Глава 9

Глава 9                 Вторжение совпало с приходом лета: его совершила армия южан под предводительством лорда Гиллакомгейна, морейцев, чьи дома ему повиновались и остальных, имевших на севере родичей или владевших землей там, где прежде правили предки Финдлеха, покойного дядюшки нынешнего властителя. Говорили, что среди пришедших также встречались те, кто совсем не относился к Мореи, а пришли из далеких концов юга и запада страны. Но прислал ли их Дункан, или же его отец, чужаки об этом молчали.                Финдлеха почитали равно сильно, как и боялись. На юге присутствовало достаточно недовольных морейцев, чтобы быть уверенными, - до Кейтнесса доберется надежное предупреждение о намерениях Гиллакомгейна, а в его войске насчитывалось столько вынужденных делить свою верность пополам, что и сомнений не возникало, - опустошения после боевого марша не появится. На севере все время сияли многочисленные сигнальные огни, чтобы Торкиль удачно отплыл с Оркнеев вместе с собранными податями.                Наверняка, Гиллакомгейн видел, как паруса Амундасона поворачивают к устью Ойкеля. Разумеется, его разведчики, при переходе через Несс брошенные вперед и двинувшиеся на север, принесли вести о произошедшей высадке, о состоявшемся сборе армии и ожидании в Кейтнессе. Ее наличие ярко продемонстрировало способ проведения времени Торфинном на западных островах Вестерн Айсл и в Ирландии.                Даже Торкиль, увидев палатки и количество вооруженных и ожидающих мужчин, испытал стыд от того, что война теперь дошла до подобного. Наемники, явившиеся из-за денег саксонского короля, вместо обычных боев, вспомнили о старых героических традициях. Предводитель сражался против предводителя, и монарх против монарха. Проигравший погибал там, где стоял, и это было правильно. Он вставал в строй, дабы получить максимум добычи, поэтому и терял все. Те же, кто славно бился с каждой из сторон, возвращались к своим хозяйствам и находили другого господина, готового им покровительствовать. Как и случилось с королем Олафом и Тронделагерами.                На протяжение какого-то отрезка времени между обеими армиями не появлялось ничего, кроме болотных птиц с трясин и разведчиков. Затем войско Гиллакомнейна повернулось и отступило.                Амундасон направился в шатер воспитанника и объявил: «В следующий раз. Но откуда возникнут деньги в следующий раз? Последние выплаты Кнута навечно не растянутся».                Сочинитель песен, Арнор, произнес: «Да не будет этого следующего раза», - показав тем самым, что он знает столь же много, сколько возможно узнать когда-либо скальду, подтверждением чему служили сплошь серебряные кольца на его руках. Торкиль отметил, - боевое снаряжение на Арноре отсутствовало. «Следующий раз будет, и нам потребуется запастись достаточным количеством денег», - сказал Торфинн. «Слышал, что Гиллакомгейн взял сегодня с собой племянника? Он надеется укоренить его в Кейтнессе. Мне говорили, что отец мальчишки ведет с Кринаном какие-то дела».                 «Надо понимать, что церковь Дункельда готова учредить в Кейтнессе свою заставу?» - поинтересовался Торкиль.                 «Церковь Дункельда в облике своего настоятеля», - ответил Торфинн, - «находится на рискованном повороте, намереваясь поставить столы и распахнуть книги везде, где это способно принести прибыль. Я просто заостряю на том внимание. Если можно извлечь хоть какую-то выгоду из Кейтнесса или из Оркнейских островов, я собираюсь о ней позаботиться».                 И он позаботился о прибыли, равно использовав корабли, перевозившие наемников домой, чтобы доставить из Дублина вино, которое эрл продал Хаареку из Тьотты в обмен на погрузку на палубу шкур, медвежьего меха и моржовой кости. Часть моржовых шкур Торфинн надрезал по спирали, чтобы сделать из них корабельные канаты, и сохранил, ведь они еще являлись лучшим средством для холодного времени. Все остальное молодой человек продал на острове Тири, прибыль отложив как в денежном эквиваленте, так и в виде разрубленного серебра.                 