V. Кукла

Смерть всегда приносит с собою скорбь, но на свой собственный лад она — самое естественное событие из всех, приключающихся с человеком.

Джордж Мартин, Игра престолов

1878 год. Ротков. Александрийское кладбище.  Воздух шелестел, словно стеклянная нить, натянутая меж небом и землёй. Берёзы, оголённые и скорбные, склонялись над траурной процессией, роняя с ветвей комья снега. Гроб Михаила Романова плыл над головами крестьян — они несли его на плечах, словно тяжесть самой империи. Мерцала сквозь дымку икона Спаса Нерукотворного, прикованная к покойному. Лик Христа, искажённый бликами, казался усмешкой провидения. Борис шёл впереди, неся свечу, – огонёк трепетал, как последний стук сердца. Восемнадцать лет — возраст, когда жизнь должна начаться, а не хорониться. Рукава сюртука были слишком широки, плечи — слишком узки для груза, сдавившего изнутри. Он вспомнил, как отец учил его держать кирку: «Рукоять — продолжение руки. Не дави, а направляй». Теперь киркой стала сама судьба, а руда — его собственное нутро. Ледяной крест на груди тускло блеснул. Ещё пару недель назад эти лавры стоили Михаилу пули под Плевной — пули, что вырвала его из седла на глазах всего батальона. Теперь военная слава стала частью могильной эпитафии. Священник, обёрнутый в чёрную ризу, медленно обходил его, кропя святой водой. «Упокой, Господи, душу раба Твоего Михаила…» — голос раскалывался о мороз. Бабы подхватывали плач, но их причитания казались ему фальшивыми. Настоящая скорбь не рыдает — она молчит. Он взглянул на лицо отца: восковая маска, лишённая привычной жесткости. Даже в смерти Михаил казался повелителем — стиснутые пальцы напоминали не молитвенный жест, а захват, готовый разжать тиски и схватить горло судьбы. Теперь, когда гроб опускали в яму, Борис чувствовал: поражение возможно. Оно — в каждом клочке земли, падающем на крышку. В каждой ноте «Вечной памяти», которую ветер рвёт в клочья. В собственных руках, дрожащих не от холода, а от ужаса перед пустотой. Михаил Романов не учил сына жить — он готовил его к управлению миром. В кармане пальто лежала телеграмма: «Серебряный прииск остановлен. Требуются капиталы». Ранее отец разобрался бы с этим за день. Теперь же цифры и векселя — всё это обрушивалось на плечи, ещё не нарастившие сталь. Ошибка — слово, которого не существовало в лексиконе Михаила. И Борис не имеет на него право.  Но в тишине, под вой ветра, он вдруг ощутил другое. Пустоту. Ту самую, что образовалась в день, когда мать, не дожив до рассвета, навсегда осталась безымянным силуэтом в семейных преданиях. «Красивая, как ангел», — рассказывала Люба, растиравшая его детские ссадины медвежьим жиром. «Да вылитый портрет её, белобрысый!» — вторили дворовые. Но ни одна иконка не сохранила её черт. Михаил велел убрать портреты, словно выковырять старую занозу. Через полгода после родов он уже скакал на Кавказ — проверять новые прииски, не оглядываясь на колыбель, где кричал сын. Борис понимал: отец заменил ему не только маму, но и саму идею семьи. Были шахты. Был долг. Была Империя. Любовь, нежность, привязанность — всё это казалось примесями в чистой руде власти. Даже женщины, что иногда появлялись в усадьбе под предлогом проверки счетов, напоминали не любовниц, а геологические пробы: краткие, случайные, без права на место в памяти. Иногда ночью, пробираясь в отцовский кабинет, он все равно искал хотя бы след матери. Перебирал ящики стола, где пылились тетради с расчётами. Между страниц о содержании меди разглядывал белокурый локон — возможно, принадлежащий ей. Лишь Люба, пахнущая хлебной коркой и лавровым листом, иногда гладила его по голове, пока он зубрил латынь. «У тебя матушкины глаза — голубые, как весенний лёд», — шептала она.  Священник подал крест для целования. Борис коснулся губами металла, холодного, как рукоять отцовской сабли. Он повернулся к толпе, сжимая в руках Георгиевский крест. Шахтёры, купцы, чиновники — все ждали, что он произнесёт. Речь о долге? О славе? Но слова застряли в горле. Вместо них вырвалось лишь: — Работа на рудниках возобновится завтра. Приказ подпишу к вечеру.

