Глава 22

Гермиона ждёт Малфоя весь оставшийся день. Сама понимает, как глупо выглядит, поглядывая часами на дверь, чуть ли не подскакивая каждый раз, когда она открывается. Она видит то, чего не хочет видеть в глазах всё ещё сидящей рядом Пэнси — жалость — и делает вид, что не замечает, как Поттер вопросительно смотрит в сторону навестившего её Чарли. Но Уизли лишь каждый раз коротко пожимает плечами. И всё начинается заново. Гермиона понимает — это глупо. Чёртова надежда в груди успела пустить крепкие корни всего за считанные минуты, а теперь её буквально выдирают из души. Это ощущение, будто из неё вырывают что-то живое, важное, часть самого сердца — рвут с мясом, беспощадно, и она только судорожно сжимает пальцы, чтобы не застонать вслух. Словно мазохист, девушка каждый раз напоминает себе слова Драко, произнесённые в тот самый вечер: «Я тебя не люблю!» Она причиняет себе боль — его словами, воспоминаниями о нём. И если в первые часы ещё надеется, то потом мрачнеет, замыкается, впивается ногтями в ладонь, вспоминая, вспоминая, вспоминая. Она будто стоит на краю обрыва и каждый раз делает шаг вперёд, падает, разбивается, только чтобы снова вернуться к этому краю и прыгнуть снова. Напоминая себе, что не стоит надеяться понапрасну, что он всё сказал ей прямо, говорил множество раз. Что даже совсем недавно, в далёком домике рядом с горной грядой, им двигало чувство вины. Что ей стоит учиться его отпускать. Не на грёбанные часы или дни, а навсегда. Учиться жить без него. Быть без него. Без его присутствия в её жизни, даже номинального, даже просто как друга. Потому что дружить с ним она не сможет. Потому что как можно дружить с человеком, который однажды стал твоим воздухом, а теперь задыхается в твоём присутствии? Гермиона бьёт по одной единственной больной точке. Ковыряет эту рану с упорством, каждый раз до крови. Не даёт боли ослабнуть, потому что тогда всё повторяется: полный надежды взгляд на дверь и ожидание. Когда приёмные часы заканчиваются, становится легче. Потому что врач делал поблажку её высокопоставленным друзьям лишь из-за того, что никто не знал, когда Гермиона придёт в себя и как выкарабкается. Теперь же, когда она в порядке, если так можно назвать её состояние, ночевать рядом с ней никому нельзя. Посторонним вне часов приёма быть в больнице тоже нельзя. Она даже благодарна доктору. Тот словно видит её насквозь, смотрит нечитаемым взглядом, а ближе к вечеру хмурится всё сильнее. Наверное, должно быть немного стыдно, но Гермиона этого не чувствует. Наверное, стоит быть немного серьёзнее, но она словно теряет частичку себя и отпустить так просто не может. Как отпускают не прошлое — а самого себя? Того, кем ты была рядом с ним. Кем могла бы быть. Она ощущает, будто внутри трескается зеркало, и с каждым часом в нём всё меньше отражается она сама. Даже мысли причиняют боль. Когда она начинает думать о том, какой будет её жизнь совсем скоро. Четыре недели. Она провалялась в магическом сне столько времени, сократив это время на целых семь дней. Интересно, а можно так поступить со всем оставшимся сроком? Шутка, конечно, но ей очень хочется просто проснуться в тот самый день, получить документы на развод и уехать. Далеко. Так далеко, насколько это возможно. Хочется кричать. Просто срывать горло и голос, выплёскивая всю боль. Выть, захлёбываться в рыданиях, забиться в угол, как раненый зверь, и пусть весь мир перестанет существовать. Потому что сейчас на глаза наворачиваются слёзы даже тогда, когда Гермиона представляет жизнь без Драко. Точнее, не так. Когда она представляет, что снова он будет и рядом, и далеко. Будет здороваться кивком головы и забывать о её существовании. В её доме больше не будет его присутствия, аромата одеколона. Что всё в этой жизни будет по-прежнему: работа, друзья, Живоглот, ожидающий её и будящий по утрам. Но в этом не будет Драко. И в этом «не будет» — вся