Торкиль Фостри – Торкиль Воспитатель сохранял спокойствие и, в большей степени, делал то, что ему говорили. В августе появились известия об объявлении покойного короля Олафа святым и превращении его могилы в Нидаросе в неоспоримый источник чудесных исцелений. Кальф на обратном пути на Оркнеи не заехал, что осенью, что следующей весной. Тор Собака, напротив, выказал живейший интерес, разделив с Хаареком и Торфинном торговлю с лопарями и часто появляясь в Дункансби. Сложно было сказать то же самое о его приземистом отпрыске Сиварде, удачно осевшим теперь в Йорке, на севере Англии.                 Уже спустя годы Торкиль задумался о периоде, последовавшем после возвращения Торфинна домой, как о зимних месяцах, отведенных на планирование долгого путешествия викингов. Все это время он ни разу не видел, чтобы его воспитанник сражался или занимался чем-то иным, кроме управления сельскими угодьями или ростовщичества среди арендаторов, либо товарищей, будь то на суше или на море. Юноше исполнился двадцать один год, когда это началось, и двадцать три, соответственно, когда завершилось, но корабль сошел на воду с пролитием крови, как просили о том древние боги. В тот год, подвергшийся осмеянию и озадаченный, Гиллакомгейн обратился за помощью на юг. Он просил меченосцев и копьеносцев, необходимых для разгрома этого нескладного кукушонка, своего кузена по браку дядюшки, устроившегося на севере и бросившего вызов старшим. Вскоре, если никто за ним не присмотрит, данный полунорвежец-мореход может забрать в голову угрожать им всем: ему, Гиллакомгейну, старому королю Малкольму на юге, принцу Дункану. Последнему следует контролировать перспективы собственного будущего, а он кажется, как и дед, погруженным исключительно в обеспечение благополучия святым и отбор в их ряды.                 Помощь подоспела в лице авторитетного торговца и сборщика денег, Кринана, отца Дункана из Камбрии. Лорд Кринан, совершая одно из обычных для него посещений богатого монастыря в Дункельде, повернул затем из устья реки и из дома святых братьев в Брешине вызвал Гиллакомгейна на юг – посоветоваться. Гиллакомгейн  явился, но с вооруженной свитой, насчитывающей больше людей, чем позволяла вежливость. И Брешин укрыл обоих, пока они беседовали под стройной башней ирландцев и ее раздражающими колокольными перезвонами, чей грохот далеко разносился порывами ветра.                 Ужаснее всего этого мог быть только визгливый и протяжный визг за окном сына Гиллакомгейна. Лулооцен являлся единственным ребенком, которого он сумел зачать с дочерью Финна Арнасона, и обладал слишком высокой ценностью, чтобы оставить его заложником для друзей Финдлеха. Девчонку же Арнасона он мог бросить где угодно. Возникни у нее дитя от какой-то интрижки, младенец не будет иметь к Гиллакомгейну никакого отношения, и тот с полным правом вернет ее к семье, лишь увидит, что за ветер дует в Норвегии. Гиллакомгейн не видел, как можно иначе посмотреть на факт убийства дядюшкой молодой женщины единственного норвежца, которого когда-либо считали достойным канонизации. Кнуту подобное вряд ли понравилось бы. Этот человек, Кринан, и сам выглядевший как святой, с длинной и мягкой каштановой бородой и большими глазами, полагал, что король Кнут не станет держать такое против Гиллакомгейна. Он сказал о широкой известности постоянной готовности жителей северной Норвегии к низвержению монарха, будь то Олаф или Кнут, и о том, что юноша Дункан обнаружил себя в равно сильном положении, как и эрл Торфинн с покорными ему Кейтнессом и большей частью Оркнейских островов, будучи способен рассматриваться в качестве естественного союзника. Если эрл Торфинн также хорошо держал бы Морею, тогда король Кнут почувствовал бы, что процесс зашел слишком далеко. Он был уверен, сказал Кринан, что король Малкольм, отец его покойной супруги, чувствует то же самое. Нет, разумеется, нападение пройдет легко. Вопрос тут заключается в расстоянии. Владения короля Малкольма и, конечно же, владения короля Кнута лежат очень далеко от Кейтнесса. Его личный монастырь в Дункельде, Кринану не было необходимости на это указывать, не имел в запасе людей, готовых оказать поддержку, кроме управляющего и тех, кто трудился для монахов на полях.  