***

Лэйн восстала из дремы, и первое, что она ощутила, было тепло — не от камина, не от шали, а от памяти. Оно струилось изнутри, как ручей, пробившийся сквозь промерзшую землю. Занавески, чуть колышемые утренним ветерком, отбрасывали кружевные тени — узоры, напоминавшие вчерашний вальс. Она прижала ладонь к груди, будто пытаясь удержать там трепет, оставшийся после ночи. Спальня пахнула уже знакомой хвоей — запах, который теперь навсегда смешался с ним. Губы всё ещё горели — не от поцелуя, а от взгляда, который длился дольше, чем следовало. Борис не торопил, не брал — он приглашал, словно предлагал стать соавтором немой пьесы. В его прикосновениях не было жадности, знакомой по украденным взглядам поклонников на балах. Была точность ювелира, соединяющего золото и камень, и в этом всем — щемящая нежность. Ранее любовь казалась Лэйн похожей на старинную гравюру: красивой, но мертвой. Теперь же она узнала её вкус — как узнают запах дождя после долгой засухи. Утром стыд стал не клеймом, а притчей — она наконец скинула фату приличий, позволив себе просто быть. Вместо него возникло трогательное понимание: впервые её тело принадлежало не фамильным уставам, а ей самой. Когда его пальцы поправляли выбившуюся прядь за ухом, Лэйн ощутила странную гордость вместо смущения. Как будто её «неидеальность» — этот взъерошенный локон — вдруг стал драгоценностью. Была лишь чуткость, которой никогда не баловали: отец требовал безупречности, брат — послушания, женихи — приданого. Борис же попросил лишь одного — позволить себе существовать. Дар быть увиденной оказался ценнее любого признания.  Лэйн прикрыла дверь спальни, оставляя за ней страхи. Коридор, обычно мрачный от панелей, сегодня казался вытянувшейся галереей — каждое окно прорубало в темноте света. Она шла, едва касаясь пола, боясь раздавить хрупкие завитки паркета.  Люба возникла из полутьмы, неся поднос с чайником:  — Доброго утреца, барышня, — экономка кивнула, и в уголках глаз заплелась сеточка морщин — знак одобрения, которое не выражалось словами. — Господин в библиотеке ожидает. Изволил приказать: как проснётесь — желает видеть вас.  Лэйн робко кивнула, пропуская ее. Чай пахнул горьковато-пряно — прямо как Борис.  Исследуя восточное крыло, она заметила зеркало — мельком поймала отражение: распущенные волосы, еще не смытый румянец. Он видел её такой — без кружевных щитов и пудры. Она остановилась перед дверью, пальцы скользнули по латунной ручке — холодной, отполированной. Стук — три отрывистых удара.  — Войдите. Голос был ровным, но в нем улавливалась едва слышная хрипотца — будто слова задержались в горле, прежде чем вырваться наружу. Лэйн застыла на пороге, словно попав в застывшую породу времени. Потолок, уходящий ввысь стрельчатыми арками, напоминал своды собора, где вместо икон на стенах громоздились книги — тысячи корешков, переплетённых в лабиринт. За окнами, обрамлённых шторами из тяжёлого бархата, стояли сибирские горы — белые великаны, наблюдавшие за происходящим. Ковры из медвежьих шкур стелились к камину, где огонь пожирал дрова с неторопливой яростью.  Борис встал из-за стола. — Доброе утро. — Тон звучал глубже обычного.  Лэйн приблизилась, следя, как луч играет на серебряных застёжках его камзола. Каждая книга казалась немым свидетелем, каждое дыхание — поношением святости.  — Хорошо спала?  — Хорошо… А вы? Уголки его губ дрогнули.  — Более чем. Лэйн приподняла подбородок, разглядывая верхние ярусы полок. Всё стояло плотными рядами, словно солдаты, готовые к параду. — Хочешь посмотреть? — Можно?  Он кивнул, подводя ее к стеллажам. — Библиотека открыта для тех, кто умеет читать между строк. Она двинулась, ощущая его присутствие за спиной. Вдруг глаза зацепились за синий переплёт с тиснёной надписью: «Евгений Онегин». Книга лежала особняком, будто ждала своего часа. — Любишь Пушкина? — спросил Борис, заметив, где задержался её взгляд. — А вы — нет? — она аккуратно сняла том.  Он усмехнулся, впервые за утро. — Татьяна… — Лэйн открыла страницу, где закладкой служил засушенный кленовый лист. — Я восхищалась ею, когда была младше. Она выбрала быть верной мужу, хоть и любила Евгения. Ведь если бы согласилась... — ...