Чистосердечное признание

Чистосердечное признание ***      Жеан, притаившийся за порогом алхимической кельи, смотрел на старшего брата во все глаза и боялся лишний раз вздохнуть. От всего, чему он только что стал невольным свидетелем, позабылась даже изначальная цель визита — разжиться парочкой флоринов. Архидьякон тем временем захлопнул лежавшую перед ним книгу и, схватив циркуль, принялся что-то чертить на стене, яростно царапая остриём. Школяру пришлось совершить мучительное умственное усилие, перетрясая свои не слишком глубокие языковые познания, чтобы прочесть — Áνάγκη. По спине пробежал неприятный холодок.       «Спятил он, что ли? Можно было обойтись и обычным «Fatum». Не все же обязаны знать по-гречески», — подумал молодой повеса.        Священник отшвырнул инструмент и вновь опустился в кресло, уронив голову на скрещенные руки, как человек, которого мучает сильный жар. И школяр уже не сомневался, что так оно и есть, потому что странное поведение Клода можно было объяснить только лихорадкой. Жеан нервно сглотнул. Братец, конечно, чудил и раньше, но тонко чувствовал, когда стоит остановиться. Он всегда был человеком до тошноты рациональным. А тут какая-то чертовщина с молотками мёртвого раввина и безумной писаниной египетского шарлатана. Будто мало ему горя с безуспешными поисками философского булыжника! Кстати, об этом…       Жеан подозрительно сощурился. Может, брат попросту надышался какой-то ядовитой дряни, которую вечно коптит в своих тиглях? Юноша резко втянул носом воздух, но не учуял ничего, кроме неимоверного количества пыли. Он быстро прикрыл нос и рот ладонью, мужественно подавив нестерпимое желание чихнуть. Судя по всему, реторты простаивали без дела, а очаг давно не разводили. Очень подозрительно! Вместе с тем Жеан испытал какое-то совершенно новое чувство, которое ужасно ему не понравилось. Немного пораскинув тем предметом, наличие которого с завидной регулярностью ставил под сомнение Клод, школяр понял, что это тревога. Аккуратно выскользнув из кельи, он закрыл дверь и вежливо постучал.       — Войдите, — отозвался архидьякон. — А, это ты, Жеан?       — Да, это я, — с преувеличенной бодростью подтвердил шалопай. — Твой бедный, оставленный вниманием, пребывающий в поисках отеческого наставления брат.       Клод грозно сдвинул брови к переносице и холодно произнёс:       — Сударь, смею напомнить, что вы получили своё содержание ровно неделю назад. И никакие упражнения в красноречии не заставят меня выдать вам ни одного лишнего су.       Школяр приложил руку к сердцу с видом оскорблённой добродетели.       — Господь с вами, дорогой брат! Неужели вы думаете, что я являюсь к вам только за этим?       — А зачем же ещё? — сварливо отозвался священник. — Разве вам есть дело до чего-то кроме состояния вашего кошелька? Ах, да! Как же я позабыл о попойках с такими же разгильдяями и свиданиях с весёлыми девицами? Вот они три столпа, на которых зиждется ваше бытие, исполненное невыносимой лёгкости!       Последние слова были произнесены с такой едкой горечью, что она разъела даже непрошибаемый доспех юношеского эгоизма, отозвавшись в душе Жеана неприятным уколом совести. Все крутившиеся на языке остроты были позабыты. В келье повисло неловкое молчание. Школяр решился нарушить его первым.       — Клод? Ты как? У тебя всё хорошо? — осторожно спросил он.       — Разумеется. У меня всё и всегда превосходно, — процедил архидьякон.       — Что-то не похоже, — заметил Жеан, боязливо косясь на сиротливо оставленные на дальнем краю стола колбы с похожим на дёготь содержимым, сваленные прямо на полу манускрипты, кое-где придавленные лошадиными черепами, и круглое окно, затянутое лохмотьями паутины. Следовало признать, что окружающая обстановка скорее напоминала гробницу ветхозаветного царя, чем лабораторию учёного.       