Часть 1

      В аудитории душно. Кондиционеры едва гоняют вялый воздух, а окна, открытые настежь, впускают ещё больше знойного марева с улицы. Воздух в аудитории не двигается — задушливый и липкий, пропитанный запахом посредственного кофе и чьих-то дешёвых духов. Студенты университета Льюиса тихо и лениво переговариваются перед началом своей первой лекции. Леви ощущает, как красное форменное поло неприятно прилипает к спине, кидает быстрый взгляд в конец аудитории и, даже не смотря под ноги, направляется к месту у кондиционера. Леви пытается сосредоточиться, но каждое движение, каждое слово профессора на фоне тихое и приглушённое, как будто он вещает из-под воды. Он отвлекается и бросает беглый взгляд по аудитории. Она там.       Ханджи. Ханджи Зое. Через три ряда, чуть сбоку, привычно развалившись на стуле, склонив голову, опирается щекой на ладонь. Её волосы стали длиннее, а очки теперь другие — золотистая оправа поблёскивает в утренних солнечных бликах. Её греческий профиль ничуть не изменился.       Первая мысль — отвернуться, проигнорировать. Леви умеет игнорировать людей. В этом он преуспел. Сколько лет прошло? Девять? Десять? Но пока в его мозгу идёт мыслительный процесс он осознаёт, что Ханджи уже смотрит ему прямо в глаза. Внутри у него всё сжимается и холодеет точно так, как тогда, в тот вечер, когда Кушель говорит попрощаться с подругой.       Она не отворачивается. Не делает вид, что не узнала. Напротив — улыбается, медленно, уверенно, чуть приподнимая брови, будто говорит:       Я тебя вижу, Аккерман.       

***

      Им по пять лет.       Леви отшатывается от столпотворения детей и неловко опускает взгляд, рассматривая рваные клочки жёлтой бумаги среди зелёного газона. Заливистый смех вперемешку с громкими визгами бьют по перепонкам и он механическим движением закрывает уши маленькими ладошками — жест, ставший привычкой, едва ли он научился связно говорить (слишком поздно по мнению женщины со скрипучим голосом, с которой его мать общалась за закрытыми дверьми ещё перед Рождеством). Он держит глаза широко открытыми и пятится к живой изгороди, ощущая, как шум постепенно перестаёт просачиваться сквозь пальцы. Леви вжимается в густую листву, чувствуя, как сухие и острые веточки надламываются и царапают тонкую кожу плеч. Больно. Перед глазами всё так же стоят маленькие кусочки жёлтой бумаги — он понятия не имеет, почему вообще обратил на них внимание.       — Ты чего там? — чей-то голос прорывается из внешнего мира.       Он вздрагивает. В щели между ветвями мелькает макушка с взъерошенными волосами — определённо кто-то его возраста. Девочка? Или мальчик? Леви не уверен. Просто ещё один человек.       — Прячешься? — голос звучит скорее с любопытством, чем с насмешкой.       Леви не отвечает. Он делает ещё один шаг назад, но ноги запинаются о корень, и он падает на землю, перемешанную с песком, поднимая небольшое облако пыли. Ветка цепляется за его волосы, а в носу щекочет. На секунду ему кажется, что он совсем растворился в этом месте — стал частью живой изгороди, земли, воздуха и порос мхом как столетний камень.       — Эй! Ты чего? — теперь голос ближе. Тонкие пальцы раздвигают листву, и Леви сталкивается с любопытным взглядом больших карих глаз.       — Тебе помочь? — услужливо уточняет их собственница — это определённо девочка. Она протягивает руку и бесстыдно рассматривает нечто испачканное и, очевидно, напуганное.       Он смотрит на неё с недоверием — гарантии того, что новая знакомая не поведёт себя так же, как и остальные на этом празднике — нет, но всё же протягивает руку.Леви нерешительно обхватывает тонкие пальцы девочки — её хватка оказывается крепче, чем он ожидал. Она тянет его вверх с неожиданной лёгкостью, словно он весит не больше перьевой подушки. Под ногами скользит песок, ветки цепляются за одежду, но в конце концов он оказывается на ногах, слегка покачиваясь.       — Ты вообще кто? — спрашивает она, наклонив голову набок и поправляет очки в круглой фиолетовой оправе.       Леви молчит. Ему неуютно. Ладонь девочки горячая, чуть липкая от пота, но он не отдёргивает руку. Хотя хочется.       — Леви А-аккерман, — выдавливает из себя он, едва шевеля губами.       — Я Ханджи! Ханджи Зои, — девочка мгновенно меняется в лице. — Ты всегда так прячешься?       Он не знает, что ответить. Он и сам не помнит, когда в последний раз оказался в таком шумном месте. Ханджи не ждёт. Она оборачивается, оглядывая зелёную стену изгороди, затем кивает, будто что-то для себя решает, и заговорщицки шепчет:       — Знаешь, если спрятаться получше, они не найдут нас.       Леви моргает.       — Кто?       — Все. — Она машет рукой куда-то за кусты, где всё ещё слышны крики детей. На её лице мелькает лукавая улыбка, и вдруг в её карих глазах появляется тот же интерес, с которым она рассматривала его пару секунд назад. — Пойдём, я тебе покажу.       Леви не двигается. Он смотрит, как она делает шаг назад, вглубь сада, её светло-жёлтая рубашка мелькает между тёмной листвы. Сейчас он слишком дезориентирован для того, чтобы последовать за своей новой знакомой.       Им по шесть.       Кушель Аккерман устало потирает глаза. Смотрит на зеркало заднего вида и улыбается — сын посапывает на сидении, которому предстоит первый день в школе. Мальчик сквозь сон сильнее сжимает тонкими пальцами небольшого динозавра раскрашенного в безобразно яркий оранжевый цвет, когда машину немного заносит на повороте.       — Почти на месте, — она говорит это скорее себе, чем сыну, заворачивая на подъезд к школе. — Леви, мы приехали, — Кушель поворачивается и аккуратно треплет его по плечу.ʼ       Он недовольно надувает губы и кулачком потирает заспанные глаза, ероша длинные чёрные ресницы.       — А можно не идти? — голос совсем слабый после сна.       — Ты же знаешь, Леви, — мать открывает дверь старенького форда и подаёт руку. — Ну же, мы поговорили обо всём ещё вчера. Ты сказал мне о том, что готов к этому дню. Всё будет хорошо, — она улыбается и ободряюще кивает. — Пойдём.       Мальчик нехотя выходит из машины, навьючивает на себя рюкзак и крепче сжимает в руках любимого динозаврика по имени Цера. Леви стоит рядом с машиной, моргая от утреннего солнца. Он ощущает, как ремешки рюкзака давят на плечи. Вокруг — чужие голоса, шаги, смех, и от этого внутри зарождается неприятное чувство. Он хочет домой. В свою комнату. Кушель замечает, как он чуть сутулится, прижимая к себе игрушку, и ловко присаживается так, чтобы посмотреть сыну в глаза.              — Помнишь, что я говорила? — её голос звучит спокойно, но уверенно. Она ободряюще улыбается и приглаживает непослушные чёрные волосы.       Леви не отвечает сразу. Он переводит взгляд на школьный вход, где мелькают разноцветные рюкзаки и яркая одежда. Большие двери выглядят слишком высокими. Коридоры за ними, наверное, бесконечно длинные.       — Если тебе станет страшно, — продолжает Кушель, сжимая его плечо, — просто думай о том, что я приеду за тобой в конце дня. Хорошо?       Он смотрит на неё, потом на дорогу под ногами, потом снова на неё. Внутри всё переворачивается и сжимается, но он не хочет, чтобы мама беспокоилась — она и так очень часто переживает. Он это видит.       — Хорошо, — тихо отвечает он.       Мама улыбается.       — Тогда вперёд.       Леви медленно делает шаг к школе. Потом ещё один. И ещё.       Сквозь стекло дверей он видит коридор — длинный, как он и представлял. Туда-сюда снуют дети и взрослые, кто-то уже рассаживается по местам, кто-то смеётся. Всё это кажется хаотичным, слишком громким, слишком чужим. Но он делает вдох и проходит внутрь. Он ощущает, как в руке тяжело лежит динозаврик. Цера всегда с ним. Это успокаивает.       В классе его встречает учительница — высокая женщина с мягкими чертами лица, короткими светлыми волосами и доброй, но изучающей улыбкой.       — Ты Леви Аккерман, да? Добро пожаловать. Тебе вот сюда. Меня зовут мисс Имир. —Она указывает на пустую парту у окна.       Леви подходит и садится, молча ставя рюкзак на пол. В воздухе пахнет бумагой и чем-то сладким — кто-то, наверное, принёс печенье.       — О, а я тебя знаю! — слышит он за спиной восхищенный голос и ощущает, как кто-то тычет пальцем ему между лопаток.       Леви сильнее сжимает в руках Церу. Всё хорошо. Он оборачивается и волна воспоминаний накрывает его: день рождения на котором ему хотелось стать частью живой изгороди. Вместо приветствия он лишь сжимает и разжимает рот подобно рыбе выброшенной на сушу, а девочка рядом с ним продолжает говорить дальше:       — Жаль, что ты тогда со мной не пошёл. Было весело. Только потом меня родители искали ещё несколько часов. А ещё мне удалось словить четверых светлячков в банку, — она сыпет фразами, которые, кажется, почти никак между собой не связаны. — Ты же Леви? — вопрос возвращает его внимание.       — Д-да, — он слегка заминается и заикается, пытаясь вспомнить как зовут эту чрезвычайно болтливую девочку, которая чуть больше года назад стала свидетельницей его стыдливого побега. Холли? Хэлэн? Ханна?       Возможно мыслительный процесс излишне чётко отображается на его лице — и, кажется, она понимает в чём дело.       — Эй, ты что, забыл меня? Ханджи же, Ханджи Зое! — девочка деловито поправляет всё те же очки в фиолетовой оправе указательным пальцем и окидывает Аккермана взглядом сверху вниз — только сейчас он замечает, что она выше его на голову, а то и больше.       — Д-да, — он повторяется. — Прости. — Леви сильнее сжимает в руках Церу.       — За что? — Ханджи в недоумении приподнимает брови и обращает внимание на динозавра у него в руках. — Это же Цера! Какая прелесть! Ты тоже любишь динозавров? — в карих глазах плещется интерес и, кажется, сейчас она начнёт прыгать от радости.       — Ну… Тогда я ушёл. Наверное, ты обиделась… — он не успевает осознать и принять быструю смену настроения и темы диалога. — Д-да, динозавры… Они хорошие.       — Они не просто хорошие, они замечательные! Подожди! — она полностью игнорирует его попытки извиниться, отворачивается и что-то долго ищет в своём фиолетовом рюкзаке с маленькими древними ящерками. — Погляди! — Ханджи гордо выуживает и демонстрирует внушительного размера энциклопедию об этих существах.       Леви замирает и нерешительно протягивает руку.       — Можно?       — Конечно! А какой твой любимый динозавр? Тебе нравится Цера? Мне тоже! Кстати, интересный факт о трицератопсах…       Остальные реплики он слушает вполуха — потому что странное чувство безопасности неожиданно поселяется у него в груди, а болтливая девочка рядом по имени Ханджи Зое не вызывает у него желания убежать.       Леви переворачивает страницу тяжёлой книги, глядя на детализированные иллюстрации динозавров. Ему хочется сказать что-то в ответ, но слова застревают где-то внутри, и он просто кивает. Ханджи, кажется, это вовсе не смущает. Она продолжает тараторить — быстро, взахлёб, как будто её мысли идут впереди языка.       — А ещё у них было три рога, но только два настоящих! Задний — это не рог, а кератиновый выступ! Ну, то есть он не костяной! Хотя его могли использовать для защиты…       Леви держит Церу и слушает. Он не понимает, почему внутри так спокойно. Почему рядом с этой шумной девочкой он не чувствует себя загнанным, как в тот день у живой изгороди.       — …а знаешь, кто их главный враг? Тираннозавры! Представляешь, огромный такой, страшный, но не такой умный, как рапторы…       Ханджи активно жестикулирует, глаза за стёклами очков блестят. Леви смотрит на неё, чуть склоняя голову. Он чувствует, что улыбается — совсем чуть-чуть, едва заметно.       — …и знаешь, что ещё? Мы можем сидеть вместе! — вдруг восклицает она, хлопая ладонью по столу. — Возле тебя же ещё никто не сел?       Леви быстро оглядывает класс — дети уже разобрали себе места, кто-то смеётся, кто-то обсуждает что-то. Мисс Имир идёт по рядам, знакомясь с учениками.       