предала бы себя. — Борис закончил фразу. Она прижала томик к груди, словно пытаясь удержать слова. — Возьми, — теперь в его голос прокралась мягкость. — Книга мертва без читателя. — Не могу… Складка между его бровями смягчилась — редкий признак умиления, словно он наблюдал за ребёнком, боящимся потрогать статуэтку. — У меня все равно есть небольшой подарок. Борис подошёл к секретеру, выдвинув ящик с глухим скрипом. Оттуда достал футляр зеленоватого оттенка. Раскрыл его перед ней: внутри, на чёрной ткани, лежало колье. Нефрит, холодный и глубокий, как сибирские озёра, обрамлял крошечную икону — Богородица, держащая младенца, выгравированную на пластинке из серебра. — Моя работа, — он вынул ожерелье, и цепь тонко зазвенела. — Серебро — с Уральских рудников. Нефрит привезли с Саян ещё при отце. Лэйн застыла, страшась шелохнуться.  — Позволь… — он сделал шаг вперёд. Она развернулась, не в силах вымолвить слово. Пальцы потянулись к затылку, собирая волосы в пучок. Шея обнажилась — бледная, с едва заметным биением. Он приблизил колье, капли коснулись кожи — холодные, щекочущие. Борис застегивал замочек, не торопясь. Его мизинец случайно коснулся впадины у ключицы, и Лэйн вздрогнула, ощутив, как мурашки побежали вниз по спине. — Холодно?  Она покачала головой, не решаясь признаться, что жар под кожей рожден не камнем. Цепь замкнулась с тихим щелчком, но его руки не отпустили. Большие пальцы лёгко провели вдоль линии плеч, будто проверяя, не исчезнет ли она от прикосновения. Лэйн повернулась к нему: — Благодарю вас.  Борис кивнул, но взгляд уже скользнул к карте на столе, где красным шёлком были отмечены маршруты. — Мне придётся уехать на следующей неделе. Переговоры с императором насчёт заказа для Александры Фёдоровны. Нужно утвердить эскизы, породу камней… Он говорил о гранитах и размерах, но Лэйн слышала другое: между цифрами и планами сквозило «я буду далеко». — Надолго? — спросила она, стараясь, чтобы голос не выдал дрожь. — Три недели. Возможно, четыре. — Он поправил перо в чернильнице, избегая её взгляда. — Но перед отъездом… — пауза повисла. — Я хотел бы знать, когда смогу вновь увидеть тебя.  Слова прозвучали сухо, но Лэйн заметила, как его пальцы сжали край бумаги, смяв уголок с отметкой. — Я… — она вдохнула глубже, чувствуя, как камни давят на ключицы. — Может, я могла бы… поехать с вами? — Я бы желал того же, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово на незримых весах. — Но без согласия твоей матери это невозможно. Лэйн опустила глаза. — Я могу устроить ужин. — Его осенило. — Пригласить тебя с мамой и обговорить это.  — И Николая. Борис нахмурился, тень скользнула по лицу, как тучка.  — Николай… — он произнес имя, будто пробуя на вкус. — Мне показалось, он не одобряет наш… Союз. — Он просто беспокоится, — Лэйн потянула кончик шали, обвивавшей плечи. — Вы ведь всё равно ведёте дела вместе. Он усмехнулся — коротко и сухо.  — Я впервые пропустила воскресную службу… — пробормотала она больше себе, чем ему. Борис приподнял бровь, изучая ее лицо, на котором смешались шалость и трепет. — Чем могу загладить вину? — спросил он — в голосе заплелась ирония, приправленная чем-то иным. Лэйн приблизилась, так близко, что колье коснулось его груди. Глаза сверкнули, как самоцвет при повороте к свету. — Поцелуйте меня… Она не успела закончить фразу — руки впились в хрупкий стан, а губы рьяно прильнули к ней. Запах его кожи — дым, ландыш и что-то невозможное, чему нет имени. Он не спрашивал, не искал разрешения. Целовал так, будто по праву его. Лэйн ответила, приподнявшись на носках — движение боязливое, но отважное. Он ответил глубже, без натиска, как будто боялся раздавить кристаллик на ладошке. Рука погрузились в её волосы, распуская остатки причёски. Пряди, словно шёлковые шнуры, опутали его запястья.  Всё вокруг исчезло. Давние долги, холодный блеск, даже гул собственной крови в ушах — остались лишь его перста, сползающие, будто ища трещину в её броне. Рука скользнула под шаль, ладонь замерла на рёбрах — горячая, твердая. Лэйн вцепилась в его плечи, ища опору. Он отвечал на каждое её движение — приоткрывал рот шире, когда она тянулась к нему, замедлялся, чувствуя её растерянность. Борис слегка отстранился. Пальцы дрогнули, едва коснувшись виска, чтобы отвести непокорный локон. Взгляд скользнул по её губам — трепетным и трогательным. Вдруг он коснулся шеи, и она вздрогнула, ощутив, как ожерелье смещается под натиском. Его уста пробуждали в ней неведомое дотоле тепло — робкое, стыдливое, но уже пульсирующее жаждой жизни. Каждый поцелуй, подобно пламени в потемках склепа, высвечивал уголки души, где таились смутные грезы: страх принадлежать и желание, чтобы он вылепил из нее новое существо — без стыда, без имени. Ее невинность таяла под дыханием, открывая доселе скрытое — трепет плоти, готовой стать жертвой и святилищем одновременно. Мир сузился до биения прожилок на веках, до шепота, до ощущения, что само время, затаившись, наблюдает, как рождается женщина из пепла испуганной лани.

