нищий старик без имени

      Озноб и дрожь — всё, что он способен чувствовать сейчас, стоя перед старыми воротами, словно маленький щенок прибился к чьим-то ногам. Ещё страх — от увиденного сковываются внутренности, словно выварачиваются наизнанку кишки.       Если это возможно, он бы хотел умереть прямо здесь и сейчас.       Но девочки бегут дальше, когда его шаги врастают в землю, а челюсть отстукивает похоронный марш. Они подходят к возвышающимся на пару-тройку метров воротам, дёргают бронзовые ручки, пока Морок остаётся у раскрошенных каменных ступеней, пусто вглядывается в их трещины, пытаясь понять это было тогда или произошло сейчас?       Тяжесть металла и камня не поддаётся Алёнке, даже когда она уже упирается в дверь подле ручек обеими ногами и тянет на себя. Морок задерживает дыхание, перешагивая ступени, как перешагивая через себя, и также не дышит, подходя к воротам, когда все расступаются.       Он боязливо проводит по покрывшейся патиной ручке, будто пропуская прохладу металла через себя, как электрический разряд. Двери поддаются ему, тяжёло и неохотно, со скрипом, что будто протяжный, воющий плач. Когда образуется щель, он зажмуривается. Перед глазами пляшут картины минувшего, когда за воротами звучали голоса, музыка, смех. Он всё ещё отчётливо помнит лягз доспех тех рыцарей, что сновали по двору, тихо разговаривали, а затем гоготали. Но ворота открываются больше, и живущий внутри Морока мир затихает.       Он исчезает, не оставляя за собой и следа, лишь пустоту и холод, обдуваемый ветрами камень, поросшие мхом стены и затерянные в траве тропинки. Тишина болезненно врезается в уши, словно в раз всё замолчало, и Морок щурится, пытаясь увидеть хоть что-то живое впереди себя. Но нет — он окружён абсолютным мраком и одиночеством. Он один стоит на выжженой временем земле и один говорит в этом безмолвном времени и пространстве.       Они идут через двор, непривычно пустой и холодный, но Морок не видит в нём отрешённости, ведь каждая травинка, каждая соломенная крыша, каждый вросший в землю шлем от доспех, что были оброненны чей-то рукой когда-то и не подняты вовек, будто знает его лично, подзывает к себе, шепчет, спрашивает: «Что ты здесь забыл, княже, всё уже минуло, твой век уже прошёл».       Что-то касается его плеча, и Морок вздрагивает, тут же оборачиваясь. Это Маша, она поторапливает его, пока все девочки шагают к замку медленно только из-за него.       — С такой скоростью нам повезёт оказаться внутри к полуночи, — фыркает Варя, стоя прямо перед ним, и Влад сильно жмурит глаза, пытаясь убрать с неё всплывающие образы.       Он ускоряется и шёпот прошлого остаётся где-то за спиной.       Перед замком когда-то простирался сад, что сейчас был просто безобразными зарослями. Морок кидает взгляд на бронзовую статую в завитке из кустов, чуть отклоняющимся от тропинки, неподвижную во времени, но не останавливается, чтобы посмотреть в запыленные глаза тому, кто всю жизнь смотрел с высоты своего постамента на него.       Главная башня встречает холодом — он ознобом проходит сквозь их тела, мурашками врезается в кожу и ставит волосы на дыбы. Эхо шагов разносится по высоким стенам. Они идут глубже, и Морок чувствует, как полумрак начинает прятаться в нём.       — Бррр! — Алёнка съёживается и выскакивает из-за угла, отказываясь идти по коридору первой. — Девочки, что-то как-то жутко здесь… Может, домой?       Варя огибает шедшего последним Влада. Её голос сквозит по пролётам, между пыльных канделябров и порванных штор.       — Нет уж, Алёнка, раз пришли, надо доводить дело до конца. В любом случае, других зацепок, где икать пятый камень, у нас нет.       Влад выходит чуть вперёд и замирает, чувствуя, что дыхание застревает где-то в глотке, а взгляд дрожит. Широкий и длинный коридор, увенчанный картинами, рушится в его голове на крошечные зеркальные осколки. И оживает. Красный ковёр без единой складки ведёт в тронный зал, на тумбочках стоят подсвечники, озаряя коридор тусклым, тёплым светом, но не лишая полумрака теней. А картины — с картин на него смотрят знакомые глаза. Они следят за ним — следуют.       С тяжестью в ногах, Морок подходит к ближайшей и тянется дотронуться до неё дрожащими пальцами. Шершавое полотно оставляет на подушечках пыль и будто искорками врезается в кожу.       — Когда-то они все служили мне, — одними губами произносит он, отнимая руку.       Варя фыркает.       — Да, действительно. Не волнуйся, Алёнка, это всего лишь покойники. И один из них проводит с нами больше времени, чем хотелось бы.       После её слов вновь воцаряется тишина, но Морок всё ещё слышит голос, разбиващийся о каменные стены. Он кажется ему таким знакомым и близким, а колкие слова не вызывают ничего, кроме странного чувства, кроме осторожного укола в грудь.       