Kapitel 1

      Жизнь стремительно менялась: группа, музыка, новое окружение, туры, клубы, алкоголь, шлюхи, вещества, полное отсутствие контроля и какого бы то ни было осуждения. Моральные нормы остались только в минетах. 𖤐𖤐𖤐       Пелле, вполне довольный положением вещей, в очередной раз с похмельем отлëживался на мансарде, вместо того, чтобы поорать на репетиции. Когда он соизволил вновь попробовать открыть глаза, день уже клонился к вечеру. Постепенно краснело, а потом по-мертвецки синело небо, солнце наконец-то проваливало с небосвода, предоставляя господство Луне. Плоской, маленькой, бессмысленной Луне, которая не была сейчас ни месяцем, ни полнолунием.       «Самый тупой промежуток времени в твоей жизни» — заметил про себя Олин, всё так же валяясь на кровати и закуривая.       «Сам ли далеко ушёл?»       Можно было подумать о своей короткой жизни, но разве стоило? Хорошее настроение, которое даже придурки из группы не испоганили, не заслуживало такой никчёмной «смерти».       — С днём гомосеков.       Олин потянулся всем телом и, дурачась с самим собой, сполз на пол, ощущая, как бьёт в висках. Да что лгать, болела вся башка.       Продолжая перебрасываться с пустой комнатой фразами, Пелле поискал, что выпить. Ничего не оказалось, даже пустых бутылок. И это было обидно.       — Хотя нет. Нет же? Было бы гораздо хуже, найди я бутылку, которая дала бы надежду, а потом оказалась пустой.       Философствуя ни о чëм, черпая темы ни из чего, Пелле провёл бы не один день. Дали бы ему возможность уединения.       — Было бы…       Дверь распахнулась, в дверном проёме вырисовался силуэт какого-то волосатого недоразумения; тусклый лунный свет дал пару бликов в убитых чёрной краской волосах и свежеугашенных глазах.       — Эеай, Пелле. Слышь, Пелле.       Дэд ясно увидел, как его желание жить тихо прошмыгнуло за спиной этого ублюдка и скрылось во тьме коридора, оставляя хозяина один на один с персональным комком несчастья.       — Пелле, мать твою. Эйе-ей-ей-ей. Пелле-е-ей. Трезвенник что ли? Утырок долбанный.       — Долбанный здесь только один человек, и это не я. Потому что я не долбанный. И не ты. Потому что ты не человек.       — Давай, оставь запал на песни. И на репетиции, которые ты, неуч, блядь, пропускаешь. Хотя! Хотя живёшь! В этом доме!.. Здесь, тобишь.       Не особо хотелось продолжать диалог, который Евронимус превратит в монолог. И была бы мысль в его башке — было бы славно. Но нет же, он будет скандировать одно и то же несколько раз, потом что-то менять и ругаться, что он не так сказал, а Пелле его не слушал и не повторил.       «Сатана, дай сил…»       — Ты не думай, что я болтать пришёл. Болтать будешь ты, — сказал Евро и на пару минут замешкался, формируя мысль. — Ну вот… Смотри. Какой-то друг, или близкий человек, или… Или просто знакомый прижимает к твоему виску пистолет. Что ты скажешь? Какие будут последние слова?       — Что за идиотская тема? Хочешь меня пристрелить, так и скажи.       — Нет. Я недавно в журнале это прочитал. Это заставило меня задуматься. Это. Ну. Блядь… Как бы ты это расценил? Предательство же? — он посмотрел на Олина. — Не пяль на меня так. Ты единственный трезвый человек в моём мире, а мне надо поговорить. Отвечай.       — Это предательство было бы, да. С одной стороны. А с другой…       — Нет. Нахуй мораль. Твои последние слова.       Пелле сразу понял, что сказал бы. Но произнести это слово было слишком трудно. Он только открыл рот и замер так. Внезапно накатили слëзы, целая волна эмоций. Стало больно, страшно, одиноко, душу резало чувство несправедливости. В голове маячила мысль: «Почему я так реагирую? Это нездоровая реакция…», приходило и пропадало осознание, какова будет смерть. Пелле слишком серьёзно воспринял этот вопрос.       — Прекрати рыдать и ответь на вопрос.       — Спасибо. Я… Я сказал бы ёбаное «спасибо».       — За освобождение? За снятие ответственности? Или так хочется в рай? — ехидничал Ошет.       Дэд не отвечал больше. Было обидно. Такой простой вопрос, но он поднял столько мути с самого дна разума. Нужно было успокаиваться.       Олин смотрел в окно, чтобы не ловить на себе бессмысленный тупой взгляд гитариста. Но какое-то движение заставило его взглянуть, что происходит.       — Так, ну… — Эйстейн взял Пелле за плечо, сильно сжимая, и приставил к виску дуло пистолета. — Какой-то друг, или близкий человек, или… Или просто знакомый прижимает к твоему виску пистолет. Что ты скажешь? Какие будут последние слова?       Дэд поднял на Евронимуса мутные, полные животного ужаса глаза. Но вскоре в тёмных глазницах снова стали переливаться блики. Дрожащей рукой Пелле коснулся локтя Ошета, слегка поддерживая и направляя.       — Спасибо.