*** 

Ротков гнил. Тротуары шелушились, как проказа, обнажая булыжники. Стены домов, некогда выбеленные известкой, теперь мелькали чёрными полосами — будто слёзы сажи, выплаканные трубами печей. Воздух густел от вони: перегар дешёвых сигарет, кислая испарина засаленных тулупов, гниль лужиц, где копошились хвосты грызунов. Николай шёл, не разбирая дороги: сапоги вязли в чёрной каше льда и нечистот, фонари коптили тускло — их пламя стыдилось собственного света. Он нёс в себе пустоту. Рудники Романова остались неприступными, словно ледяная крепость. Товарищ, купленный за последние серебряники, вернулся с пустыми руками: «Сказали, коли жив будешь — чтоб ноги не было». Борис был не человеком, а лавиной, движущейся неумолимо, погребая под собой лукавые пласты. На страже владений стояли не люди — часовые из гранита и вечной мерзлоты. Разумное безумие — красть у горы её камни, глумясь в лицо самой природе. Но страшнее было то, что Лэйн вчера вернулась помеченная им: с зеленоватыми синяками на шее. Они охватывали горло, как ошейник, сверкая холодной насмешкой. Глаза её блестели непривычно — не трепетом, а странной мутью, будто в них плавала золотая рыбка, пойманная в сеть. Она молчала о ночах в романовской усадьбе, но смех её стал звонче, жесты — резче, словно тело пыталось вырваться из кожи, в которой ей стало тесно. От сестры пахло чужим — горьковатым, с ноткой хвои. Его аромат. Она клялась, что спала отдельно, — но разве слова могли отмыть тишину между мужчиной и женщиной? Тишину весомее крика. Николай видел, как её пальцы нервно теребили кружевные складки при упоминании Бориса — естество выдавало то, что не решались изложить уста.  Страх родил чудовищные картины: Романов, снимающий с неё колье в полумраке будуара. Нефрит, скользящий по ключицам, как слепой уж. Его пальцы, привыкшие дробить породу, развязывающие шёлковые узлы. Лэйн, позволяющая — не из страха, нет — с тем странным светом в глазах, что заставляет плоть сжиматься.  Тьма здесь была иной — не отсутствием света, а материей. Она липла, цеплялась за рукава, вползала в ноздри человеческой немощью. Николай замер у двери угольного склада — древесина пропитана столетиями копоти. Адрес сходился. Рука дрогнула, едва коснувшись скобы. Внутри что-то заскрипело.  Надо было уходить. Раскаленный стыд терзал: даже падение не оправдывало союза с мятежниками. Строгановы веками держались в стороне от черни. Даже разорённые, они оставались дворянами — а не нищими, выпрашивающими милость у подполья.  Но тут мелькнула тень — тот самый паренёк из трактира, юркнувший в боковую дверь. Лицо его, мельком освещённое фонарём, напомнило маску сатира — острые скулы, подбородок, изрезанный оспинами. Николай рванулся за ним, поддавшись импульсу.  Ступени скрипели. Смесь угольной пыли и плесени въедалась в кожу, в волосы, в нёбо. Он поперхнулся, пытаясь подавить кашель — звук разорвал тишину, как нож гноящуюся рану. Паренёк обернулся, словно учуял страх. Фонарь в его руке дрогнул, свет выхватил из мрака лицо: — Все ж таки решил путь дернуть? — Просто… стало любопытно, — солгал Николай. — К вам обращаться-то как? — Игнат, — парень протянул руку. — Тебе повезло: нынче дело будет.  Они вошли в комнатушку. Люди сидели на скамьях — не нищие, но и не те, чьи руки привыкли к перьям или шелковым перчаткам. Мужчины в холщовых рубахах, закатанных до локтей, женщины в платках, туго завязанных под подбородком. Их лица, опалённые ветрами и копотью, хранили следы изнурительного труда. Николай отметил мозолистые ладони, прижатые к коленям, пряжки ремней, стёртые до блеска — биография, высеченная в одежде.  Мужчина, восседавший за грубо сколоченным столом, поднял ладонь, останавливая ропот. Его борода, седая и жёсткая, колыхнулась в такт дыханию. — Павел Леонидович, — представился он. — Садись. Скажи, как звать. Николай опустился на скамью. Лампа бросила в него жёлтое пятно, выставив напоказ бледность, непривычную среди здешних лиц. — Николай. Строганов. — Прозвучало тише, чем он хотел. Склонившийся у двери Игнат заговорил:  — В трактире нашел. Слышал, Романова рвется укротить. Подумал, чего б не позвать?  Павел не отреагировал. Его глаза, холодные как свинцовые пули, впились в гостя: — Что тебе до Романова, Николай Строганов?  — Обманул... — начал он, сдавленно. — В сделке. Руду пустогрузом подсунул. В углу кто-то зашипел сквозь зубы: — Дворянин? Павел резко опустил длань на стол. Грохот заставил вздрогнуть даже Игната. — Не в сословиях дело, — голос налился сталью. — Романов — раковая опухоль. Режем — не спрашиваем, чей нож. Он долго смотрел на на Николая, будто искал чьё-то отражение. Его грубые пальцы легли на красный крест возле отметки «Шахта №4». — Брат мой — Андрей. Работал у Романова, — имя будто застряло в горле. — Обещали хорошую зарплату да место заманчивое. Однажды шестнадцать часов они копали. Грохот стоял, будто сама гора бушевала. Николай почувствовал, как холодная тяжесть осела в желудке. — А вытащили уже синим, — Павел щёлкнул зажигалкой, поднося огонь к самокрутке. Табак затрещал, словно горстка листьев. — Глаза открыты. Рот — тоже. Землёй набит. Кто-то в углу перекрестился. Девушка рядом опустила голову, пряча лицо в ткань.  — Просил хоть на гроб, — дым вырвался изо рта седыми когтями. — Романов прислал конторщика: «Сам виноват — породу подкопал». Сколотили ящик из досок от селёдки. Крест я топором рубил. Николай сглотнул. В глотке запершило — не от копоти, а от внезапной ясности. Он представил мужчину, колющего мёрзлую землю ночью. — Сожалею вам… Павел усмехнулся — звук напомнил скрежет замка на цепи: — Не тебе каяться. Но раз пришёл — значит, понял. Лидер встал, стукнув самокруткой ожестяную пепельницу. Угольки рассыпались.  — Вы думаете, он вас презирает за мозоли и вонь дегтя? Он — зараза. Ему плевать на всех: крестьян, рабочих, даже своих. — Взгляд упёрся в Николая, выжигая правду. — Знаешь, что сделал с тем князем? Обещал простить долг, если тот пришлёт ему фамильные перстни. Теперь же ни колец, ни монет.  Все замолчали.  — Нас он считает скотом? Пусть. Но даже скот, загнанный в угол, превращается в зверя. — А шахты… — его голос вдруг стих. — Два года назад в Горловке полторы сотни заживо сгорели. Романов газеты купил, чтобы написали: «Техническая неполадка». А сам с актрисенками ванны шампанским наполнял. — Его ложь — как холера, — он прошёлся по кругу. — Заражает и барина, и мужика. Тебя обманул? Это не случайность. — Он предаёт всех, — Павел развёл руками. — Батраков, купцов, своих же. Он так дышит. Так живет.  Все врезалось, как иглы в кадильную подушку — боль ясная, человеческая, в противовес здравому смыслу внутри. «Актрисенки… Ванны с шампанским…» — звенело. Ему вспомнилось лицо Лэйн, когда она увидела Бориса, приехавшего забрать ее на бал: полуоткрытые губы, румянец легче паутинки. Глазки, смотревшие снизу вверх, будто на каменного идола. Она ему верила.  Коля ведь знал, что он не возьмет ее силой. Сделает так, чтоб сама разделась. Павел продолжал, и голос утопал в нарастающем гуле. Николай вдруг увидел будущее — не своё, а её. Сестра в кружевном пеньюаре, босиком бредущая по ледяному полу романовского особняка. Пальцы скользят по стенам, оставляя кровавые полосы — ногти сломаны о дверные косяки в поисках выхода. Борис с бокалом наблюдает, смеясь тем смехом, что похож на зов склепа. «Он не может…» — попытка возразить, но все упорно множилось: Лэйн в подвенечном платье, стоящая перед алтарём. Живот округлён — позор, который не скроешь корсетами. Вместо священника — управляющий Романова с контрактом, а не Библией. Ожерелье на шее перекручивается в удавку, а бриллианты врезаются в кожу, как зубы стервятника.  Она не вынесет. Не сможет. Её сердце — стеклянный колокольчик — разобьётся при первом же ударе.  Она родит ему ребёнка. А он отправит её в деревню, как надоевшую куклу. Городские сплетни напишут: «Строганову выгнали — подкаблучница Романова». Даже если она выживет, станет тенью — бледной, с потухшими глазами, напоминанием минувшей красоты. И ангелы не помогут ей, ведь сами давно улетели — покинули это падшее место.  Пусть она проклянет Николая и не одарит взором до конца дней, но он не допустит. Этого не будет. Никогда. — Я с вами. 