суть её катастрофы. Им останутся только редкие взгляды на общих посиделках. Если они вообще будут. Гермионе кажется, что она просто не сможет. Не сможет видеть его в таких обстоятельствах. Не сможет забыть… Как можно забыть того, кто стал твоей привычкой? Как выбросить из памяти человека, который был домом, светом в темноте? Она чувствует, как убивает не только свою любовь, но и себя. Словно уходит в никуда. Чарли целует девушку в макушку перед уходом. Обещает зайти на следующий день. Пэнси поджимает губы, слабо улыбается, говорит, что её подменит с утра Джинни, которая смогла выбить себе отпуск на несколько дней после победной игры. Гермиона ставит себе галочку: поздравить подругу. Ведь для Джинни это очень важно. Каждая игра влияет на её карьеру, а планы у Уизли идут далеко. И когда дверь за друзьями закрывается, на секунду эта тишина словно обволакивает её. За дверью всё ещё кипит жизнь. Там врачи, пациенты, медсёстры, чьи-то родственники. Но в этой комнате она одна. Одна, как никогда. Не физически — душевно. Словно её выкинули из реальности, и она теперь где-то на обочине, в кромешной тишине, где не слышно ни биения собственного сердца, ни дыхания. Только тоскливая пустота. И на миг, один чёртов короткий миг, ей спокойно. Она чувствует, как её отпускает тревога, волнение, боль, ожидание. Как всё это исчезает, оставляя за собой пустоту. Приятную. Такую долгожданную. Но это лишь миг. Лишь миг до того, как на белую ткань падает первая слеза. А затем ещё одна. Гермиона не хочет рыдать навзрыд, не хочет истерить. Просто словно выпускает из себя накипевшее, скопившееся там. Позволяет себе это, не может держать внутри. Думает, думает, думает. Вспоминает, как он прикасался к ней. Как называл её по имени, будто это слово — заклинание. Как смотрел, и в этом взгляде было всё: нежность, любовь, страсть, обожание. А теперь там только стена. Лёд. И она не знает, как жить с этим холодом внутри себя. Бьёт по самому больному, представляет, вспоминает. Заставляет себя прожить это снова и снова. Верит, что так надо. Что так будет лучше. Ведь лучше, если она смирится с этим, да? Если она не будет питать ложных надежд и ждать? Если убьёт ту часть себя, которая всё ещё зовёт его по ночам во сне. Которая надеется, что он откроет эту дверь. Которая всё ещё верит. Она даёт себе минут пять, а может десять. В тишине, без посторонних рядом. Наедине с собой. Пытается напомнить себе, что всё скоро закончится. Четыре недели. По сути — месяц. Месяц, и на её руках будет бумага о разводе. Месяц, и она вернёт себе свою девичью фамилию. Хотя Драко уже называет её так. Ему, наверное, легче откатиться назад. Так ему проще воспринимать эту реальность. Так чувство вины в нём затихает, может, и ненадолго. А у неё не затихает ничего. Только разрастается. Чувство, будто её мир рухнул, а обломки продолжают сыпаться с грохотом, с болью. Внутри неё теперь только пепел, и каждый вдох отдается ожогом. И снова его образ перед глазами. Удивительно. Гермиона пытается представить жизнь без него, и каждый раз приходит к тому, что он словно во плоти предстаёт перед ней. Она видит каждый шрамик, каждую родинку, разлохмаченные волосы, строгую форму аврора и равнодушие в глазах… И это равнодушие убивает сильнее, чем любые слова. Потому что оно означает: он отпустил. А она — нет. В коридоре что-то разбивается, и это приводит девушку в чувства. Она делает глубокий вдох, выпускает воздух через рот и смотрит в окно. Там на Лондон медленно опускается вечер, окрашивая улицы в оранжевые тона. Красиво. Тихо. Спокойно. Гермиона вытирает мокрые дорожки слёз со щёк. Интересно, сколько ещё это будет продолжаться? Бесконечная боль в груди, желание кричать, а может даже что-нибудь разбить. И при этом дикая потребность. Словно противостояние тому, что её ожидает. Словно внутри неё зверь, понимающий, что скоро она не сможет быть с Драко просто