Он медленно и аккуратно ступает дальше, будто крадётся, не желая нарушать чей-то покой. Его шаг вымеренный до сантиметра, огибает складки старого ковра и упавшие когда-то на пол вещи. А взгляд изучаще скользит по старым полотнам, откалывающим от его души цельные куски. Ему будто неловко, будто стыдно, что он ныне снова здесь — что он опоздал. Морок минует рассохшиеся в сырости тумбы, разбитые вазы, высохшие цветы, словно проходя сквозь, но взгляд находит самое большое полотно на стене в центре коридора, и дальше двигаться он уже не может.       Мороку чудится, что отец нахмурил свои густые чёрные брови, опустив взгляд на него.       Нижняя губа дрожит, как будто он собирается плакать, взгляд темнеет, голова становится тяжёлой. Что-то липкое тянет в груди — тянет вниз, рассыпаться на прах и косточки, которыми он давно должен был стать. Он чувствует себя не цельным, а состоящим из отдельных кусков, каждый из которых стремится провалиться под землю. Он хочет пасть — опуститься на колени и вжаться лбом в холодный пол. Морок тянет руку, касаясь полотна лишь подушечкой пальца, но тело пробивает насквозь, словно каждая из прошедших эпох проходит через него кольцами столетий. И лишь на долю секунды в уши врезаются голоса: он слышит их перезвон, странную отдалённую музыку, шёпот и шорох, обволакивающий его со всех сторон.       В глазах искрит, Морок отшатывается в сторону, хватается за грудь и резко дышит, пытаясь прийти в чувства. Отец грозно смотрит на него с высоты своего масляного портрета. Его корону, его мантию, его скипетр и державу будто обдувает лёгких ветерок, колышет маленькие ворсинки соболевого меха и тёмные волосы бороды.       Его плеча вновь дотрагиваются, и он вновь вздрагивает.       — Всё в порядке? — сочувственно сипит Снежка, складывая ладони вместе.       Морок хмурится. Маша поправляет очки, стоя поодаль у одной из картин, Алёнка, и без того испуганная, смотрит на него, как на иноземца. Он роняет взгляд на своё плечо, на котором до сих пор лежит чья-то рука и оборачивается. За его спиной стоит Варя, настолько же хмурая, насколько он может её себе представить. Её тонкие карие брови сведены к переносице, а взгляд напряжён и опущен. Она будто склоняет голову в вине, прегрешении, но он не видит в этом сочувствия к себе — она ни за ним, ни перед, она рядом.       Её пальцы ощутимо сжимают плечо, но в какой-то момент также дрожат, и она отнимает руку, косится на него, отходит и потирает запястье, которое будто ей не принадлежит. Странная, отрешённая. Владу требуется время, чтобы отвести взгляд и выровнять дыхание.       Они продолжают путь. Уже не весело, не быстро. Желание найти пятый камень, в который заключены волшебные силы, поослабло, ведь старый замок Морока создан для того, чтобы отбивать желание жить. В нём умирали чаще, чем рождались, убивали больше, чем миловали. И как достойный сын, наследник, Морок продолжил традиции отца.       Он шагает по длинному широкому коридору, словно во сне. В висках пульсирует, отдаёт слабый стук. Он пытается понять, это происходит с ним сейчас или происходило тогда.       Всё становится на свои места, когда они открывают щель в двери в тронный зал. Он пуст, мёртв, холоден, беззвучен. Часть колонн обрушилась, каменным крошевом рассыпавшись по залу, большие тяжёлые шторы неопрятно повисли с позолоченных карнизов, мозаика стёрлась с разбитых окон, будто на них никогда и не было лиц, людей, событий — его истории, его эпохи (ушедшей).       Морок вновь зажмуривается, и в бликах перед глазами всплывают безликие образы, которые будто знакомы лишь отчасти. Он чувствует, как ватные ноги липнут к полу, а мир вокруг шатается, зацепившись только за возвышающийся на пьедестале трон. Он — единственное, что незыблемо стоит в его глазах на фоне размытой реальности, качающейся из сегодня во вчера на пару столетий назад. Морок не помнит, как подошёл к подножию, как поднялся по лестнице, как оказался перед ним. Желание разбить лоб о приступок растёт вместе с каким-то торжественным чувством в груди. Теперь оно тянет не вниз, а вверх, — задирает его грудь, вонзается в шею, заставляя держать голову поднятой.       Он дрожит, как в ознобе, как в лихорадке, вокруг мир качается и мутнеет. Морок хватается за подлокотник, проваливаясь ладонью в мягкую пыльную обивку, садится на сырую подушку, почувствовав, как пыль с подголовника вбивается в волосы, вспыхнув и осев на них пепельным цветом.       Это благородная седина вернулась к нему, покрыв голову.       В глазах темнеет. Его оржавевшие со временем жилки ощутимо шевелятся. Морок сглатывает, оглядывается, склоняется, жмурится, но мир вокруг вертится и меняется. Оборванные шторы на мгновение кажутся вновь новыми и чистыми, разрушенные колонны — целыми и величественными, пустой зал — полным людей, а тишина заполняется разными голосами. Мутит. Тошнота подходит к горлу, и Мороку кажется, что он двинет кони, как и хотел, прямо здесь и сейчас — и в таком состоянии ему уже не важно, когда это «сейчас».       