***

Спальня Лизы походила на застывший миг из девичьего альбома. Воздух пах ванилью и пудрой, будто кто-то растер в пальцах засушенные лепестки. У окна, затянутого тюлем, стоял туалетный столик: флаконы с духами соседствовали с ракушками, привезенными с моря, а в трюмо, обрамленном резными розами, отражались ожерелья — словно застывшие капли былых балов.  Лиза сидела на пуфе, окруженная волнами кружевных юбок. Перед ней зиял раскрытый ларец, из которого она вывалила целый ворох шляпок: соломенная с выцветшими лентами, бархатная с истрепанной вуалью, крошечная, украшенная перьями, давно утратившими блеск. — Примеряй эту! — она вскинула шляпку-карету с крошечными фонариками, заставляя Лэйн фыркнуть. — Тебе бы припудренный парик и мушку на щёчке. Как маркиза де Помпадур! Лэйн, подхватив кружевной чепец, покрутилась перед зеркалом. Свет лампы, приглушенный абажуром, скользил по ней, подмигивая в такт движени­ям. Она потянулась за веером, изображая чопорную даму: — О, маркиза! Вы слышали? В Версале опять сменили обойщика! Ужасная сенсация! Лиза, сдавленно хихикая, схватила кринолин с кричащим бантом. Расшитая юбка взметнулась, как паруса штормового брига, когда она втисну­лась в неё, притопывая каблучками: — Ах, душечка, — кривлялась она, пародируя Веронику Павловну, — вам бы тугой корсет и поклонников побогаче! А то бегаете тут в ситце, как горничная! Лэйн, сбросив чепец, надела шляпу с вуалью, укороченной ножницами после какого-то выхода. Тень сетки ложилась на лицо пятнами. Она прошлась мелкими шажками, выгнув руку, держа невидимого кавалера: — Сударыня, ваш взор разбил мне сердце! Позвольте предложить руку!  Обе рухнули на кровать, трясясь от смеха. Подушки слетели на пол. Движения — лёгкие, беззаботные — вдруг показались Лэйн жестом из другого времени. Её окатил вал воспоминаний:  спальня, когда пол был еще усыпан обрывками тканей, а куклы в корсетах из носовых платков ждали своего «выхода в свет». Тогда не было долгов, перешёптываний, брата, прячущего глаза. Были только они с Колей, рисовавшие узоры на платьях, и мать, ругавшаяся из-за испорченных скатертей. Лиза перевернулась на бок, подперев щеку ладонью. Закатный свет скользил по лицу, обнажая тень грусти под привычной игривостью: — Знаешь, иногда мне всё это… — вдруг заговорила она. — Напоминает театр. Будто мы все — участницы маскарада, где даже сёстры становятся соперницами… Будто соревнуемся, кто лучше сыграет роль. Лэйн приподняла бровь: — Мне казалось, ты обожаешь этот «театр». — Одежду — да. Игру — нет. — Лиза встала, скинув розовый кринолин. — Платье должно быть продолжением души, а не фальшивой броней. Вот, смотри. Она подошла к манекену в углу, где висело простое платье из неотбеленного льна — без кружев, с вышитой у горла веткой чертополоха. — Это я шила сама. Для себя. Здесь карманы для карандашей, — она сунула руку в складку, вытащив смятый эскиз. — Или вот... — Лиза дёрнула за шнурок у талии, и юбка неожиданно превратилась в короткую, обнажая сапожки. — Для верховой езды. Но маменька сказала: «Неприлично». Осев на ковёр, она обхватила колени:  — Когда я надеваю это — я чувствую крылья. А когда ту — бабочку под стеклом. Лэйн прикрыла веки. В голове всплывали образы: бал у Перфильевых, где дамы, как гончие, обнюхивали друг друга, оценивая ткани. Мысли уплывали глубже — к корням, спрятанным под слоями. Она вспомнила отца, рассуждающего на счет невесты для Николая: «Эта — с хорошим приданным, эта — со связями при дворе». Тогда она впервые подумала: почему женщины, словно минералы, сортируются по цене, а не по блеску души? — Мужчины, — она произнесла, поглаживая шёлк. — Всегда решали, что наша красота, словно поле битвы. Писали правила, где мы должны рвать друг другу платья ради их одобрения.  В глазах подруги мелькнуло то, что обычно скрывалось за улыбками — осколок осознания, слишком острого для привычной роли. — Ты думаешь… это игра без наших правил?  — Когда герцогиня требует, чтобы дочь вышла замуж — кто диктует сроки? Когда купец отдаёт руку дочери тому, кто заплатит за её «безупречную репутацию» — чья это мера совершенства? — Они создали правила, чтобы мы не спросили: «А зачем?». Вместо сестёр — соперницы. Вместо союза — рынок, где каждая выставляет себя на ценник. — Лэйн продолжала. — Знаешь, что первым делом запретили девушкам, когда ввели моду на корсеты? Глубоко дышать. Чтобы не смели требовать большего, чем позволено. Лиза встала, сбросив с колен одеяния. — Но ведь мы сами… Мамы, тёти, гувернантки… Мы учим дочек этому дочерей. — Потому что иначе их сломают. — В голосе прозвучала горечь, которую она долго прятала даже от себя. — Когда единственный способ выжить — играть по чужим правилам, ты начинаешь верить, что они твои. Как птенец, рождённый в клетке, думает, что решётки — это небо. — Прямо как в мифе Платона о пещере… — Именно. Мы видим лишь тени на стене. Лиза села рядом на край кровати.  — Значит, мы страдаем от них не только замужеством? — спросила она, не оборачиваясь. — А вообще… Всегда? Лэйн уронила шляпку на пол, где позументы смешались с пылью. Её смех прозвучал резко, горько, но тут же смягчился, растворившись в тепле комнаты. — Когда мужчина пишет историю, он делает себя героем, а нас — декорацией. Или трофеем. Или добычей. Но никогда — автором. — Тогда… мы должны сжечь их чернильницы! — воскликнула Лиза. На этот раз Лэйн рассмеялась легко, по-доброму.  — Ну зачем же так? Можно переписать, создать свой язык. Где платье будет не клеткой, а… ключом. — Как это? — Узоры, которые рассказывают наши истории, а не их фантазии. Кринолины, в которых можно бежать. Карманы для мечт, а не для сплетен. — Она подошла к окну и распахнула шторы настежь. — Мода должна быть щитом, выкованным из нашей сути. Не иглой, колющей собственное отражение. — А я… Как думаешь я смогу стать модельером?  Лэйн осторожно развернула эскизы на столе — розы с лепестками, напоминавшие языки пламени, птицы, сплетённые из ажура, олени, чьи рога переходили в завитки неизвестных алфавитов.   — Ты уже стала. Смотри: здесь нет корсетов. Нет клеток. Только крылья из кружева и ветра.   Лиза подняла рисунок — бумага шелестела, будто жаждая ожить.   — А если…  Лэйн взяла её руку, разжала ладонь. В складках кожи дрожали тени сомнений.   — Когда женщина создаёт — она уже победила. Уже меняет правила. Каждый стежок — удар по ткани их мира. — Она указала на зарисовку, где грудь платья была вышита не розами, а сотнями глаз. — Вот твой язык. Говори им.   Вдруг её лицо озарилось — не игривым блеском, а глубоким, подспудным огнём. — Я назову это… «Садами Персефоны». — Она обвела контур юбки, расцветавшей алыми гранатами. — Где каждая вышитая ягода — напоминание: даже из царства теней можно вернуться.   Лэйн улыбнулась. В этом мгновении она видела не «невесту», не «дочь», не «куклу» — а ту, что однажды перешьёт мир. Стежок за стежком.  — Лэйн… — прошептала она, внезапно обернувшись, глаза её стали глубже, серьёзнее. — А у тебя? Есть ли мечта, ради которой стоит нарушать правила? Комната замерла. Лэйн отвела взгляд к потолку, где лепной розетон напоминал застывшее солнце. Пауза затянулась — не от незнания, а от необходимости найти слова, которые не предадут. — Быть любимой.

