сквозь затянувшуюся осень.

стоя на пешеходном переходе, он краем глаза видел, как девушка встала по сторону от него. загорелся зеленый, и бен, все еще смотря на нее исподтишка, видел, как она следовала за ним, поворачивала в ту же сторону. он отчетливо запомнил ее ботинки, но в глаза бросалась только чужая обувь. ее ботинок нет. он воровато оглянулся через плечо, убежденный, что девушка должна быть позади, но никого не было, лишь пара прохожих с обжигающими взглядами. он видел эти ботинки и девушку еще несколько раз на территории университета, но ни разу не всматривался, как бы близко она ни была рядом с ним. ее образ отпечатывался в памяти бена нечетко и размыто. сигарета тлела в руке, горячий пепел осыпался на руку, и бен чувствовал покалывание, но не обращал внимания, потому что все его осязание было нацелено разглядеть девушку, сидящую под деревом. ее черты лица словно плавали, он не мог понять, какой формы ее нос, словно смотрел сквозь мутные призмы. ее лицо сливалось с окружающей средой, не имея четкой грани. бен почуствовал, как пошатывался, как сердце обхватило что-то липкое и грязное, но мерзкая субстанция лишь усилила его сердцебиение, руки и ноги трясло, и бену пришлось отвести взгляд. в пьяном угаре мысли путаются, но четкой красной нитью проходит одна: «я хочу умереть». смотреть на себя в зеркало становится ошибкой. отражение тут же тычет на гигантский нос, торчащие уши и дурацкое выражение лица с глазами мертвой рыбы. пора бы свыкнуться со своим уродством. другие пьяные тела задевали его, и бена пробирала дрожь. их не должна коснуться черная плесень, проросшая в нем. он изгибался, чтобы нечайно никого не коснуться в толпе. бен не помнил, как оказался в этом тесном, душном баре. он лишь знал, как следовал за теми самыми ботинками, которые оставили отпечаток своей рифленной подошвой в его памяти. он видел, как она заходила в сомнительный бар, который на самом деле является подвалом, но стоило бену моргнуть и ботинки потерялись в толпе. он двигался на выход, не уверенный в своих действиях. осенний ветер бил в лицо, когда бен пытался сделать вдох, но выходило лишь жалкое нечто, и в итоге он задыхался. по пути домой бен в шатком состоянии сознания видел его. фигура человека, заложившего руки за спину. он полностью в черном, ни единого проблеска кожи, кисти в изношенных черных кожаных перчатках. человек в черном шел прямо перед ним, и что-то не дало бену обогнать его, как будто он не хотел краем глаза заглядывать в лицо человека. по странной причине, он был уверен, что ничего там не увидел бы, и это вызвало у него то же мерзкое чувство, что и днем, когда он пытался рассмотреть девушку в ботинках. его привычный маршрут домой включал в себя обязательную остановку на перекур у пруда в кампусе. он старался, честно старался найти в этом что-то романтичное, что-то, что позволило бы его жизни замедлиться хотя бы на короткие минуты, пока сигарета тлела. бен лишь ускорялся, быстро затягивался, даже не смотрел на пруд, где по какой-то дурацкой причине на определенном участке берега всегда сидело две утки. его внимание привлекло движение на крутом спуске берега, и бен поднял взгляд. воздух остановился в трахеи. бен почти был уверен, что где-то ученые-рептилоиды, высшие умы, решили сейчас же вспомнить, как влияет сужение просвета трахеи, иначе он просто не знал, почему снова начинает задыхаться. она сидела на берегу, ее ботинки были в грязи, и, заметив высокую фигуру, помахала ему. у бена не было сомнений. тело было напряжено, уже готовое к быстрому побегу, на случай, если она окажется тем самым ученым-рептилоидом или еще чем-то похуже, что бен пока не мог придумать. брови нахмурились, глаза прищурились, но он все равно подошел и сел рядом. она постоянно говорила о чем-то эфемерном, беззаботном и фантастическом, о чем бен никогда бы не стал думать. о счастье. о каком-то ебнутом ковбое и его даме, что стала шерифом. поток слов лился через ее рот, не останавливаясь, и бен лишь продолжал слушать, пока они скуривали одну сигарету за другой. это ощущалось как дом, и бен не мог назвать причину почему. бен старался напрячь свою память, чтобы все таки понять, как он оказался в своей постели после их встречи с девушкой в ботинках на пруду, но вместо воспоминаний об их прощании и о чем-то подобном лишь наткнулся на пустоту. он завел руку под подушку, чтобы выудить телефон и не удивился, когда на экране высветилось 3:32. вместо воспоминаний о сегодняшнем дне бен думал о детстве. он мечтал о том, как будет стоять с постным ебалом на похоронах своего отца. истерически улыбаться, когда гроб будут засыпать землей. неправильно, он знал. тогда ему казалось, что так он избавил бы свою семью от страданий, но сейчас он понял. чтобы помочь своей семье, в гробу должен был оказаться бен. иногда он задумывался, заслуживал ли смерти потерянный в жизни мальчик, получивший доступ к водке? вот забавная ситуация. бен стал таким же. и он был точно уверен, что он не заслуживал жизни. иногда бен мечтал о том, что бы отец все же ударил мать. чтобы была причина ненависти. он знал, что этого никогда не