гляну вверх — там из мраморной ватности дождь летит да смыкаются стены — колодцем, гробницей ли, да на крышах и шпилях крылатые, из родни. Я спросил их, про путь. Каждый вверх направляет перст, только смотрит вниз и другою рукой за крест крепко держится, будто боится свалиться, пасть… Тут же припоминаю, что в этом хранителей суть: На земле оставаться, но в небо показывать путь подопечным, хранимым, бескрылым Его сынам, очевидный хранителям, вестникам — в общем, нам. Но кого мне хранить? Забыл. От чего? Пробел. Взгляд стекает с зонтов, останавливается в траве, и всплывает другой глагол однокоренной: чтоб газон сохранить, нужно похоронить зерно. Чтобы стал газоном бурьян, надо взять косу. Но кто знает, потомки снесут или вознесут. По некрополю я бродил, примечал коллег над гранитом и мрамором с буквами. Человек в виде плит с именами чуть лучше хранится, но от забвения средство не в камне заключено, а в значках, что по камню-металлу-бумаге в ряд улеглись — Александр Сергеич не даст соврать. Дольше нерукотворные памятники стоят, Если что-то несут другим, окромя себя. Я, наверное, тоже в ладонях нес некую весть, Но не помню, про что, и кому ее должен несть. То ли съел что не то, то ли выпил совсем не то: Вод летейских ли, с чижиком водки? (причем весь штоф) Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил. Выпил рюмку, выпил две – Закружилось в голове. На Фонтанке? В фонтане? В котором из черт-те-сот? Но вода уже чижика мимо дворцов несет. Расчирикался чижик, несет его только в путь: Не из Леты — из Ипокрены успел глотнуть? И не он один — доски памятные везде Говорят, кто еще здесь над буковками сидел. Там — квартира поэта, вон там — поэтессы дом. И слова их воздушно-капельным, что ль, путем, Попадают в кору, в подкорку и на язык — Почему-то же пишется легче нам здесь в разы. У Фонтанного дома Анны во двор ведет, Как тут принято, арка, и люди который год Пишут на стенах культурный код — Всё, что припрет, И вот Стена Испещрена Строками, знаками дочерна. И так густо ее усеивают письмена, Что не смысл, а шум черно-белый дает она. Каждый хочет оставить след на земле, на стене — Перейти через Лету, не вымочив пяток в ней. Но чужие строки толкаются сотнями крыл, Забивают друг друга… Читатель забил, забыл…. …Я нес весть, но забыл, какую. Теперь хожу, Что другие несли, читаю, фильтрую шум. Вдруг услышу, узнАю, пойму, назову своим? Их же много, крылатых, тут жило. Глотали дым, Из бессильных здесь крыльев выдергивали перо, И под скрип его (или печатной машинки гром) Выводил письмена на бумагу из тьмы поэт, Как Орфей выводил Эвридику назад на свет, Чтоб остался по эту сторону Леты текст. Кто остался — известно, кто в воду упал — бог весть. Вниз по Лете плывут пух и перья забытых строк. Подбери у стены себе серенькое перо. Говорят, «сделал доброе дело — и в реку брось». Слово выстрочил — брось, слишком много их развелось. В цифровой океан я бросаю цепочки букв — Вдруг они адресата найдут, сообщат ему Неизвестную весть, не открывшуюся даже мне, Отразившуюся во мне, как проспект в окне? И чтоб было что отразить, преломить, отдать, Над проспектом Летейным летаю туда-сюда.