Он переводит взгляд обратно на Ханджи.       — Да, — отвечает он и на этот раз не запинается.       — Отлично! Тогда считай, что мы напарники!       Она открывает рюкзак, быстро вытаскивает разноцветые ручки, карандаши, линейки, но её внимание всё равно остаётся на Леви. Он чувствует, как его охватывает странное тепло.       Впервые за утро он думает, что этот день может быть не таким уж и плохим. Как и вся остальная школьная жизнь.       Им по семь.       Сегодня дождь начался внезапно, несмотря на конец влажного сезона в штате Коннектикут — тяжёлые капли забарабанили по листве и траве. Земля быстро впитывала влагу, воздух пропах сыростью, мокрой корой деревьев и озоном. Леви стоял в резиновых сапогах у небольшой лужи, держа в руках прозрачный контейнер с небольшими дырками, а Ханджи уже вовсю шарила в траве, заглядывая под каждый лист.       — Они должны быть здесь! — взволнованно сказала она, даже не оборачиваясь. — Лягушки сейчас должны выйти, это же идеальный момент!       Леви поправляет капюшон, пытаясь не намокнуть ещё сильнее, но Ханджи, кажется, даже не замечает, как дождевые капли стекают по её тёмным волосам, очкам и острому подбородку.       — Может, уже хватит? — он бросает взгляд на контейнер: там сидит одна-единственная маленькая зелёная лягушка, которая, кажется, не в восторге от всей этой затеи. Ему хочется буркнуть о том, что сегодняшний дождь не входил в их планы.       — Нет, ты только посмотри, какие они быстрые! — Ханджи в очередной раз ныряет в траву, едва не ударяясь лбом о мокрый куст барбариса. Она высовывает язык — настолько концентрировалась, медленно протягивает руки, и… — Попалась! — её радостный возглас разносится по поляне, но через секунду лягушка вырывается и запрыгивает прямо на Леви, зацепившись за его рукав.       — Убери её, убери, убери! — Он резко дёргает рукой, но Ханджи вместо помощи хохочет. На его лице застывает выражение немого ужаса смешанного с брезгливостью.       — Леви, ты чего! Она не кусается! — её смех был громче, чем шум дождя.       Лягушка соскальзывает с его рукава и прыгает обратно в траву. Леви раздражённо выдыхает.       — Ну вот, ты её спугнул, — Ханджи картинно разочарованно вздыхает и надувает нижнюю губу, потом встряхивает капли с лица и резко поднимается на ноги. — Ладно, эксперимент окончен. Пора ехать домой, пока мы не превратились в лягушек сами!       Они направляются к велосипедам, которые оставили под деревом. Леви усаживается первым, проверяет педали и сдержанно кивает:       — Догоняй, четырёхглазая.       Но Ханджи не нуждается в приглашении. Она вскакивает в седло, крутит педали, и тут же её колёса скользят по размякшей земле.       — Эй, ты слишком…       Леви не успевает договорить — Ханджи визжит, её велосипед дёргается в сторону, теряет сцепление с землёй — или вернее грязью, и через секунду она с глухим хрясь шлёпается в лужу. Он резко тормозит, вглядываясь в размытые силуэты сквозь дождь.       — Ханджи?       Вместо ответа он слышит смех. Она лежит в луже, в грязи, с мокрыми волосами, с перекошенными очками и, похоже, не испытывает ни капли раскаяния. На испачканном личике сияет широкая улыбка. Девочка счастлива.       — Это было к-р-у-т-о! — восторженно заявляет она, откидываясь назад, раскидывая руки в стороны, будто наслаждаясь моментом.       Леви закатывает глаза.       — Ты ненормальная, — он слезает с велосипеда и протягивает ей руку.       Ханджи хватается за неё, тяжело поднимаясь, оставляя на ладони Леви мокрый след от грязи.       — Ну, это ведь делает меня особенной, да?       Им по восемь.       Крыша под ними была тёплой, но не обжигающей, немного шершавой — Леви то и дело скреб её кончиком сношенного кроссовка, стирая невидимую пыль.       Летний ветер лениво шевелил пряди волос, гнал по двору высушенные солнцем листья. В небе, высоко над ними, белая полоса медленно тянулась за самолётом — яркая, чёткая, как след мела на тёмной доске.       — Как думаешь, что чувствует пилот? — вдруг спросила Ханджи.       Она лежала на спине, закинув руки за голову, и смотрела в небо, не моргая. В стёклах её очков отражались кусочки белых пушистых облаков. Леви тоже посмотрел наверх. Самолёт уже почти скрылся за крышами домов. Он пожал острыми плечами.       — Наверное, ничего. Это его работа.       Ханджи резко повернула голову к нему, морща нос.       — Нет, он чувствует всё! — она подалась вперёд, и крыша слегка скрипнула под её движением. — Представь: ты держишь штурвал, у тебя под ногами — весь мир! Смотришь вниз, а там маленькие дома, машины, люди как муравьи. Ты свободен, Леви!       Аккерман снова пожал плечами.       — Ты слишком много фантазируешь.       — Нет, — она протянула руку в небо, будто пыталась ухватиться за белый след, (кажется, его называют инверсионным). — А ты слишком скучный.       Она сказала это не со злобой, а как очевидный факт. Словно так и должно быть.       Леви покосился на неё.       — Может быть, — пробормотал он.       Ханджи повернулась обратно к небу, щурясь от солнца.       — Может быть. Но я всё равно возьму тебя с собой, когда научусь летать.       Леви фыркнул и посмотрел на неё изкоса.       — И всё же… Почему скучный? — переспросил он.       Она кивнула, выуживая из кармана леденец.       — Ты же вообще не мечтаешь.       — Зачем мечтать, если это всё равно не сбудется? — он изменил положение — опёрся локтями на колени, наблюдая, как самолёт постепенно исчезает, оставляя за собой медленно растворяющийся след.       — Потому что без мечты жить неинтересно, — Ханджи повторно запустила руку в карман, выудила ещё один леденец и протянула ему.       Леви скептически посмотрел на него, но всё же взял.       — А о чём ты мечтаешь? — спросил он, разламывая карамель зубами.       — О том, чтобы летать. Настоящими крыльями, а не вот этим, — она кивнула в сторону неба. — Самолёт — это скучно, его придумали люди. Я хочу, чтобы меня подхватил ветер и унёс куда-нибудь далеко. Как Элли.       — Если бы ты могла летать, ты бы улетела от меня? — он произносит этот вопрос, а внутри вдруг всё сжимается и обрывается от такой мысли.       Ханджи моргнула, потом рассмеялась.       — Глупый вопрос, — она покачала головой и положила руку ему на плечо. — Конечно, нет. Я бы взяла тебя с собой.       Им всё так же по восемь.       Ханджи вдруг решила, что они должны «тренироваться». Это было сказано так уверенно, что Леви даже не сразу понял, для чего именно.       — Ну, как пилоты, конечно! — объяснила она, будто это было само собой разумеющимся фактом.       В её руках уже была найденная где-то старая картонная коробка. Большая, с потрёпанными краями, она, кажется, не раз служила домом для всякой рухляди. Но для Ханджи Зое это был не просто ящик. Это была кабина самолёта.       Она раскрасила её яркими маркерами, рисуя кнопки, рычаги, стекло приборной панели. Царапала картон, пока кончики пальцев не стали серыми от пыли. Затем отступила назад, критически оглядела своё творение и довольно кивнула.       — Всё готово, капитан! — торжественно объявила она, показывая на место пилота.       Леви посмотрел на коробку, потом на Ханджи, потом снова на коробку.       — Это коробка.       — Это самолёт.       — Это коробка.       — Ладно, кабина пилота.       Она сказала это так серьёзно, что Аккерман молча сел внутрь. Чудачка.       — Хороший пилот всегда должен знать, куда он летит, — продолжала Ханджи, устраиваясь рядом. — Так что мы немедля проложим курс!       Она развернула перед ними несколько потрёпанных листов — старые географические карты, которые откопала где-то у себя дома. На одной из них были обозначены континенты и океаны, на другой — странные символы, а третья и вовсе выглядела как план какого-то старого города.       — Куда полетим? — спросила она с неподдельным интересом, нетерпеливо постукивая грязными пальцами по бумаге.       