***

Борис наблюдал, как свечи в канделябрах клонили языки пламени в такт сквозняку. На столе, под скатертью из брабантских кружев, дымились супы в чашках — словно миниатюрные моря, отданные на растерзание серебряным ложкам. Его гостьи сидели напротив, две фигуры, столь похожие, будто время сыграло шутку: отражение и оригинал, разделённые годами, но не сутью. Анна Петровна пригубила вино — губы её дрогнули. Возраст не портил, а лишь оттачивал черты: скулы, словно высеченные из кости, нос с едва заметной горбинкой, придававшей лицу аристократическую остроту. Даже морщины у рта легли изящно — тонкими штрихами, будто мастер-миниатюрист дописывал портрет, боясь перегрузить совершенство.  Та же манера не дотрагиваться до спинки стула, тот же наклон головы, что и у Лэйн. Даже движение руки, подносящей ложку, — лёгкое, словно крыло касается воды, — казалось, было унаследовано с кровью. Однако в дочери сквозило что-то иное: уголки губ, готовые дрогнуть в ироничной усмешке, взгляд, задерживавшийся на вещах дольше, чем требовала учтивость, — будто она договаривала то, о чём мать предпочитала молчать. И в её глазах, в отличие от ангельских серых Анны Петровны, горел огонь — золотистые искры, которые он так успел полюбить.  Слуги внесли судака в лимонном соусе — рыба, застывшая в желе, напоминала украшение в ящичке зелени. Лэйн подняла вилку — свет люстры скользнул по запястью. Борис отметил, как её мизинец, слегка отведённый в сторону, повторил изгиб материного — точь-в-точь, будто их движения диктовались одним и тем же учебником этикета.  — Расскажите, как прошёл бал? Я ведь так мало слышала… Лэйн вернулась домой и ничего не вымолвила. — Она ласково посмотрела на дочь. — Лишь улыбалась да смущалась.  Лэйн оторвала взгляд от тарелки. Румянец вспыхнул на ее щечках.  — Мама… Борис, сложив руки на столе, позволил себе сдержанную улыбку. — Бал удался на славу. Из Петербурга прибыли многие семьи, из Москвы — купец Рябушинский с супругой. Но даже среди столь яркого общества ваша дочь выделялась.  Анна Петровна подняла бровь, словно проверяя, не лукавит ли он. — Княгиня Оболенская трижды приглашала Лэйн в кадриль, — продолжил Борис. — А когда мы танцевали вальс — все дамы будто позабыли о своих кавалерах: смотрели лишь на нее. В столовую вновь несли вазу — уже с фруктами: виноград, груши с позолотой на боках, словно миниатюрные амфоры. — Лэйн всегда обожала танцы, — произнесла она, и в голосе зазвучала тёплая нота. — В детстве кружилась по гостиной в моих старых юбках, представляя себя на балу. Помню, как было сложно заставить ее лечь спать…  Лэйн опустила ложку. Серебро дрогнуло у тарелки, отбросив блик на скатерть.  — Будьте добры, не обсуждайте это при мне… Мне неловко.  Анна Петровна протянула руку, коснувшись ее запястья. — Но ты же само очарование, милая. Не прячься. Борис заметил, как Лэйн сжала край скатерти. — Вино, кстати, из крымских погребов князя Воронцова. — Он повернул бокал, меняя тему. — Выдерживалось тридцать лет. Вкус… — Он сделал глоток. — Будто сама Таврида вдохнула в него тепло своих гор. Анна Петровна, подхватив игру, поднесла бокал к губам. — Благодарим. Чувствуется терпкость тутовника и сладость заката. Лэйн, всё ещё борясь со смущением, попробовала вино. Рот слегка искривился — юность ещё не научилась ценить горечь выдержанного.  Тишину нарушил скрип. В проёме возникла экономка Люба, её широкие ладони сжимали свёрток из муслина. Она поклонилась, взгляд упал на Лэйн: — Господин, платья для барышни доставили. Швея говорит, срочно примерить, чтобы подкорректировать, коли что. Удивление скользнуло по юному лицу:  — Платья? — спросила Лэйн, переводя взгляд на Бориса. Он откинулся на спинку стула. Глаза его, тёмные и непроницаемые, блеснули: — Я распорядился обновить ваш гардероб. На улице зима, а вы часто ходите совсем не по погоде. Не хотелось, чтобы вы заболели.  Анна Петровна поднесла салфетку к губам, скрывая улыбку. Она знала цену таким подаркам, но промолчала. — Благодарю, но… — Лэйн слегка растерялась. — Полагаю, будет нетактично покинуть ужин?  Борис махнул рукой. — Ничего страшного. Мы подождем. — Он повернулся к Любе: — Проводите гостью. Проверьте всё до нитки, чтобы она осталась довольна.  Лэйн встала, поправляя складки юбки. Движения её были плавны, но спина прямая, будто несла невидимый корсет сомнений. Дверь закрылась — в зале остался лишь треск свечей да лёгкий звон приборов.  Выдержав учтивое безмолвие, он начал:  — Вы — пример материнской преданности, Анна Петровна, — Борис смягчил голос. — Не каждому достаёт сил бороться за будущее ребёнка в… сложившихся обстоятельствах. Она не шевельнулась. Только жемчужины на шее дрогнули, будто сердцебиение выдало удар под грудью. — И я хочу, чтобы вы знали, — он слегка наклонился вперёд. — Мои намерения в отношении Лэйн серьезны. Анна отвела глаза к окну, где ночь плотно облегала стекло. — Николай мне всё рассказал, — произнесла она негромко. — О сделке. О вашем… участии. Борис не моргнул. Рука потянулась к графину, наливая вино с театральной неторопливостью. — Тогда вы понимаете: я желаю ей лучшего, — красная струя ударила в бокал. — Позвольте увезти её на неделю в Петербург. Мне надо в командировку, но разлуку мы не переживем.  Анна Петровна резко подняла голову. В её взгляде, обычно таком сдержанном, вспыхнуло что-то дикое — материнский инстинкт, не сломленный годами. — Даю слово — ее честь останется неприкосновенной. — Обручитесь с ней. Иначе какие сплетни поползут вслед? Вы же знаете, как рвут на клочки репутацию. Вино колыхнулось, отбрасывая блики на его неподвижное лицо. — Разумеется мы обручимся. Иного исхода быть не может, — произнёс Романов. — Но если я предложу руку сейчас, Лэйн заподозрит неладное. Вы же видите — ваша дочь не глупа.  Анна Петровна отодвинула тарелку. — Хорошо. Но… — она запнулась, будто язык отказался выговорить. — Но если хоть слово о вашей… сделке достигнет её ушей… Если она хоть что то узнает о том, что связывало Михаила с ее отцом…  — Она не узнает, — Борис перебил, повторяя это больше себе, нежели ей. — Мы с вами, госпожа, — люди, умеющие хранить секреты. Он поднял бокал в её сторону. Анна не ответила на тост. Её рука потянулась к колокольчику для слуг — фарфоровому лебедю с позолотой. За дверью зазвучали шаги — лёгкие, быстрые. Они оба умолкли, обменявшись взглядом заговорщиков. В этом молчании было всё: договорённость, страх, надежда. И опаска, что Лэйн — уже не пешка, а игрок, чей ход может всё опрокинуть. 