так, не сможет видеть его так часто, как сейчас. Даже касаться его теперь она вряд ли может. И этот зверь вырывается наружу — немым рёвом, рыданиями, которые не прорвались, стонами, что остались в груди. Он воет в ней. Потому что любовь не умирает просто так. Она уходит, рвётся, сопротивляется. Оставляет следы, которые не заживут. Они останутся шрамами. Шрамами, которые пока кровоточат. Которые пока она лелеет. А внутри тихо гаснет надежда. Гермиона усмехается пересохшими губами. Наверное, она идиотка. Была ли в ней эта надежда до поездки в заповедник? Она уже словно не помнит. Но после той ночи, тех взглядов, его объятий, после слов Пэнси — Гермиона зачем-то разожгла этот огонь. И потушить сама не сможет. Лишь только обжигаться. В комнате становится тесно. Поэтому она смело впервые за день встаёт с постели. Тело словно занемевшее. Нужно немного привыкнуть, справиться с лёгким головокружением, а также ноющей болью, что отдаётся в спине. Но Гермиона упорно вдевает ноги в домашние туфли, принесённые подругой, и выходит в коридор, тут же сталкиваясь с доктором. — Миссис Малфой, — он старается выглядеть суровым, но фамилия Драко прилетает по разбережённым ранам словно удар хлыста. Гермиона глубоко вдыхает, выдавливает из себя улыбку, но упрямо прикрывает дверь за спиной. — Меня, конечно, предупреждали, что вы упрямый пациент, — интересно, кому она должна сказать спасибо за столь лестную оценку? — Но я не думал, что мне придётся читать вам нотации в первый же день пробуждения. — Мне противопоказаны любые нагрузки? — тихо спрашивает она. Улыбка становится чуть более искренней, а настроение немного улучшается. Этот мужчина чем-то внешне напоминает её отца. — Нет, но вам следует вызывать колдомедика, прежде чем срываться с места, — он подставляет ей локоть, видимо прекрасно понимая, что в палате она не останется. — А куда вы направляетесь, если не секрет? — интересуется доктор, помогая Гермионе удержаться на ногах, когда её немного ведёт в сторону. — Я… — она колеблется, но затем отвечает честно: — Хочу увидеть Асторию Гринграсс. Насколько мне известно, она всё ещё в больнице. Мы знакомы. И я… просто хочу её поддержать. Врач внимательно смотрит на девушку, затем медленно кивает. — Она действительно здесь. Палата в восточном крыле, закрытое отделение для хронических магических недугов. Тут недалеко. Не самое приятное место, — его голос звучит мягко, сочувственно. — Я распоряжусь, чтобы вас пропустили. Но, миссис Малфой… Гермиона, — поправляется он, — долго не задерживайтесь. Вы всё ещё очень слабы. — Я быстро, — уверяет она. Через несколько минут, поддерживаемая магией амулета, всученного ей медсестрой, и всё ещё дрожащими ногами, Гермиона идёт по коридору. Больничные заклинания здесь мягче, магия струится повсюду, но атмосфера всё равно давит — воздух пахнет зельями, а тишина лишь изредка нарушается шелестом халатов колдомедиков. Её сопровождает стажёр, показавший ей путь до нужной палаты. Затем молодой парень буквально растворяется в воздухе, но Гермионе уже не до него. Она стоит несколько секунд перед дверью, словно боится войти. Боится увидеть. Гермиона нерешительно поднимает руку, но вместо того чтобы постучать, медленно открывает дверь. Палата тускло освещена. У изголовья кровати — стеклянная сфера, в которой пульсирует светло-синее пламя, отслеживающее жизненные показатели. Ничего общего с палатой, в которой лежит она. Тут всё иначе. Недуг другой. Астория лежит на спине, руки вытянуты вдоль тела, глаза её закрыты, длинные ресницы отбрасывают тень на бледные щёки. Кожа серая, словно бумага. Она похудела ещё сильнее с их последней встречи. Казалось бы, — Гринграсс спит. Гермиона чувствует, как по комнате стелется тяжёлая, липкая аура древнего проклятия, а может, это всё игра её воображения. — Астория, — мягко зовёт она. — Это Гермиона. Тишина. Но спустя мгновение веки девушки дрожат, и она