Часть 1

      Рене набивала себе синяки с самого детства – и не столько намеренно, сколько делом случая: то все углы и дверные косяки собой соберет, то за пределами дома зацепится за что-нибудь да свалится, стукнувшись обо всё и сразу. Но шишек этих она практически никогда за собой не замечала: ударившись, разве что с пару секунд тёрла ушибленное место и, подскакивая, мчалась дальше сломя голову, стремясь не упустить всё отведенное ей время мира.       Сокрушённо покачивающая головой матушка причитала каждый раз как в первый. Уж от её взгляда ни один синяк на теле дочери не уходил.        — Ну где ты уже успела себе очередной поставить, а?        Да кто бы знал. Словно ей правда было дело до появляющихся и самих собой пропадающих синяков! Рене в такие моменты всегда терялась, глупо и не причём хлопала ресницами, потерянно осматривала руки и ноги в попытке уловить то, что она на себе пропустила. Скорее для вида, сколько ради искреннего интереса.       — Что? Какой? Не вижу. — она беспечно встряхивала плечами и улыбалась как ни в чём не бывало: — Будет тебе, мам. Ударилась, видимо. Пройдёт.       Никакое «ты же девочка» на ней никогда не работало. Девочка внутри Рене хотела колотить деревянный тренажер, вырезанный для неё отцом, и учиться дальше тянуть тетиву, чтобы потом, с луком на перевес, бегать к кромке леса и высматривать толстых и чуть глуповатых глухарей.       Девочка внутри Рене хотела жить по́лно и безусловно, не сожалея ни об одном поставленном синяке.       От детства на теле к сознательным двадцати пяти мало что осталось. Ни разу она не разбивалась так, чтобы пронести от малых годов своих значительные ушибы, зато с обучением в кадетском училище и службой при разведкорпусе шрамов на теле значительно прибыло: но не потому что она совсем заторможенно-неуклюжая или невнимательная, а потому что взяла за правило вперед бросаться и подставляться, если того требует ситуация. Боль как таковая её не особенно страшила — она не уверена, что вообще хоть когда-нибудь плакала потому что что-то болело и кровило. Ей, в бою закалённой, не пристало уже даже внимания обращать на ушибы.       Главное, чтобы все было на месте, если не на месте, то по возможности — вернуть туда. Например, вывихнутое плечо.       Она не помнит историю ни одного поставленного в детстве синяка, она не держит в голове и событий, предшествовавших появлению служебных шрамов на руках да ногах. В кадетском училище может ещё и можно было припомнить откуда (и самое главное — от кого) появилась рассеченная бровь или разбитая губа, но после каждой новой пережитой экспедиции, всматриваясь в нагое тело в зеркале перед собой, она не может зацепиться ни за что конкретное. Замылившийся взгляд уже не различает побелевших рубцов, испещривших смугловатую кожу то тут, то там. Новые от старых, разве что, разведёт, а в остальном — была ли вообще разница, когда и при каких обстоятельствах она их отхватила? Вот тут предплечье тросом не единожды располосовано, потому что с левой стороной иногда возникают проблемы; здесь, кажется, приземлилась неудачно и прокатилась коленями по жёсткой красной черепице — тогда, когда титан почти дотянулся и пришлось срочно сбрасывать высоту; а этот непонятный — когда в неё полетели разбитые стекла. И то — не точно.       Перетягивая груди тугими бинтами перед началом нового дня службы, Рене глядит внимательно в мутное отражение образа перед собой невольно. Подчеркнутый рубцами практически везде. Самые болезненно выглядящие – плечи, их задняя сторона, колени. Под удар попадают незавидно постоянно, но они же уже — самые огрубевшие. Плохо видно спину, но, прощупывая заведенной рукой лопатки, находит и на них несколько глубоких шрамов. И когда только угораздило?       — Ой, видела у себя синяк на бедре? Здоровенный. — внезапно подаёт со своей койки голос Нанаба, украдкой подглядывающая за подругой.       Рене взрагивает от ощущения смутного дежавю и, хмурясь, растерянно опускает ладони на упомянутые бедра, проходится по ним пальцами.       — Что? Какой? Не вижу. – она замечает его не сразу, но как только взглядом находит, разве что вздыхает и поджимает губы в лёгкой усмешке: — Будет тебе, пройдёт. Каждый день гляди по новому получаю. За всеми не уследишь.       — Но выглядит неприятным и болючим. Ударялась недавно?       — Если бы я о каждом своём шраме и синяке помнила, в голове бы ничего другого не осталось. — смеется Рене и натягивает наконец форменные брюки, скрывая под ними ушиб: — Раз появился, значит, где-то и отчего-то я отбилась. Значит, осталась живой. Снова.       Она не помнит историю каждого из рубцов, но помнит каждый свой прожитый день кое-что другое — каждый из этих шрамов — символ того, что она выжила.