***

Ooh, don't you find it strange?

Only thing we share is one last name

Did I beat you at your own game?

Typical of me to put us all to shame

Welcome to the family jewels

Coal to diamond, sold to fools

Welcome to the family jewels

Simmerin' sapphire can't keep his cool

Marina, The Family Jewels

Комната застыла в предотъездном оцепенении. Луч между шторами разрезал воздух наискось, подсвечивая раскрытый чемодан — старомодный, с потёртыми уголками и замком. Григорий, выгибая спину, аккуратно развешивал платья на спинке кресла. Его руки бережно расправляли складки штофа. Каждое движение напоминало ритуал: приподнять, встряхнуть ткани, сложить аккуратными волнами. — Барышня, брать? — спросил он, вынимая коричневое пальто с бобровым воротником.  Лэйн кивнула, не глядя. Через распахнутое окно врывался запах снега и конюшни — привычный, родной. Она перебирала меховую муфту, подаренную на шестнадцатилетие, когда из-под пальцев выскользнула жемчужина с треснувшей оправой. Григорий потянулся поднять её, но тронул этажерку — звякнула фарфоровая кукла, уцелевшая с детских времён. Вдруг дверь скрипнула, впуская холодок коридора. Николай стоял на пороге. Глаза, запавшие в синеватые впадины, скользнули по чемодану, зацепились за наряды. Он вдруг ухмыльнулся — улыбка его была острой, горькой, даже тленной.  — Зачем тебе это? — голос его прозвучал хрипло, словно выдавленное признание. — Он же всё равно нарядит тебя в новое. — Николай махнул рукой к платьям. — Оно здесь останется. Со своим старьём там только посмешищем станешь. Григорий замер, сжимая в руках жемчуг. Лэйн не обернулась, лишь стиснула бархат.  — Ты сам твердил, что мне нужен жених. Чем Борис не угодил? Николай приподнял брови — не ожидал, что ответит.  — Знаешь, что в Питере о нём говорят? В Мариинке у него любовница. — Он схватил со стола флакон духов, покрутил в руках, будто оценивая вес. — На балах голышом танцует, слыхал.  Лэйн резко обернулась, сжав в кулаке ленту от корсета: — Коля, ты веришь сплетням? Григорий закашлял, поправляя съехавший вбок воротник. Николай метнул на него взгляд, сжав челюсть. — Вон отсюда. И дверь закрой. Последние месяцы Коля стал молчаливым узником в родном доме. Помнится, раньше он забегал к ней перед сном, рассказывая истории про управляющих. Теперь же — ловила лишь спину, растворяющуюся в дверном проёме, да тяжёлые шаги в коридоре после полуночи. Она знала: рудники, долги, мать с её тихим безумием... Но разве это объясняло его взгляды? Эти колючие, быстрые взгляды, которые он бросал на неё с Борисом. А в день её возвращения из усадьбы Романовых — когда она неосторожно показалась ему в нефритовом колье – он прошипел: «Сними эту цепь. Или не попадайся мне на глаза». Лэйн стиснула руки. Боль была не в его словах — в том, как он говорил. Будто не её родной брат стоял перед ней, а озлобленный двойник, украсивший её Колино лицо. Не могли понять это те, у кого братья — просто люди, живущие в соседних комнатах. Для неё же Коля был... всем. Тенью отца в детстве, щитом от материнских слёз, тем, кто держал её за руку, когда она болела оспой. А теперь — стеной из колючей проволоки, растущей с каждым днём. Старик замер, потупившись. Она кивнула ему едва заметно. Шаркая стоптанными сапогами, лакей покинул комнату, оставив за собой тишину.  — Борис самый совестный человек, которого я встречала. А ты — ничего не знаешь о нем. — Совестный? — Он вновь усмехнулся, словно она заявила глупость. — Это ты ничего не знаешь о нем. Ты очередная игрушка для него.  Николай подошёл к этажерке, взял в руки куклу — след от трещины делил фарфоровое лицо пополам. — Почему, Коленька? — Лэйн подошла к нему, впервые за вечер глядя прямо в глаза. — Мы же всегда... Мы одно целое. Я же твоя сестра. Почему ты хочешь, чтобы мне было больно? Николай отшатнулся, будто его обожгли. — Потому что тебя ждёт это. — Он ткнул пальцем в трещину. — Разобьют и выбросят. И я... — голос его прервался, — ...я не смогу помочь. Никогда. — Я не кукла, — прошептала она, глотая ком в горле. — Я живой человек. И я верю ему. Даже если ты... — Веришь? — Николай повернулся. На лице его не было злобы — только бесконечная усталость. — Когда отец умирал, он тоже верил. Вера — самая большая ложь в человеческой истории. — Перестань разносить грязные сплетни, — Лэйн вяло ответила. — И уйди. Зачем выгнал Григория? Тебе стало стыдно, да?  Он повернулся.   — Стыдно будет тебе, — голос сорвался на хрип, — когда он обесчестит тебя в первой же гостинице по пути. И бросит как котенка, которым наигрался. Она сделала шаг назад, споткнувшись о край ковра. Спина ударилась о шкаф.  — Иногда я не узнаю тебя… — Шёпот вырвался против её воли. — Будто ты вовсе не мой брат. Будто единственное, что нас объединяет — лишь фамилия. Николай молчал. Рот его дрогнул, словно он собирался сказать нечто иное, но вместо этого сипло рассмеялся: — Возможно так и есть. — Рука сжала дверную ручку так, что костяшки побелели. — Но даже фамилия скоро не будет связывать нас.  Он сделал шаг к двери, но замер. Плечи его, всегда такие прямые, сгорбились. — Знаешь, что самое страшное? — он не обернулся. — Что когда он обидит тебя... тебе некуда будет вернуться.  Дверь захлопнулась. В углу тикали карманные часы Григория, забытые на этажерке. Лэйн подняла осколок платья куклы — острый край впился в ладонь.  — Всё брать… — Шепнула она в пустоту. В голосе звучала жгучая обида.  Лэйн выдохнула. Но в горле застрял ком — не слёзы, а что-то острее, словно она проглотила осколок. Её ноги подкосились. В ушах пульсировало: «игрушка... бросит... обесчестит».  Николай, который всегда стоял стеной, Николай, выбивающий пепел из трубки об сапог со смешком: «Выйдешь замуж — спасу тебя от этой клоаки». Теперь он сам стал клоакой, выплёскивающей ядовитые слова. Ранящие — терзающие за живое.  Григорий постучал, не решаясь войти. Она ощутила его взгляд — испуганный, преданный, старый. Именно он когда-то носил её на руках, когда брат был занят. 