медленно приоткрывает глаза. Зрачки на миг не фокусируются, затем замирают на Гермионе. Тонкая, слабая, будто из стекла, Астория всё равно улыбается. — Привет, — шепчет она едва слышно. Затем морщится, когда пытается сесть ровнее. Гермиона опускается на стул рядом с больничной кроватью, чувствуя облегчение. Кажется, ей нужна передышка. — Рада тебя видеть, но… — внимательный взгляд серо-голубых глаз скользит по больничной сорочке и домашнему халату, что натянут сверху, а затем приоткрывает рот от удивления. Гермиона коротко усмехается, поправляет полы халата и пожимает плечами. — Я уже почти в порядке, — врёт, конечно, доктор бы поспорил, но зачем нервировать человека, верно? — Ты как? — Не поверишь, но лучше, — тонкие губы растягиваются сильнее. Гермиона и правда не верит. Гринграсс выглядит… измученной. Готовой вот-вот испустить последний вздох. Но также Гермиона знает, что это особенность проклятия. Приливы. Приливы слабости, что сопровождают Асторию с самой школы. Они с каждым годом становятся сильнее. Раньше это были лёгкие недомогания. Потом — обмороки раз в несколько месяцев. А затем… Это случилось уже после выпуска. Гермиона знает, что в больницу с приступами Астория стала попадать года три назад. И каждый раз её состояние было хуже, чем в прошлый раз. Они говорили об этом только раз — после выпуска Астории из Хогвартса. Когда она и Дафна затесались в общую компанию, которая собралась внезапно. Казалось, что до этого тем составом они и не собирались. Наверное, это случилось из-за Гарри и Пэнси. Эти двое только-только объявили о своих отношениях. Что явилось шоком для всех. Кажется, кроме Джинни, которая тогда как раз подписала свой первый серьёзный контракт. И это была их новая реальность. Гермиона помнит слабую улыбку Астории, которая заверяла всех, что чувствует себя отлично. Они сидели рядом, иногда перебрасывались взглядами, улыбками, редкими репликами. «Я не хочу, чтобы это было так…» Слова Астории всплывают в сознании Гермионы, заставляя сжать ладони в кулаки. Она ведь поддержала Гринграсс в этом стремлении. А теперь считает себя дурой, глядя на безумно упрямую и запутавшуюся девушку на пороге смерти. Много лет назад это всё казалось ей правильным. Когда кажется, что впереди сотни дней, десятки месяцев. Слишком много. Но по факту — ничто. Астория закрылась для любви сама. Во всём всегда видела подвох. Не принимала ухаживания, даже от тех, кто не мог помочь ей с проклятием. Всегда задавалась вопросом «А зачем?» Зачем мучить себя и кого-то? Была ли толика логики в её словах? Безусловно. А ещё они казались такими глупыми, когда на кону стояла жизнь. «Я не хочу быть заложницей традиций, обычаев и одного человека до конца своих дней» Так сказала она ей совсем недавно, когда они встретились случайно в немагической части Лондона. Кажется, это было ещё до её отношений с Драко. Гермиона искала подарок для младшего ребёнка Поттеров, а Астория… Астория просто пользовалась случаем, как она говорила. Гуляла, смотрела, дышала. Наслаждалась тем, что ей было отведено — временем. Она упрямо верила в то, что говорила. Боялась смерти, боялась боли, но и не хотела идти на поводу у магии. Ведь знала, что почти все, кто просил её руки и принадлежал семьям чистокровных, хотели от наследницы Гринграссов лишь одного — её крови. Не в буквальном смысле. Скорее, традиция не разбавлять магию не исчезла за жалкие десять лет после войны с Тёмным лордом. Гермиона не знает, что сказать. Хочет произнести что-то, что могло бы отговорить Гринграсс, переубедить. Она готова спорить до хрипоты, если нужно, но знает, что тогда девушка просто закроется, и они, скорее всего, больше не увидятся. А потому Гермиона просто молчит. Молчит, сжимает тонкую ладонь Астории и сдерживает слёзы. В такой момент собственные беды и боль не важны абсолютно. И кажется, что изменить можно что угодно. Главное, чтобы не было поздно.