Клод, проследивший за взглядом младшего брата, вдруг тяжело вздохнул и отвернулся. Спина его скорбно сгорбилась. Школяр немного помялся, переступая с ноги на ногу, и неуверенно произнёс:       — Слушай, если ты так расстроился из-за письма из коллежа, то…       — Какого письма? — вяло отозвался Клод. — Я его ещё не читал.       Жеан растерянно моргнул. Чтобы Клод не бросился первым делом узнавать, что натворил его любимый младший братец! Борода Магомета, плохи дела! Ой, как плохи! Школяр ещё раз придирчиво осмотрел священника, отмечая неутешительные перемены. Морщины будто стали глубже, скулы болезненно заострились, а залегавшие под глазами тени могли соперничать своей чернотой с самой ненастной и безлунной ноябрьской ночью. В сочетании с кожей изумительного оттенка сырной плесени и торчащим, точно клюв хищной птицы, длинным носом, впечатление создавалось крайне удручающее. Архидьякон Жозасский, и в лучшие свои годы не отличавшийся изяществом черт, выглядел так, будто вскорости собирался вручить свою многострадальную душу Господу. А это было последнее, чего желал Жеан. Ведь если братец помрёт, кто будет выкупать лен и платить за все удовольствия? Увы, юноша умел только виртуозно вымогать и не менее виртуозно тратить деньги, но совершенно не представлял, как их зарабатывать. И терять свой единственный источник дохода не собирался. Школяр также почувствовал робкий проблеск сострадания, но, устыдившись, постарался загнать непривычные ощущения подальше — ему было приятней ощущать себя практичным дельцом, нежели прекраснодушным слюнтяем. Как бы то ни было, он решил действовать.       Смахнув кучу пергаментов с ютившегося у стены табурета, Жеан решительно поставил его напротив кресла архидьякона и, усевшись, повелел тоном дознавателя Шатле:       — Рассказывайте, дорогой брат.       — О чём это вы? — подозрительно нахмурился старший Фролло.       — О том безобразии, которое с вами происходит. Очистите душу.       Клод резко подался вперёд и схватил Жеана за запястье, стиснув его не хуже, чем тиски палача.       — Что тебе известно? Откуда? Отвечай, несчастный!       — Легче, братец! Разожмите клешни — я не желаю становиться калекой! — безуспешно пытаясь выскользнуть из хищнической хватки священника, возопил школяр.       Архидьякон опомнился и разжал пальцы. Жеан поморщился, растирая руку, и взглянул на него с суровым укором.       — Уф! Ну и манеры у тебя! Стыдись! Я же беспокоюсь. Ты сам не свой. Даже не обругал меня толком за леность, пьянство и разврат — куда это годится? Так что рассказывай всё, как есть. Считай, что сегодня я твой исповедник.       Тут он обезоруживающе улыбнулся и доверительно положил руку архидьякону на плечо. И тот дрогнул. В последующие полчаса Жеан сидел, как громом поражённый, и не мог поверить тому, что слышит. Как человек, наделённый богатым воображением, он мог представить многое, но только не это. Его безмерно учёный, непогрешимый, безукоризненно блюдущий все нудные церковные обеты братец-сухарь влюбился! Да не в знатную прихожанку или симпатичную монахиню, а в уличную танцовщицу — цыганку Эсмеральду! О, это открытие почище Великого эликсира! И невероятный скандал! Но чем дольше Жеан слушал, тем больше проникался словами Клода, задевавшими что-то важное в его сердце. В горле встал колючий комок, а в глазах непривычно пощипывало. Когда исповедь была окончена, школяр оглушительно шмыгнул носом и в порыве чувств чмокнул брата в лысое темя.       — Ай, чёрт преподобный! Прямо за душу взял!       Клод недоверчиво прищурился и поджал тонкие губы. Спохватившись, Жеан деловито протёр место поцелуя рукавом и важно обратился к священнику:       — Да, дорогой братец, дельце не из лёгких. Но нет ничего невозможного для людей, славных умом. А Создатель не обделил им ни вас, ни меня.       — Последнее сомнительно, — язвительно вставил архидьякон, но школяр только отмахнулся.        — Сейчас мы с вами будем осваивать великую науку. Науку любовного признания, — многозначительно устремив указательный палец в закопчённый потолок кельи, объявил он.       — Может, не стоит?       — Ещё как стоит!       — Я уже жалею.       Жеан похлопал его по плечу.       — Мужайтесь! Дорогу, как известно, осилит идущий. Начнём же!       — Пресвятая Дева, спаси и помилуй, — пробормотал Клод.       Юноша принялся за дело основательно: с чувством, толком и расстановкой. Однако случай оказался невероятно сложным — старый, желчный, до тошноты педантичный и въедливый святоша, охраняющий своё целомудрие пуще, чем Цербер врата Аида. Хуже не придумаешь! Но школяр понадеялся на недюжинный ум брата, всегда открытый новым знаниям. Увы, надежды не сбылись.       Солнце давно село. Жеан изнемогал. Он призвал на помощь всё своё ораторское искусство и даже лицедейский талант, разыграв роль прекрасной цыганки, чтобы облегчить брату и без того нелёгкую задачу. Тщетно! Клод был безнадёжен. Жеан уже был готов послать всё в том же направлении, куда мягко, но решительно был услан так некстати заявившийся в самый разгар урока Жак Шармолю, то есть, ко всем чертям. По счастью, обескураженный зрелищем школяра, обряженного в повязанный вокруг талии плащ священника, призванный изобразить африканский наряд плясуньи, прокурор ничего не понял. Великовозрастный ученик архидьякона ушёл, унося с собой фальшивый тигель Фламеля и вопросы, которым было суждено остаться без ответа. Когда башенные часы пробили полночь, Жеан был готов взмолиться о пощаде. Во рту пересохло, язык заплетался, а лоб нещадно горел и ныл от затрещин, которыми юноша награждал себя сам в порыве отчаяния.       — Рога… То есть, Господь Милосердный! Да ведь всё просто! Дашь ей экю, купишь марципанов, отведёшь подальше от толпы и скажешь всё то же, что сказал мне, — в который раз повторил он.       — Про тёмное наваждение и дьявольское искушение? — с непривычной робостью спросил Клод.       — Нет! — рявкнул вконец осатаневший Жеан, заставив старшего брата вздрогнуть. — Вот этого как раз говорить не надо! Ты же хочешь расположить её, а не напугать до икоты.       Архидьякон растерянно моргнул.       — А что тогда?       Школяр снова хлопнул себя по лбу и тут же охнул — похоже, шишка выйдет приличная.       — Иисусе Боже наш, а точно ли мы братья? — вполголоса проворчал он, потирая ушибленное место.       — Что?! — мгновенно оживился священник, состроив привычную суровую гримасу.       Жеан поспешно погладил его по плечу.       — Нет-нет, ничего! Просто расскажи ей о том, что ваша встреча — перст судьбы и воля небес. Что она явилась тебе, как откровение, в час нужды и печали и озарила твою жизнь светом. Девицам нравится такая чепуха.       — Даже не знаю, — с сомнением протянул Клод. — Когда ты об этом говоришь, всё выходит гладко, но я не уверен, что смогу…       — Да чего там мочь! — с негодованием воскликнул школяр, срывая с талии плащ и гневно ероша кудрявую шевелюру. — Это ж почти как проповедь читать! Ну эту… которой апостол Павел коринфян потчевал. Можешь даже оттуда чего-нибудь вставить — очень трогательно выйдет. Но лучше своими словами. Оно всё же душевней. Даже меня проняло, а это чего-то да стоит! Только не бубни, как обычно — ты ж её очаровать хочешь, а не усыпить.       Клод покорно кивал и делал какие-то пометки на клочке пергамента. В конце концов им удалось согласовать и утвердить стратегию покорения очаровательной Эсмеральды. Оба вымотались так, что, не сговариваясь, завалились спать прямо в келье, устроившись на тюфяках, расстеленных перед жарко пылающей алхимической печью.       На следующий день братья Фролло стояли в тесном проулке, выходящем на Гревскую площадь, и следили за выступлением цыганки. Девушка была неизменно обворожительна, весела и любезна со зрителями. Она порхала по мостовой с лёгкостью и изяществом бабочки. Клод, немедленно впившийся голодным взглядом в её точёную фигурку, нервно сглотнул.       — Это глупая затея. Я не смогу! — едва слышно прошелестел он пересохшими от ужаса губами.       — А ну соберись! Что за пораженчество? — сурово отчитал оробевшего брата Жеан. — Ты же не какой-то голодранец, ты — архидьякон Жозасский! Второй викарий епископа, настоятель Собора Богоматери. Ещё и землевладелец с приличной рентой. Да она с ума сойдёт от счастья, которое свалилось на её кудрявую басурманскую голову!       — Думаешь? — с сомнением спросил Клод.       — Уверен! — отрезал Жеан и впихнул брату в руки увесистый кулёк с разными сладостями. — Ты, главное, начни говорить, а там оно само пойдёт.       — А вдруг ей не понравится? — забеспокоился священник.       Школяр на мгновение закатил глаза, борясь с желанием послать братца вслед за прокурором, но сдержался. Развернув Клода к себе, он критически осмотрел его.       — Тааак, поглядим. Сутана новая, башмаки чистые… Волосы… Ох, несчастье моё!       Тут Жеан поплевал на руку и быстро пригладил торчащие в стороны седые пряди на висках брата.       — Ты только голову сильно не наклоняй — помни, что на макушке у тебя не Королевские сады. Ни к чему милашке созерцать твою монашескую плешь, — напутствовал он.       Архидьякон болезненно поморщился, но кивнул. Его немного трясло. Это было заметно по тому, как дрожал в его руках кулёк. Губы были стянуты в тонкую линию, брови грозно нахмурены.       — Ну что за мина? — возмутился неугомонный школяр. — Ты будто не в любви идёшь признаваться, а еретиков допрашивать! Ну-ка улыбнись!       По лицу архидьякона прошла судорога, подобная той, что знаменует начало припадка у эпилептиков, и губы его искривились, застыв в волчьем оскале. Жеана пробил нервный озноб и он машинально перекрестился. Клод поспешно вернул лицу прежнее выражение мрачной сдержанности.       — Да, над улыбкой придётся поработать, — вновь обретая присутствие духа, заметил школяр и решительно повернул старшего брата к выходу на площадь.       Архидьякон, продолжавший сжимать в одной руке кулёк, тут же вцепился другой в водосточный желоб и упёрся, как кот, которого пытаются вытряхнуть из корзины.       — Так пойдём обратно и поработаем, — умоляющим тоном предложил он.       — Нет времени! Надо действовать! Сейчас или никогда! Представь, что ты крестоносец, штурмующий стены Иерусалима. Deus vult ! — патетично воскликнул Жеан и изо всей силы пихнул священника в спину, придавая ему необходимое ускорение и нужный вектор.       Сам великий полководец схоронился за бочками, примостившимися на углу у мастерской плотника, и оттуда следил за успехами своего воина. Воин, сперва следовавший по заданной траектории, вдруг резко вильнул вправо, запнулся и обернулся. Во взгляде его ясно читались отчаяние и ужас обречённого. Жеан страшно выпучил глаза и грозно ткнул пальцем в сторону толпы, окружавшей плотным кольцом пляшущую Эсмеральду. Клод замотал головой. Жеан показал ему кулак. Священник горестно вздохнул и поплёлся в указанном направлении, как приговорённый к эшафоту. Школяр закусил губу и сдёрнул с головы шапку, комкая её в кулаке. Его терзали недобрые предчувствия. Внезапно кто-то повис на нём сзади, обхватив за шею. Юноша подскочил на месте, как ужаленный оводом конь. Но коснувшиеся его виска нежные девичьи губы и знакомый заливистый смех тотчас примирили его с коварным нападением. Конечно же, это была любезная Изабо ла Тьери — его милая лисица, огненно-рыжая озорница и редкостная затейница.       — Что это ты засел тут, как грабитель у развилки в Булонском лесу? — после обмена поцелуями спросила девушка.       — Проявляю братское участие, — ответил Жеан, указав ей на нарезавшего круги подле народного сборища архидьякона, и кратко пояснил ситуацию.       Выслушав его, Изабо некоторое время потрясённо молчала, таращась на своеобразные манёвры священника, напоминавшего в этот момент не то пастушьего пса, собирающего отару овец, не то акулу, преследующую косяк сардин, а потом осторожно спросила:       — И как успехи?       — Как видишь, — вздохнул Жеан.       