***

Станционные часы отсчитывали последние минуты перед отправлением. Паровоз, чёрный и вздыбленный, выпускал клубы пара, окутывая перрон завесой. Носильщики в потёртых пиджаках сновали между чемоданами, окрикивая друг друга на ломаном языке, где русское «давай» смешивалось с татарской бранью. Лэйн стояла у вагона первого класса. Платье её — серо-голубое, как декабрьский туман — сливался с дымкой, делая похожей на призрака, готового раствориться в пути. Анна Петровна поправляла на дочери накидку, пальцы дрожали, цепляясь за горностаевый воротник. — Ты напишешь, как доедешь?  — Каждый день, мама. — Лэйн улыбнулась, стараясь не смотреть на брата. Николай недовольно курил папиросу. Дым стелился по ветру, цепляясь за цепи света. Его тень, растянутая косыми лучами, легла на Бориса — длинная и острая.  — Не забудь привезти матери гостинцу. — Бросил он.   Борис кивнул, сверяя часы на запястье. — Обязательно. И вам — тоже.  Тон звучал безупречно, но в уголке губ дрогнула усмешка. Николай смял окурок каблуком.  Лиза, пританцовывая от холода, сунула Лэйн свёрток в ситцевой ткани: — Открыть только в пути! Там черновики новых эскизов. Можешь рвать, если не понравится, но... — она понизила голос, — обещай хотя бы подумать.  Свисток паровоза разрезал воздух. Пассажиры засуетились, подобно стае, вспугнутой выстрелом. Анна Петровна резко обняла дочь, прижав к груди флакон со святой водой — запах детства, молитв, постных чаепитий в постель.  — Возвращайся счастливой. — Прошептала она, гладя Лэйн по волосам. Николай выпрямился, сделав шаг вперёд. Его рука повисла в воздухе — жест прощания застряла в горле. Вместо слов он сунул ей в ладонь медную монету с выцарапанным крестом — ту самую, что когда-то нашёл в руинах дедовской усадьбы. — На удачу, — буркнул, отвернувшись к перрону, где мальчишка-торговец кричал: «Горячие калачи! С пылу, с жару!» Лэйн закрыла глаза, погружаясь в шум вокзала — гул рабочих, плач ребёнка, скрип колёс. Из головы никак не уходил разговор с братом. Мерзлая влага ветра прилипла к ресницам, но она не шелохнулась, боясь, что движение выдаст смятение.  Заказывая билеты, Борис не потребовал совместное ложе. Напротив, настоял на двух отдельных, а в случае чего — «переночует на диване». Лэйн ждала напора или хоть намёка. Ей будто даже хотелось найти подтверждение словам брата, но ничего из этого не было в его природе. Идея пакости была ему чужда.  — Посадка завершена! Отправление через три минуты! — Крик раздался из вагона.  Анна Петровна притянула дочь к себе в последний раз. Лиза, всхлипывая, вцепилась в её рукав, оставляя мокрые пятна. Николай стоял в стороне, руки в карманах шинели, лицо — маска изо льда и пепла. Он даже не помашет. Горло сдавило — не от боли, а от осознания пропасти, что пролегла между ними. — Возвращайся. — Выдохнула мать, целуя ее в лоб.   Крепкая рука Бориса легла на плечо, поправляя накидку. Тепло ладони, неспешное и бережное, пробралось сквозь мех. Лэйн вздрогнула — не от прикосновения, а от внезапного осознания: он никогда не брал больше, чем она давала. Даже той ночью, когда она сама потянулась к нему, он отстранился первым, словно проверяя границы дозволенного.  Возможно, дума терзала ее из-за наставлений мамы. Ведь если ты женщина — ты всегда видишь мир через мать. Они учат дочерей не доверять мужчинам, но как же тогда строить мосты? Как же порождать браки и счастливые семьи? Не уж что надежды нет совсем? Борис взял чемоданы, поднимаясь на чугунные ступени вагона. Коридор поезда тянулся, как тоннель в иной мир. Красное дерево панелей блестело лаком, зеркала в рамах удваивали их отражения. За дверью купе открылась роскошь, застывшая во времени: диван, обтянутый бархатом цвета лесной хвои, хрустальные бра с абажурами из шёлка, столик, инкрустированный перламутром, — даже воздух пах иначе: бельевым крахмалом, подтаявшим воском и паром. Лэйн опустилась на край дивана. Борис расставлял чемоданы, и его спина, обычно прямая, слегка согнулась под тяжестью багажа. Поразительно, как человек, управляющий рудниками, столь бережно раскладывал ее платья.  Но Николай ведь не врёт. Верно? Он — брат, кровь, тот, кто когда-то прятал её ото всех. Однако сейчас его ярость казалась... неестественной. Как будто гнев на Романова был личиной для иного — страха потерять последнее, что связывало его с домом. Коля боялся остаться один, как путник в степи, потерявший последний ориентир. Но разве это оправдывало его действия? Разве можно было говорить такое сестре, нашедшей счастье?  Поезд дёрнулся, колёса забили дробь. За окном поплыли силуэты: мама, застывшая с поднятой рукой, Лиза, прыгающая через лужи, Николай, на чьем лице впервые проявилось чувство — немая опаска. Он смотрел не на неё, а куда-то поверх вагонов.  Перрон стал уменьшаться, растворяясь в серой мгле. Лэйн машинально помахала рукой, хотя уже не видела лиц. Отражение в окне показало её саму — бледную, с распущенными волосами. И Бориса смотрящего на нее с упоительной теплотой.  — Хочешь чаю?  — Да.  Он позвонил в серебряный колокольчик. Когда проводница принесла поднос, Лэйн заметила, как он специально поставил чашку с блюдцем так, чтобы ручка была повёрнута к ней. Сахарные щипчики зацепили кусочек рафинада. Она наблюдала, как кристаллы растворяются, образуя мутные вихри.  — Милая, тебя что-то тревожит?  — Нет, нет… — она поспешила оправдаться. — Может ты проголодалась? Хочешь чего-нибудь вкусного?  «Мама ошибалась» — решила Лэйн. Не все мужчины пустословы. Некоторые похожи на скалы: неподвижные, но дающие опору. Коля, закованный в броню цинизма, не мог понять этого. Его мир был битвой за существование, где любовь казалась излишком, а не воздухом.  А для нее это был способ жить.