Леви, всё ещё сомневаясь в здравости этой затеи, осторожно ткнул пальцем в одно из мест.       — Сюда.       — Отличный выбор! — Ханджи широко улыбнулась. — Тогда вперёд! Они сидели в старой коробке кабине пилотов, изучали карты, рисовали маршруты, обсуждали, какие там могут быть люди, животные, что они будут делать, когда прилетят.       И когда Ханджи с энтузиазмом рассказывала о диких джунглях Амазонки или снежных вершинах Тибета, Леви вдруг поймал себя на мысли, что действительно видит это перед глазами.       Им по девять.       Временами кажется, что их увлечение небом перерастает во что-то большее — Леви понимает, что с бóльшим интересом слушает Ханджи — и абсолютно неважно о чём она говорит. Будь то размышления о погоде на неделю, которые повлияют на сбор растений для гербария или домашнее задание, которое они всегда делают вместе — после первого дня в школе оказывается, что дом семьи Зое находится в нескольких кварталах от его собственного.       Девчушка такая яркая, энергичная. Она похожа на комок нескончаемой энергии. Ханджи Зое умная, но невероятно рассеянная — её мысли скачут с одной темы на другую быстрее, чем Леви успевает за ними следить. Она может говорить про облака, потом внезапно вспомнить, что читала в своей новой энциклопедии про навигационные системы, а через минуту уже объяснять, почему ветряные потоки могут повлиять на посадку самолёта.       Но Леви никогда не возражает. Он слушает. Ему нравится слушать её. Иногда он ловит себя на том, что просто наблюдает за ней — за тем, как Ханджи взмахивает руками, когда слишком увлекается, как поправляет съехавшие на нос очки быстрым движением указательного пальца, как смеётся громко и заразительно, запрокидывая голову.       Ханджи любит фантазировать. Она свято верит в то, что люди поднимаются в небо не только благодаря расчётам (но и благодаря им, конечно, тоже), но и потому, что по-настоящему этого хотят. Леви же остаётся прагматиком — он по крупицам выуживает информацию из книг в небольшом читальном зале их школы, ему интересно узнать как на самом деле это работает — как самолёт взмывает в небо и что для этого делает пилот в этот момент.       Им всё так же по девять.       В один из особо холодных и снежных дней февраля они сидят в комнате Ханджи, завернувшись в клетчатый плед из которого торчит слишком много ниток (по-хорошему его уже пора выкинуть) и в сотый раз перелистывают энциклопедию о истории авиации. За окном нещадно метёт и, должно быть, холод только от взгляда на это должен пробирать до костей, но внутри у Леви очень тепло — от тёплого чая с яблочным пирогом, который приготовила миссис Зое, от лампового жёлтого света и от самого факта, что они здесь, вместе.       — Представь, что было бы, если бы мы родились сто лет назад, — прерывает тишину Ханджи, заворожённо разглядывая чёрно-белую фотографию двух пилотов в кожаных куртках. — Ты бы стал пионером авиации? А я?       — Я бы не доверил тебе самолёт, — отвечает Леви, хитро щурясь.       — Вообще-то я лучший пилот в мире, — она фыркает, а затем в глубине карих глаз появляется лукавый огонёк. — У меня есть идея! — Ханджи резко подскакивает, едва ли не опрокидывая чашки с чаем и полупустые тарелки с пирогом. Она подходит к письменному столу и выуживает оттуда небольшой прямоугольный лист бумаги. — Мы подпишем контракт! — девочка деловито поправляет очки своим фирменным жестом и, закусывая губу, что-то старательно выводит на бумаге. — Готово! Нужна только твоя подпись, — она присаживается обратно и тычет этот лист Аккерману почти в лицо.       Леви и Ханджи — лучшие пилоты.       Подпись: Ханджи.       Подпись: Леви.       Ханджи прикусывает кончик ручки, смотрит на него поверх очков и серьёзно говорит:       — Если один сдастся, второй потащит его за собой.       Леви не спорит. Он просто кивает.       — Ладно. Только не кричи в рацию, когда будем летать.