Успел ли Гиллакомгейн разработать план? Гиллакомгейн ответил, что верил в обнародование плана королем Малкольмом и лордом Кринаном, учитывая их согласие поставить эрлом Кейтнесса отныне сына сестры лорда, Маддана, вместо внука короля Малкольма, Торфинна Оркнейского. Как понимал каждый, у Гиллакомгейна не было средств, сравнимых с имеющимися у Торфинна. Его брат, Малкольм, ничего родственнику не оставил. А отец жены, Финн Арнасон, предложил лишь полный рог серебра в приданое, да и то оказалось потрачено на последний поход.                Лорд Кринан, обладавший даром безграничного терпения и временем для воплощения того в действительность, выслушал Гиллакомгейна до конца, а затем произнес: «Что вам нужно, так это флот. У моего сына Малдреда есть дядюшка, который поставит его вам на службу». Гиллакомгейна не волновало, что упомянутый дядюшка - это Карл, сын Торбранда Йоркского. Все, что ему требовалось услышать заключалось в состоятельности персонажа, в обладании им торговым флотом и в способности спустить на воду в Бервике двадцать судов, готовых высадить армию в любой точке побережья Кейтнесса. «Насколько велика армия?» - спросил Гиллакомнейн, прохаживаясь туда и обратно с бряцающим от его возбуждения мечом. «Все зависит от ее величины. В прошлый раз это дитятко-претендент взял с собой целое население Ирландии. Целой Ирландии, уверяю вас. Столько у него в наличии денег». Длинное одеяние Кринана, подбитое мехом и удерживаемое застежками, лежало на вздыбленной его каблуками земле. «Довольно много, мне кажется», - проронил он. «Довольно много, чтобы отправить юношу бороться за Оркнеи. Но молодой человек еще слишком незрел, дабы желать выстоять и сразиться». Гиллакомгейн застыл. «Вы же не предполагаете, что я отправлюсь завоевывать северное побережье и удерживать его, пока юноша сидит, словно волк, словно дикая собака в своем графстве, ухмыляясь через волны моим действиям? Тогда его стоит убить, и отдать Кейтнесс на захват. Я бы также присовокупил и Оркнеи, но знаю, что Кнут сохранит их для Норвегии».                «Значит, если вам угодно загнать его в ловушку», - произнес Кринан, - «потребуется равно перегородить ему и задний ход. Высадите часть войска на юге Кейтнесса, вторую же – на севере, а также закройте судами Карла гавани. Как мне рассказали, у Торфинна в Дункансби всего лишь пять кораблей».                «Его стража заметит приближающийся флот», - возразил Гиллакомгейн. «И если Торфинн страшится с ним столкнуться, то он отступит на север к Оркнеям, прежде чем мы туда доберемся».                «Его стража заметит половину приближающегося флота», - уточнил Кринан. «И Торфинн выберет или остаться и биться со столь малыми силами, где бы ни произошла высадка, или двинется на север и попытается улизнуть, как вы и сказали. Он не увидит остальные суда, пока те не прибудут, потому что мы пошлем их из Бушан Несса прямо на север, так далеко в море, что Торфинн не сумеет получить предостережения до поры, когда станет уже чересчур поздно. И тогда спрятанные корабли обойдут его со стороны Дункансби Хед, разрушат флот Торфинна и поставят против него ему же принадлежащее побережье. Карл сделает это. Вы и Маддан сойдете на сушу с первыми кораблями и, если вам не предложат сразиться, двинетесь на север, пока не зажмете Торфинна между вашими войсками и войсками Карла. Я не солдат», - вздохнул настоятель Кринан, завязывая одеяние на поясе и поднимаясь в полный рост, «но мне представляется это создаст некоторые перспективы для успеха… Кажется, что ваш сын не согласен».                Возгласы, свидетельствующие о сопротивлении, которые доносились извне, сделали беседу совершенно невозможной. Тем не менее, Гиллакомгейн расхохотался. «От чего бы он не отказывался», - ответил отец, - «это точно не королевство на севере и долгая славная жизнь, что труд сегодняшнего дня нам всем принесет. Ваш план, мой господин, все, на что я могу полагаться. Установите нужное время, вот, что я могу у вас просить».                Снаружи Гиллакомгейн обнаружил, что ребенок затих: молодой монах оторвал его от няньки и скрестив ноги устроился рядом, положив ладонь на пояс мальчика. Монах взглянул на Гиллакомгейна и человека из Йорка, улыбнулся и спросил у малыша: «Посмотри, кто там?»                «Макдауэлл», - ответил ребенок. Для своих трех лет он говорил очень отчетливо. «Нет. Взгляни получше», - попросил монах. «Кто этот маленький человек?»                «Кали Хандисон», - ответил малыш.                Монах рассмеялся. «Нет. Это твой отец. Няня говорит, что это твой отец», - произнес он. «Как тебя зовут, мой необычный мальчик?»                Глаза, ясные, оттенка чистой лазури, впились в глаза монаха. «Лулооцен», - ответил ребенок. «Лулооцен. А ты кто? »                В течение мгновения он едва мог вспомнить, глядя в эти огромные чистые и голубые очи, кем был или почему оказался призван в данный монастырь. Затем ответил: «Мое имя - Сульен» и встал на ноги, не отрывая взгляда.                «Знаю», - отозвался ребенок, потянул юбки кормилицы, чтобы та его подняла, и отправился вслед за отцом, так и не оглянувшись.   * * * Настоятель Лланбадарна произнес: «Понимаю, моя госпожа. Это крайне странное послание. Кораблекрушение на пути в Ирландию. У восточного побережья Альбы».                «Только Сульен», - заявил Альфгар, - «мог попасть в кораблекрушение у восточного побережья, путешествуя с западного побережья еще западнее. А что насчет того ирландского монастыря, где он собирался учиться?» «Он говорил, что эрл Торфинн вместо этого устроил его учиться в монастырь Святого Дростана», - ответила его матушка Годива. «Упоминание обители Святого Дростана звучит для меня подозрительно. Если в этом аббатстве найдется больше одного отшельника в летах, я буду сильно изумлена. Альфгар, тебе не показалось, что Сульен с Торфинном при встрече сильно притянулись друг к другу? Ты же помнишь то чудовищное соревнование на веслах?»                «Хотелось бы мне, чтобы они снова удержали его», - отреагировал Альфгар. «В следующий раз мне следует оставить моего господина Дункана из Альбы тонуть. Нет, я встречи двух душ не помню, хотя она вероятна. Сульен почти каждому симпатизирует, а Торфинн относится к числу людей, считающих подобное стоящим, если видит. С тобой же он поладил замечательно. Да и любой подтвердит, как прекрасно Торфинн взаимодействует с леди Эммой».                «Не знаю, указывает ли это на характер, на хитрость или же на обыкновенное терпение», - возразила Годива. «Но точно демонстрирует, что Торфинн понимает, что для него хорошо. Как бы то ни было, не хочу, чтобы Сульену причинили вред, иначе я никогда не…Кстати, эрл Торфинн, представляется, просил Сульена остаться. Послание, конечно, странное: я бы сказала, даже неискреннее».                «Вокруг Торфинна все неискренне», - откликнулся Альфгар. «Включая его предложение исландцам в обмен на денежный взнос широкие пути поставки в Морею древесины, а та ему совсем не принадлежит. Знаешь, он подмял под себя Западные острова».                «Хорошая фраза», - усмехнулась Годива. «Она означает что-то конкретное?»                «Она означает», - расшифровал Альфгар, - «что Торфинн напомнил исландцам, что надеется собирать с них дань также, как его покойный дядюшка, а когда те стерли его слова из памяти, отправил через воду корабль поджечь несколько усадеб для ее освежения. Говорят, справиться с этим ему помог кузен». «Морея», - задумчиво повторила Годива. Она заметила, как ускользнул из беседы настоятель. «Действительно», - заметила госпожа Мерсии, «Я едва ли способна проследить систему ввоза Личфилда, не говоря уже о западных островах, но надеюсь, что Церковь в этом разбирается достаточно. Как чудесно с вашей стороны, мой господин аббат, лично прибыть в Честер. Несомненно, вы напишите Сульену и поделитесь с ним вашими новостями. Вероятно», - продолжила госпожа Мерсии, - «если я сумею отыскать писца, который не слишком занят, что малоправдоподобно, вы равно возьмете для Сульена сообщение и от меня? Нам нельзя упускать из вида этого очаровательного юношу». «Какого именно?» - поинтересовался Альфгар и расхохотался, когда матушка ударила его по лодыжке.                Как и в каждом сражении, предварительное ожидание оказывалось хуже всего.                