В этот миг Клод наконец выбрался в первый ряд и приблизился к плясунье. Девушка растерянно застыла, испуганно глядя на грозного священника, нависшего над ней гранитным обелиском.       — Ну, давай, преподобная чума! — заклинал замешкавшегося брата школяр. — Плёвое же дело — дать монету, сказать комплимент и вручить подарок! Чего уж проще!       Будто услышав его, священник ожил и недрогнувшей рукой насыпал целую горсть серебра в неуверенно протянутый бубен. Глаза Эсмеральды расширились. Она попятилась. Священник шагнул следом и, кажется, что-то сказал ей. Девушка опасливо отступила в сторону. Архидьякон повторил её движение. Со стороны это напоминало начало брачного танца журавля. Изабо изумлённо вскинула брови.       — Это что за пляска Святого Вита? Это ты его научил?       — Тсс, женщина! — цыкнул на неё Жеан. — Чего пристала? Он флиртует первый раз в жизни. Прояви хоть каплю уважения.       Изабо только фыркнула в ответ, едва сдерживая смех. Тем временем Клод не терпящим возражений жестом сунул цыганке кулёк, кивнул и, резко развернувшись, гордо прошествовал в сторону проулка. Жеан показал Изабо спрятаться и та живо юркнула за бочки. Клод, бледный, как смерть, и прямой, как жердь, буквально налетел на младшего брата и пошатнулся. Школяру пришлось обхватить его за плечи и прислонить к стене.       — Ну как? Что она сказала? — заботливо обмахивая священника шапкой, спросил он.       — «Спасибо», — сдавленно ответил Клод.       — И всё? — удивился Жеан. — А ты что ей сказал?       —«Здравствуй» и «это тебе».       Юноша шумно выдохнул и успокаивающе погладил находящегося в полуобморочном состоянии брата по лысой макушке.       — По крайней мере, начало положено. Завтра попробуем ещё.       Архидьякон отрешённо кивнул. Но ни завтра, ни на следующий день, ни через три недели признания так и не случилось. Клод приходил на выступления Эсмеральды, оставлял щедрую плату, вручал ей какое-нибудь изысканное угощение или приятную безделицу и уходил, не говоря ни слова. За ухаживаниями священника уже следила добрая половина подруг Изабо, искренне радевшая за успех предприятия и наперебой подсказывавшая идеи для следующего подарка. Жеан недоумевал и злился. Конечно, нельзя было сказать, что дело не сдвинулось с мёртвой точки. Цыганочка перестала шарахаться от Клода и даже начала улыбаться ему, но и только. В конце апреля школяр решился на серьёзный разговор с братом.       — Так дальше продолжаться не может! — без предисловий заявил он, вихрем влетев в алхимическую келью. — Ты должен признаться ей! И сегодня же. Ясно тебе?       Клод, мечтательно глядевший в слуховое оконце, очищенное от паутины, печально вздохнул:       — Прости, Жанно, но это лишнее. Знаешь, я решил не смущать её. Видеть её улыбку уже счастье. Она стоит всех сокровищ мира. И этого мне довольно.       Жеан оторопел. Хорошенькое дело — спускать кучу денег и еды на девицу, не получая от неё никаких авансов. Воистину, его брат блаженный! Школяр недобро прищурился.       — Довольно, говоришь? — зловеще протянул он. — Посмотрим, как ты запоёшь, когда она станет улыбаться другому.       Клод встрепенулся:       — Что? О чём это ты?       — Скорее, о ком. О моём приятеле Шатопере, который спит и видит, как бы заполучить твою цыганскую нимфу.       — Это капитан королевских стрелков? — не предвещавшим ничего хорошего тоном спросил архидьякон.       — Он самый, — подтвердил Жеан и безжалостно прибавил: — Красавец-офицер. Все девки в Париже от него без ума. И твоя пташка тоже.       — Хватит! — рявкнул Клод, вскочив с кресла. — Да как смеет этот дрянной хвастун, жалкий пьяница и ничтожный повеса даже думать о ней!       Жеан невольно попятился. Архидьякон был воплощением неукротимой ярости. Плечи развернулись, кулаки сжались до побелевших костяшек, а глаза полыхали адским пламенем. Вот это настрой! Да окажись бедняга Феб здесь, он бы мигом превратился в кучку пепла. Да, братец определённо был хорош в гневе. Но Жеан решил действовать наверняка.       