***

      Мама кажется ещё более уставшей чем обычно. На её губах играет какая-то странная полуулыбка от которой Леви хочется съёжится сильнее, чем от кусающего щёки холода.       — Как провели время с Ханджи? — она берёт сына за руку и идёт в направлении всё того же старенького форда.       — Мы подписали контракт о том, что станем пилотами, — он улыбается. Кушель медленно останавливается и присаживается так, чтобы смотреть ему в глаза. Полы её тёмно-коричневого пальто касаются заснеженной земли.       — Месяц тебе нужно будет пожить у дядюшки Кенни. Я тебя отвезу. Попрощайся с Ханджи.       — Я не хочу! Это слишком далеко! — мальчик протестует и ещё сильнее съёживается от воспоминаний о Кенни Аккермане — брат его матери курит слишком много, говорит слишком мало и не вселяет ощущение человека, который может о ком-то заботиться.       Леви чувствует, как у него внутри всё сжимается. Он не хочет ехать. Не хочет покидать дом, школу, Ханджи, их будущие полёты. Кушель устало вздыхает, сжимая его маленькую ладонь. Её пальцы холодные.       — Леви, это ненадолго.       — Почему?       Она молчит. Снежинки падают на её плечи, оставаясь крошечными белыми пятнами на тёмном пальто.       — Просто так надо, — наконец отвечает она.       Мальчик не верит. Он чувствует, что в её голосе что-то не так. Не просто усталость. Что-то большее, что он пока не умеет разгадывать.       — Я не хочу, — тише повторяет он.       Кушель не злится, не ругает. Только смотрит долго и внимательно, как будто запоминает его лицо.       — Попрощайся с Ханджи. Через месяц ты вернёшься.       Леви стоит, сжимая ладонь матери, и пытается понять, почему внутри всё переворачивается — месяц. Это ведь не так много, не так ли? Месяц без его чудаковатой подруги.       Леви стоит перед дверью дома Зое. Знает, что должен просто нажать на кнопку звонка (как делал уже это много-много раз), но вместо этого переминается с ноги на ногу, глядя на тёмное окно второго этажа.       Ему не хочется говорить. Не хочется объяснять. Но он должен.       Леви глубоко вдыхает и стучит в дверь.       Через пару секунд она резко распахивается, и перед ним оказывается Ханджи — растрёпанная, с озадаченным выражением лица. На носу криво сидят очки, а в руках — карандаш, которым она, скорее всего, только что что-то рисовала.       — О! Леви! Ты чего тут стоишь?       Он нервно сглатывает.       — Мне… надо уехать, — говорит он тихо.       — А? Куда?       — К дядюшке, в Литл-Рок. На месяц. Леви избегает её взгляда, но он чувствует, как её энтузиазм резко сменяется чем-то другим.       — На месяц? — повторяет Ханджи, и в её голосе вдруг слышится настороженность.       Он кивает.       Она смотрит на него так, будто пытается понять, чего Леви не договаривает.       — Это же не навсегда, да?       — Нет, — он качает головой. — Через месяц вернусь.       Ханджи молчит.       А потом, неожиданно, вытаскивает из кармана небольшой блокнот и что-то усердно пишет в нём.       — Тогда подписывай, — быстро говорит она, всовывая ему в руки клочок бумаги.              Леви разглядывает его — и видит их «контракт». Такой же, как они подписывали раньше. Только теперь к тем строчкам добавлена новая:       Леви обязательно вернётся через месяц.       Подпись: Ханджи.       Подпись: Леви.       — Ну же, подписывай, — повторяет она, будто это решает всё.       Леви берёт карандаш и ставит свою подпись рядом с её.       — Всё, теперь тебе придётся вернуться, — уверенно заявляет Ханджи, убирая бумагу в карман.       Он не отвечает, просто смотрит на неё.       — Я буду ждать, — говорит она.       А потом быстро, неожиданно, крепко обнимает его.       Леви замирает. Ему кажется, что слова застревают где-то в горле, что он не умеет говорить правильно.       —Ну, я… Тогда пошёл?       Им всё также по девять.       Ханджи подходит к дому Аккерманов, зажав лямку рюкзака в кулаке. Тротуар перед домом покрыт грязным снегом. Она дышит тяжело — не потому, что спешила, а потому, что в груди что-то давит, как будто воздух с наступлением весны стал гуще.       Она поднимает взгляд и замирает — на лужайке, чуть покосившись, стоит табличка с надписью «FOR SALE». Белый фон. Синие буквы. Логотип агентства недвижимости.       Сердце стучит где-то в горле. Она перечитывает надпись несколько раз, будто сомневаясь в том, что видит. Но нет — дом Аккерманов продаётся. Он выглядит пустым. Шторы на окнах закрыты, почтовый ящик полон рекламных буклетов, которые никто не забрал. На секунду Ханджи кажется, что она просто ошиблась. Что Леви вернулся, всё как всегда, и вот-вот из-за угла покажется Кушель с ключами в одной руке и с бумажным пакетом со свежими овощами в другой.       Она резко делает шаг вперёд и стучит кулаком в дверь. Раз, два, три — ответа нет.       — Леви? — зовёт она, хотя понимает, что это бесполезно. Голос звучит жалко и слабо. Ханджи закусывает губу и пятится назад.              Но ведь они подписали контракт?       Леви обязательно вернётся через месяц.       Подпись: Ханджи.       Подпись: Леви.       Возможно, он задержался в дороге и стоит просто вернуться сюда через день?

***

      Когда лекция заканчивается и вся гурьба одногруппников устремляется к выходу Аккерман замирает. Понимает, что встречи не избежать.       Ханджи ловит его у выхода, быстрым шагом сокращая дистанцию.       — Ну ни хрена себе. — Она говорит это громко, уверенно, совершенно не стесняясь ни людей вокруг, ни его каменного выражения лица. — Леви Аккерман. Лично. В. Университете. Льюиса.       Он закатывает глаза и смотрит на неё снизу вверх. Она всё ещё выше его на голову.       — Ты всё ещё орёшь, когда говоришь.       — А ты всё ещё нудный, — хмыкает она, без предупреждения треская его кулаком по плечу.       Это странно. Это знакомо. Это так будто они снова сидят в картонной кабине пилота и строят маршруты по старым картам.       — Что-то не так? — спрашивает она, склонив голову набок.       — Нет, — быстро отвечает он, сунув руки в карманы светлых форменных брюк. — Просто… Ты всё такая же.       — Это комплимент?       — Это факт.       Ханджи усмехается.       — Надеялся проскользнуть незамеченным?       — Нет.       — Врал бы хоть убедительнее.       Леви тяжело вздыхает, но почему-то не уходит.       И вдруг она делает шаг ближе, смотрит ему в глаза и спокойно говорит:       — Ты мне должен.       Он моргает.       — Что?       Ханджи роется в сумке несколько мгновений и выуживает из неё сложенный в несколько раз лист бумаги. Протягивает ему. Леви знает, что это, ещё до того, как разворачивает.       Леви обязательно вернётся через месяц.       Подпись: Ханджи.       Подпись: Леви.       Он ощущает, как внутри что-то медленно переворачивается.       — Ты сохранила эту хрень?       — Ты обещал, Аккерман, — Ханджи вскидывает подбородок. — И не сдержал слово.       Он смотрит на бумагу, а потом снова на неё.       — Мне жаль, — произносит он. И это правда.       Ханджи медленно вдыхает. Секунду она стоит молча, чуть прищурившись, словно решает, что делать дальше. А потом широко улыбается.       — Ты должен мне кучу разговоров за все эти годы.       Леви моргает — это… не то, чего он ожидал. Он думал, что она разозлится. Что уйдёт, разорвав этот чёртов лист на куски.       Но нет.       Ханджи всё ещё здесь.       — Я…       — Кофе, Аккерман. — Она быстро засовывает лист обратно в сумку, хлопая себя по карманам таких же светлых форменных брюк. — Или чай. Или что ты там пьёшь, когда не прячешься от прошлого?