Несмотря на жару снаружи и ослепляющий блеск моря, ни один из пяти сопровождающих корабли экипажей не мог вынести пребывания внутри высокого темного зала в Терсо, где Торфинн сидел с теми из своей свиты, кого не стал отсылать. К настоящему времени из Терсо ушли все пожилые жители, как и женщины с детьми. Благодаря низким проходам и широким угодьям, ведущим из Мореи на север, все ценное было спрятано и все те, кто не мог сражаться, укрылись в безопасности, пока с юга двигалось войско Гиллакомгейна. И теперь оставшиеся оказались вынуждены ждать: ждать сообщения с запада, которое бы им поведало, что корабли Карла Торбрандссона причалили с севера к Дункансби, дабы загородить Торфинну путь назад.                Сульен уже в третий раз повторил: «Пяти судов не достаточно. Ему требуется запастись одиннадцатью».                «Пяти кораблей нашего уровня будет довольно» - произнес эрл Торфинн. «Чуть больше, и он что-то заподозрит». В его голосе не было нетерпения, как не отражалось того и на лице, что мог бы заметить Сульен. Высадившись на пристани в Дункансби и двинувшись в усадьбу, доложить эрлу Торфинну, что Сульен из Бретани и Лланбадарна здесь, юноша спрашивал себя, неужели его наставники правы? Неужели непоколебимый интерес к людям и проблемам являлся признаком безответственной природы, тогда как душа всецело должна была устремляться к предназначению, для которого его готовили?                Частично тревога Сульена не имела под собой оснований. Благосостояние и могущество ради них самих его никак не привлекали. Молодой человек был чересчур незрел, чтобы презирать тех епископов, кто отвернулся от мира духовности ради занятия государственной должности или управления провинцией, сравнимой по размерам с графством. Его задача состояла в спасении душ, как повторял себе Сульен. Поэтому возможность встречи в Честере со странным эрлом Оркнеев целиком захватила воображение юного монаха.                Сульену доводилось видеть в Бретани влиятельных лиц, одним поднятием пальца способных вызвать захват города или опустошение округи. Все это также подчинялось руководству и мрачного и сдержанного северного эрла, лишь двумя годами старше Сульена, как и тот, расчищающего себе дорогу в культуре, не совсем ему близкой. Но потом за ледяной неприязнью он ощутил что-то еще и дерзнул послушаться этого ощущения, действительно ему был дан ответ.                В течение пяти последовавших лет Сульен мог посчитать себя совершившим ошибку, не вспомни совершенно недавно роковое имя госпожа Мерсии и, слушая его, не согласись с собеседником. «С тех пор как Торфинн освободил Альфгара, пусть и ради собственных целей, вы могли почувствовать себя свободным произвести его в ранг святых, мой дорогой Сульен. Но нет. Вижу, вы настроены серьезно. В глубине Торфинна прячется человек, пусть и немного заплутавший, с чем я соглашусь. А еще он не лишен остроумия. Вы уже поняли это».                «Я придерживаюсь того же мнения», - отозвался Сульен. Он помолчал. «Люди вокруг Торфинна не создают впечатления сильной пользы от них». «Достойно сочувствия», - согласилась леди Годива. «И, конечно, против него везде плетут заговоры. Я только на днях слышала от шкипера о некой встрече, имевшей место в Брешине. Не представляю, чему она была посвящена, но монахи извне ее обсуждали. Туда приехал лорд настоятель Кринан. Они нуждаются в подушках».                Сульен ответил: «Надеюсь, вы продадите им несколько, набитых вашей крапивой. Я скоро уеду в Ирландию - учиться».                «Знаю», - кивнула ему леди Годива и улыбнулась. Таким образом, благодаря этой улыбке, в той же основательной степени, как и благодаря собственным склонностям, Сульен обнаружил себя выброшенным на берег в Брешине в процессе особенно из ряда вон выходящего путешествия в Ирландию. Услышав то, что он услышал, юноша предпринял выверенный логически шаг и привез сюда ставшие известными ему сведения. Разумеется, эрл представления не имел о прибытии молодого представителя духовного сословия и ни разу не слышал о том в течение минувших пяти лет, если только Альфгару не случалось посплетничать. Это могло объясняться отсутствием времени для церковных мужей, едва покинувших подростковый возраст и объясняющихся на бретоно-гэльском диалекте. Могло, также справедливо, внушить недоверие любому, кто прервал бы поездку в Ирландию попутной остановкой в Брешине ради не совсем очевидных причин.                