произойдет, он знал, что все же его родители любят друг друга, а отец всего лишь испуганный мальчик, внушающий страх своему сыну. дышать тяжело, от сигарет горло нещадно жжет, голова тяжелая из-за выпитого алкоголя в баре, сердце снова схватили липкими руками изнутри. ему нравилось думать, что это могли бы быть ее руки. тонкие, с острыми ногтями, они бы впивались в миокард, они бы вырвали сердце наживую. бен чувствовал, как горячая и липкая кровь циркулировала внутри, умоляя, чтобы ее выпустили. не сейчас. не время. бен еще недостаточно предался детским воспоминаниям. каждую ночь с двенадцати лет после своего дня рождения он ревел так, как не ревел после смерти своих животных. бен сожалел, что еще один год не смог набраться сил и прожил его. он не должен был. он знал. все должно было закончиться, как максимум, в его четырнадцать, когда он задумался, где достать веревку, чтобы повеситься в заброшенном здании напротив своей первой школы. и почему-то она знала об этом, словно присутствовала рядом с ним в каждый этап его жизни. она видела, как он в двенадцать лет выкрутил острием ножниц шуруп из точилки и она распалась на две части: бесполезную и острую. она знала, как он в двенадцать лет задумался о том, чтобы завести тульпу. она знала о том, как отец отхлестал его ремнем с пряжкой. она видела синяки на его ногах, порезы на теле, сбитые костяшки. она знала всю его жизнь, все то, о чем бен всегда стыдился рассказывать. и она знала, что он ничто другое, как попытка сделать из себя жертву обстоятельств. она могла видеть каждый гнилой нарыв на его теле, в его душе, в его мозге. — рей, – бен хмыкнул. имя крутилось на его языке, после того, как он узнал. бен не помнил, спрашивал ли он ее имя у преподавателя, который вел у нее предмет, предварительно проследив за тем, где у нее пары, или имя просто всплыло в его сознании. в последнее время у бена были пробелы в воспоминаниях прошедших дней. он был уверен, что с каждой новой неделей он забывал на один проведенный час больше. может, это началось еще давно, а может с того момента, как в первый раз подавился сигаретным дымом, когда решил, что он слишком крутой, что бы его учили другие. опять же, бен не помнил. ебаный «свет в оконце». был у него такой однажды. тот, ради которого бен был готов ползать на коленях, унижаться, лишь бы она снова уничтожила его самооценку перед всеми, лишь бы снова посмеялась бы над его переживаниями, лишь бы снова его не слушала. она научила его ненавидеть себя, научила, как стоит стыдиться за свои слова, как нужно видеть вину только в себе. а бен в обмен на ее открытия его истинного предназначения был только и рад опять где-то проебаться, опять показать ей свою тупость. и для бена бы стало большим разочарованием, если бы рей не вела себя так же. но какое же счастье, что в каждую их ночную встречу на пруду, рей смеялась, когда он рассказывал ей о том, что не может видеть себя в своей жизни дальше. заливистый смех рей сливался с чем-то внутри бена. то, что взрастила «свет в оконце» в нем и то, что стало называться кайло. оно вторило смеху рей, и бен слышал, как смех прорываются сквозь его слезы, когда он говорил ей о своих планах. они делили бутылку водки на двоих, сигарета шла за сигаретой, и бен снова забыл, как оказался дома и что происходило в его жизни за прошедшую неделю. не считая встреч с рей, конечно же. он отчетливо помнил каждое ее действие и слово, они выбивались на его черепной коробке. и ее последние слова он запомнил особенно. «сдохни, душный придурок» — ответила она на сомнения бена, стоит ли ему вообще продолжать свои бессмысленные скитания изо дня в день. у него не было сомнений, что он последует ее совету. бен стоял у окна. было забавно смотреть вниз, еще с первого дня, как он заселился сюда. он знал, что однажды оно сыграет свою роль. и вот он здесь. он увидел, как на периферии его зрения что-то пробежало, и это заставило его отвернуться от окна и посмотреть в сторону, чтобы убедиться, что там ничего нет. бен снова смотрел в окно. время остановилось. он опять отвернулся, чтобы проверить, что на тумбе сбоку не происходило никаких движений. тело пробила дрожь, сердце обволокла желеобразная субстанция, стремящаяся разъесть сердце. бен слышал, как скрипнула дверь в спальню. он резко обернулся, но дверь оставалась закрытой. он смотрел в окно. рей, словно действительно ебаный луч света, появилась ровно там, куда выходило его окно и улыбнулась ему, помахав рукой. он проморгался и расплывчатого лица с искривишимися губами внизу больше не было. бен потянулся за телефоном под подушкой, случайно дернув себя за черные патлы, и подумал, что рей наверняка бы сумела лучше, так, чтобы боль разлилась по всей его голове, смешавшись с обычной мигренью. на экране высветилось 3:06. сегодня рано. в черепе было пусто. ничто не давило на него изнутри, и, возможно, было даже легко. может быть, завтрашний день станет исключением в череде одинаковых недель, большая часть событий которых была стерта из памяти. в завтрашнем дне была затянувшаяся бесконечная осень, карканье ворон, сигареты, рей и ее обещание помощи.