Жестом опытного фигляра он извлёк из-за пазухи бутылку креплёного вина и водрузил на стол.       — Это ещё что? — холодно спросил архидьякон.       — Эликсир храбрости. Хлебнёте немного, прежде чем идти к своей чаровнице — я как раз выяснил у одной доброй знакомой, где она живёт.       Клод нервно дёрнул тугой ворот сутаны.       — Это лишнее. Я справлюсь своими силами.       Жеан только язвительно усмехнулся. Священник некоторое время напряжённо смотрел на него. Затем он подошёл к столу и, откопав среди царившего на нём бардака два кубка, с грохотом поставил их перед школяром.       — Наливайте, — леденящим кровь голосом велел он.        ***      У Эсмеральды выдался трудный день. Девушка плясала на двух площадях и на перекрёстке возле Крытого рынка. А после ещё и на именинах у дочери какого-то советника Парламента. Цыганка в изнеможении опустилась на лавку и погладила задремавшую под ней Джали. Сонная козочка нехотя приоткрыла один глаз и проблеяла что-то сочувственное. Эсмеральда тяжело вздохнула. Бедняжка буквально не чувствовала ног. Всё, о чём она мечтала, так это сытно поужинать у горящего очага и поскорее лечь в тёплую постель. По счастью, её непутёвый номинальный муж сегодня отправился в кабак при дозорной башне. В последнее время Пьер загорелся идеей написать мистерию о жизни бродяг и теперь усердно изучал прототипы своих будущих героев. Эсмеральда была чрезвычайно рада этому обстоятельству — ей до смерти надоело каждый вечер слушать как маловразумительные вирши, так и кляузы на епископа. Чем попусту сотрясать воздух, лучше бы этот философ-дармоед принёс в дом хоть немного еды или денег. Хотя в последнее время девушка не знала недостатка ни в одном, ни в другом. И всё благодаря человеку, от которого меньше всего можно было ожидать чего-то хорошего.       Мысли Эсмеральды вновь обратились к странному священнику. Сперва он пугал её, проклинал и гнал прочь. Но недавно стал вести себя совершенно иначе. В своей новой ипостаси он был отчаянно стеснителен и неожиданно мил. Первое время девушка настороженно ждала, что поп вот-вот потребует от неё всяких непристойностей за свою доброту, но этого так и не произошло. Тогда она решила, что он, должно быть, слегка не в себе. Эсмеральда горько улыбнулась и покачала головой. Сумасшедший монах оказался первым мужчиной в её жизни, который по-настоящему заботился о ней. И эта забота была особенно приятна после постигшего её жестокого разочарования.       Прекрасный капитан, которого она считала своим возлюбленным, на поверку оказался омерзительным и грубым мужланом. Мало того, что для их первого свидания он выбрал какую-то грязную конуру у страшной старухи с моста Сен-Мишель, так ещё и явился на него смертельно пьяным. Эсмеральда брезгливо передёрнула плечами, вспомнив, как смердящий дешёвым пойлом негодяй, наплевав на её мольбы, попытался взять её силой. Пришлось отоварить подлеца попавшимся под руку кувшином и бежать со всех ног. Добравшись до дома, плясунья заперлась в спаленке и, обняв верную Джали, проплакала всю ночь от пережитого страха и унижения.       Стук в дверь прервал размышления цыганки. Верно, это вернулся прощелыга-поэт. Скорчив презрительную гримаску, Эсмеральда пошла открывать. И вскрикнула от ужаса, едва увидев застывшую на пороге высокую фигуру в чёрном. Рука девушки потянулась к спрятанному под шалью ножу, но жуткий незнакомец опередил её, ловко сунув ей под нос большой букет полевых цветов. Эсмеральда оторопела, невольно прижав цветы к груди. Незнакомец продолжил безмолвно стоять на пороге, как надгробное изваяние. Приглядевшись, плясунья признала чудного священника и вздохнула с некоторым облегчением. Однако затянувшееся молчание и зловещая неподвижность нежданного гостя несколько настораживали.       — Здравствуйте, отец мой, — робко произнесла Эсмеральда.       — Здравствуй, — коротко ответил священник, продолжая всё так же торчать в дверях недвижимой глыбой.       Вдруг небо озарила вспышка молнии, сопровождаемая оглушительным громовым раскатом. Перепуганная Джали вскинулась и бросилась в спальню, прячась за сундуком с платьями. Эсмеральда, полностью разделявшая настроение питомицы, уже хотела захлопнуть дверь и задвинуть засов, но тут хлынул ливень. Священник даже не шелохнулся. Плясунье сделалось неловко.       — Может, войдёте? — неуверенно предложила она и посторонилась.       Он кивнул и шагнул внутрь. Точнее, попросту ввалился, рухнув девушке под ноги, как подкошенный. Эсмеральда вскрикнула, выронив букет, и отскочила от распластавшегося на полу монаха. Но тот героическим усилием встал на колени и, сделав рывок, крепко обнял её за талию, уткнувшись лбом ей в живот. Плясунья собралась было прибегнуть к испытанному способу с кувшином, но тут священник заговорил:       — Прошу тебя, выслушай. Умоляю, не бойся. Просто выслушай меня. Клянусь, что после уйду и больше не потревожу тебя. Я знаю, что не достоин тебя, ибо ты — чудо Господне и светлейший из Его ангелов, а я лишь презренный грешник, дерзнувший мечтать о невозможном. Но ты должна знать правду. Я скажу тебе то, в чём до сих пор едва осмеливался признаться самому себе, украдкой вопрошая свою совесть в те безмолвные ночные часы, когда мрак так глубок, что, кажется, сам Бог уже не может видеть нас…       Эсмеральда колебалась. Священник был ещё пьянее Феба в тот злосчастный вечер и явно бредил. Но его объятья ничуть не походили на грязные посягательства капитана. Его низкий бархатный голос будто обволакивал и девушка невольно заслушалась. Она и представить не могла, что кто-то может думать о ней так. Речи священника были наполнены пламенной страстью, горьким отчаянием и щемящей нежностью, от которой сладко сжималось сердце. В какой-то момент он взял ладонь Эсмеральды в свою и принялся покрывать её трепетными поцелуями. Девушка не возражала.       Дождь грохотал по черепице. Уютно потрескивал горящий в очаге хворост. Джали ворочалась за сундуком. Эсмеральда сидела на полу, устланном рассыпанными цветами, словно персидским ковром. Священник мирно спал, укрытый залатанным одеялом, устроив голову у неё на коленях. Цыганка задумчиво рассматривала его суровое, измождённое лицо, озарённое золотистыми отблесками пламени. Она гладила его острые скулы и перебирала чёрные с проседью волосы, смешно остриженные на макушке. Правда, теперь это казалось совершенно неважным. Эсмеральда провела пальцем по спинке его длинного римского носа и, наклонившись, осторожно поцеловала тонкие губы.        ***      Жеан, очнувшийся поутру в каморке Изабо во Дворе чудес, мучился жестоким похмельем и картинами страшной расправы, которую учинит над ним старший брат. Школяр смутно помнил, как с грехом пополам довёл священника до нужного дома, а после всё кануло в пелене забвения. Конечно же, его затея закончилась катастрофой библейского масштаба. Цыганка наверняка прогнала пьяного вдрызг Клода. И теперь он жаждет уподобиться Каину и сбросить младшего брата с крыши собора.       Преданная Изабо утешала Жеана, уверяя, что всё обойдётся. Но юноша всё равно трепетал в ожидании суровой головомойки. И потому рискнул предстать перед архидьяконом только через неделю, когда вышли последние деньги на пропитание. Каково же было его удивление, когда брат встретил его с распростёртыми объятьями и выдал туго набитый блестящими новенькими экю кошель. Юноша обнимал абсолютно счастливого священника, а в голове его уже зрел новый план. Жеан уткнулся носом в плечо Клода, довольно ухмыляясь. Наконец-то он собрал нужную сумму для выкупа Изабо из дома терпимости и вскорости намеревался познакомить брата со своей прекрасной избранницей. И был твёрдо убеждён, что тот не посмеет противиться его выбору и поможет выправить девушке бумаги на новое имя, чтобы никто и не вспомнил о её тёмном прошлом. Ведь сам-то он теперь тоже не без греха.