Сейчас перед Сульеном находился все тот же высокий и черноволосый молодой ястреб-перепелятник, оставивший усадьбу в Дункансби и стоявший, внимательно глядя, на довольно серьезном расстоянии от него. Затем он за секунды преодолел дорогу от склона до пристани и возник перед прибывшим, основательно того изучая.                Ему следовало выглядеть проницательным. «Действительно», - произнес эрл Торфинн. «Мы только и занимаемся поеданием в Великий Пост христиан».                Юноша ощутил, как в лицо ему бросилась краска. Сульен ответил: «Не обманывайтесь полами моего одеяния. На прошлой неделе я оказался обращен на территории Англси. И отныне спасен для Высокого, Равно Высокого и Третьего».                «Тогда, добро пожаловать», - откликнулся эрл. «Чего мы ждем? С вами желает встретиться Валькирия. По меньшей мере, мы обойдемся норной».                «Я знаю. Дочерью Фридгерта Гамли», - стремительно проговорил Сульен и, не ожидая ответа, поспешил выпалить: «Я хочу поговорить с вами. У меня есть новости, которые я вам передам, но для этого потребуются соответствующие условия».                Затем, конечно же, эрл стал сетовать, проводя Сульена в дом. Зато, когда они остались наедине, и соответствующие условия были созданы, Торфинн не проронил ни слова, ибо гость поведал ему все узнанное в Брешине, благодаря долетавшим до него из крохотного монастырского окошка голосам.                Что привело Сульена прежде всего в Брешин, и что заставило его предать Гиллакомгейна, эрл Торфинн не спросил, ни после, ни в течение тех отведенных на планирование недель, что мгновенно последовали и на протяжение которых прибывший находился под крышей внука Малкольма. Почему он остался, Сульен и сам не был уверен, хотя найти лежащую на поверхности причину казалось легко. Он поставил необходимое условие, и эрл, несомненно, считал, что юноша остался проследить за его выполнением. Равно играло роль и восхищение созерцанием группы способных мужчин, готовившихся к боевым действиям. Сульен также происходил из семейства воинов, любой из высадившихся в эти дни на берег едва ли, просто по определению, мог относиться к иной когорте. Он выслушивал подаваемые ему советы и имел собственное мнение, когда его спрашивали. Сульен написал в Лланбадарн и в Ирландию, дабы сообщить, что пока не приедет. Для этого кто-то в маленьком монастыре в Дирнессе запечатал послание и отослал бумагу далее по маршруту с первым же подходящим кораблем и внушающим доверие крестом на печати. А еще Сульен воспользовался возможностью упомянуть Торкилю-воспитателю об оценивающих взглядах Господа, без сомнения, последовавших за его появлением в Кейтнессе и, само собой, в надлежащий момент, готовых опять проводить его назад. Подобное, как почувствовал молодой человек, поставило доброго Торкиля в тупик, чего и требовалось ждать.                Теперь же пришел час для сражения, и Сульен сидел с эрлом Торфинном и его капитанами в холодной тьме старого зала в Терсо, ожидая знака, что разбросал бы их в разные стороны. Участие юноши в бою, из-за его призвания, не предусматривалось. Несмотря на это, он решил в течение некоторого времени обманывать остальных, когда наступит миг последовать в убежище за стариками и детьми. Сульен хотел спрятаться на одном из боевых кораблей и выйти к соратникам лишь в открытом море.                Он не знал, являлся ли эрл обладателем таланта чтения мыслей. Но, как бы то ни было, то, что Торфинн выбрал для речи, напомнило истину – в битве нуждающийся в защите любитель то же, что груз, способный принести гибель большему числу талантливых сподвижников, чем пало бы даже от длани врага. И это вынудило Сульена изменить свое намерение.                Он подумал о том, когда снаружи раздался крик, означая прибытия послания и наступление времени для пяти кораблей выйти в море навстречу своему предназначению. Сульен сказал эрлу Торфинну: «Тогда здесь или в грядущем» и улыбнулся, придав словам отсвет обыденности. На лице Торфинна отразилось выражение, которое молодой человек прочитал как удовлетворенное прощальное оскорбление.                Сульен дождался пока суда отчалят, и их прямоугольные паруса выгнутся на фоне пламенеющего вечернего солнца. Потом он нашел своего коня и поскакал прочь от сражения, к нему не относящегося, но впервые, знал бы это Сульен, полыхнувшего бликом значительно более долгого побоища.