Часть 1

      Волосы Тонкс вновь сменили свой оттенок с бордовых на тёмно-синий, блекло отразившись в напряжённом взгляде Римуса. Он теребил рукав своей мантии привычным для Нимфадоры жестом, показывая давящее на грудь смятение почти невольно. Неприятное ощущение жалости скользнуло к ее горлу, но оно быстро сменилось отвращением. Кем он себя считал? Зверем? Чудовищем? Монстром.       — Дора…       — Заткнись, – резко отчеканила та, подняв на него озлобленный взгляд.       Их молчание сопровождал только треск дров в камине и тиканье старых настенных часов, доставшихся от Андромеды.       Она не видела в глазах Римуса ничего, кроме тоски и напряжения. И ей хотелось выбить из него всю эту мерзкую жалость, которую он проявлял к ней на протяжении этих лет. Как он только мог? За окном – Война, под носом – Гарри, которому нужна была защита. А Люпин? Действительно, его тревожило только то, что творилось вокруг: Сириус, Артур, Кингсли, Гарри, но не она. Не сама Нимфадора, которую он тщательно избегал. С ней он разговора не желал. Даже вечно ветреный и буйный Блэк нашел в себе совесть, прибил Римуса к стене, долго талдыча ему о крайне нелицеприятной изнанке собственного поведения. А Люпин остался упрямым ослом. «Я опасен» – говорил он и Тонкс, и Сирису, и беспокойному за Нимфадору сердцу Молли.       — Тебе не надоело ещё жалеть себя? – цедила сквозь зубы Тонкс, после крепко стиснув челюсти. Она устала. Устала бегать и терпеть. Она была выпускницей Пуффендуя, а не кружка Терпил-Любовниц. – Сколько можно, Люпин? Сколько можно?!       Римус едва заметно вздрогнул. Она никогда ещё не называла его по фамилии. Так грубо…       — Я не виноват, – бормотал он, отводя взгляд в сторону. Да и нос свой, к несчастью, тоже.       Это выводило Нимфадору из себя. Она перестала следить за словами, как и за оттенком своих волос:       — Хватит! – рявкнула она, вставая с тяжёлого, скрипучего кресла. – Ты… – тыкала она ему в грудь, – ты всю свою жизнь жалеешь только себя. Вечно причитаешь о том, какой ты бедный и несчастный. А обо мне ты подумал? Обо мне ты подумал, Люпин, хоть раз?!       Римус вновь смотрел на нее. Неотрывно, тяжело, так, как никогда ещё не смотрел. И это заставило раскрасневшуюся от злобы и обиды Тонкс на мгновение замолчать. В глубине его глаз скакали черти, готовя то адское варево из эмоций и желания, струящихся по его венам.       — Если бы я о тебе не думал, то не стал бы избегать, – с непривычным для Нимфадоры ядом фыркнул Римус, хмурясь.       — Ну, ты хоть это признал, – язвила Дора. – Прогресс.       Римус молчал. Как истукан. Как… как упрямое животное. Волосы у Тонкс приобрели темно-красный оттенок, отливая бордовым благодаря тусклому свету одной единственной лампы. Она не то чтобы была в гневе — она в ярости. Ей хотелось впиться руками Римусу в шею, заставить уже выслушать и не отнекиваться, выкинуть из головы все те оправдания, которые он хранил в памяти вечно горящим списком.       — Сколько можно?.. – вновь прошептала она, не сводя с Римуса глаз. – Скажи ещё хоть что-то. Хоть что-то, Люпин!       — Что мне говорить? – Возмущённо вскинул брови он.       — У тебя же такой насыщенный словарный запас! – Язвила Нимфадора. – Найди в себе силы найти в этом списке непотребностей чёртово «Прости меня». Ради Мерлина…       — За что мне извиняться?       — За трусость! – Резко выпаливает Тонкс. И тут Римус застыл. Смущённый румянец заливает его щеки пунцом, но в глазах таилось нечто иное, чем просто черти с котлами. Дора ради собственной безопасности сделала шаг назад. И не зря – Люпин тут же вскочил с места и показал весь свой богатый внутренний мир:       — Трусость?! – Его тон повысился так, как Дора ещё никогда не слышала. – Я? Трус? Я ради твоей безопасности столько всего сделал. Я переступил через себя, через эту искру, которую просил тебя не разжигать. Которую просил потушить. Каждый раз прикрывал твою спину, сквозь «не хочу» и страх общался с твоими родителями, впитывая все их отвращение. А что, по итогу, получаю? – Римус поджал губы, почти обиженно, в попытке собраться с мыслями. – Ты молода, Нимфадора. Молода, амбициозна и красива. Зачем тебе я? Зачем тебе этот необузданный зверь, который всегда со мной? Который таится здесь, – он указал пальцем на собственную грудь. – Зачем? Я отгородил тебя. И продолжу это делать…       Римус, было, хотел сказать что-то ещё, но Тонкс резко и неожиданно затыкнула его, впитывая все дальнейшее возмущения в собственные губы. Она взяла его лицо в свои ладони, пожирала его гневным, глубоким и жадным поцелуем, оставляя все то, что хотел сказать Римус, глубоко там, в клоаке, где и было его мерзким словам место.       И он, на удивление, с таким же зверством ответил, бесстыдно скользя Нимфадоре руками на талию, чтобы прижать эту неугомонную девицу к себе. Она упёрлась ладонями ему в грудь, оставляя за собой только звук истошных, влажных прикосновений губ о губы. Она так давно хотела это сделать. Так давно, как Римус себе и представить не мог.       — Идиотка, – рыкнул вдруг Люпин, зарываясь ей пальцами в волосы и сжал ее красные локоны крепким хватом, чтобы закинуть ее голову назад, обнажая уязвимую линию шеи. Его губы скользнули вниз, оставляя поцелуй за поцелуем. – Почему ты меня не слушаешь?...       А Дора и сказать ничего не могла. Она только запоминала каждое его прикосновение к себе, к шее, к коже. Когда дело касалось ее тела, Римус всегда был только животным. Ненастным и грубым.       — Потому что я упрямая, – соображала Тонкс. – У тебя научилась.       Он крепче сжал ее волосы, заставляя прошипеть сквозь зубы, словно в наказание. Доре хотелось ликовать. Она всегда знала, что Люпин спокойный только внешне, а внутри у него творилось невесть что. И не зря ведь она говорила, что видела в глубине его глаз нечто, что вводило ее в глубокий тайфун из мурашек и приятного страха, щекочущего грудь. Он держал своего зверя в узде, когда это выгодно. Но не сейчас.       Но Римуса на долго не хватило. Он вновь отстранился, как испуганная кошка от воды, и шумно вдохнул, пытаясь прийти в себя. Дора вновь почувствовала себя опустошено, брошенной и одинокой без его рук и этих губ.       — Ты не упрямая, – отчеканил Люпин. – Ты глупая. И наивная. Я тебе не пара.       — Опять та же шарманка, Римус, – Тонкс почти стонала от разочарования. Ей уже хотелось выть и лезть на стены от тоски и обиды. Ее волосы вновь приняли глубокий синий оттенок, который вводил Римуса в неловкое положение.       Откуда у нее такие фразочки? Наверное, от отца…       — Я люблю тебя, когда ты это поймёшь? – Тонкс переминалась с ноги на ногу, как неугомонный ребенок. – Перестань нести всю эту чушь. Я люблю тебя всего. И тебя, и твои закидоны, и твоего зверя, каким бы он не был. Я хочу тебя, желаю тебя и люблю тебя.       Это заставило Люпина поежиться и опустить взгляд. Но его вновь перебили, как Нимфадора испуганно вздрогнула, обратив внимание на стоящего в проеме гостиной Сириуса. Он с шальными огнями в глазах наблюдал за ними, вынимая изо рта ложку из-под йогурта. Обычного, магловского.       — За вами любопытно наблюдать, – прокомментировал Блэк, хрипло хохоча. По его губам скользнула подбадривающая ухмылка. – Отдай мне Римуса на пару слов. Я его верну и вы потом продолжите.       Люпин обратил свое внимание, всего на мгновение, на сконфуженную Тонкс. Она все ещё была обижена, зла и сбита с толку, а ее кожу покалывало от его недавних поцелуев. Но Римус, лишь только кивнув, сделал шаг назад, оценив Нимфадору взглядом. Она не увидела ничего теплого ни в выражении его лица, ни во впадинах усталых глаз. Он развернулся, уходя за Блэком, и оставляя Дору одну под гнетом пляшущих на ее скулах огоньков камина и давящего ощущения подходящих к глазам слез.       Андромеда была права.