Но вот он открывает глаза и не может им поверить, ведь расплывчатые образы стали реальными: те шторы, те колонны, те мозаики, те голоса — всё ожило перед ним. Он мечется взглядом по тронному залу, где кружатся в танце люди в платьях и костюмах, которых слишком много для обычного труда воображения. По стенам ровным рядом стоят рыцари в доспехах, которые поблёскивают, отражая яркий свет множества свечей в большой люстре под потолком. И придворный люд в одежде менее богатой снуёт между банкетных столов.       Девочки корячатся внизу, у подножия лесницы, судорожно оглядываются, и лишь Ветер находит взглядом его и впивается так, что он словно слышит её голос с нотками железа в собственной голове.       А потом перед ним вырастает отец, и Морок уже перестаёт чувствовать себя таким большим и старым.       Словно наваждение из самой преисподни, сошедший с портрета, он хмурится, и глаза его наполненны холодом и равнодушием ко всему. Морок внезапно для себя осознаёт, что и позабыл том, какие они всегда были мёртвые. В глазах темнеет, и мир проявляется лишь всполохами после сплошной чёрной завесы. Отец не говорит с Владом, даже не меняет выражения лица, но и без того начинают трястись поджилки, как это и было всегда. Слабость, словно боль, словно проказа, растёт из низа живота и расходится по телу, заставляя полностью онеметь от чувства…       страха.       Такого всеопаясывающего, такого всепоглощающего, такого чёрного, липкого и беспроглядного, какого Морок не чувствовал никогда за свой век. Какой темнит его взгляд сейчас. ребёнок, которому закрыли глаза       Влад возвращает себе способность проморгаться только, когда замечает, что стража уже уволокла девочек из зала. Они кричали, возмущались, звали его. И с громким хлопком закрылись тяжёлые двери, что проводил всеобщий смех, утонувший после в музыке оркестра, и именно это вернуло Морока в чувства, заставило прийти в себя и осознать, что отец всё ещё стоит перед ним.       — Мне вновь выпороть тебя? — звучит его голос, как заупокойная месса, и Морока пронзает насквозь.       Эти слова, этот голос — кажется, он слышал их так давно и тогда же заставил залечь на своё илистое днище, остаться в забытие до скончания века. Но, кажется, его век затянулся, от того и вылазят на свет все забытие голоса и лица, все чёрты, все скелеты из его шкафов.       Морок не успевает опомниться, как его подхватывают подмышками и через зал, под взглядами всех гостей, волокут на выход. Он ощущает, как ещё одно чувство вылазит из темноты и проявляется где-то в желудке. Оно сжимает, охватывает, горит, и будто физически кровь внутри Морока закипает.       Это стыд, а вместе с ним бурлят обида и отчаяние.       Его волокут, а он вновь лишь безвольное создание без голоса, без разума, без права. «Мне выпороть тебя?» — звучит сегодня так же, как и тогда. Ведь, возможно, это «сегодня» и есть его давнее «тогда». Давнее настолько, что только главный дьявол сие пиршества смог вновь заставить Морока думать и видеть не только чёрное и белое, не только в замедленной съёмке.       О, да, сейчас для него открывается уже полная картина, и это определённо знакомое Мороку полотно.       Хоть коридоры замка извилистые и длинные, они идут не так долго, как хотелось бы. Путь кажется тёплым от зарева свечей, но этот ход, насколько Влад может помнить, самый сырой и грязный из всех, потому что ведёт к небольшой двери в тупичке, чтобы пройти через которую нужно поклониться даже королю. Она тяжёлая, без окошка и замка, вместо чего большой железный засов, который с шорохом открывается, стоило страже оказаться в полуметре.       Морока бросают к центру, рыцари остаются у входа, а вот приближенное лицо отца тоже шагнуло в темноту. «Мне вновь выпороть тебя?» — к чему это «мне», если ты никогда сам не замараешь рук? Влад успевает лишь заметить девочек, раскиданных по помещению и связанных, словно мешки с дерьмом, и их горящие белым в темноте глаза, когда острая боль пронзает тело и из него вырывается голос.       Розги жалят спину, оставляя продольные кровящие полосы. Морок сжимает зубы, чувствует, как кровь давится маленькими пузырьками из ран уже после пары последовательных ударов. Он пытается не кричать, но голос рваными клубами выходит изо рта.       С непривычки.       Его глаза слезятся, хотя он уверен, что не плакал, а в носу щиплет. В какой-то момент он теряет сознание от боли, которая жжёт спину и проходит сквозь него, поражая и грудь. В ней зудит и сжимается его чёрная пустота. Всполох трезвости в ум приходит, когда его хватают за волосы и окунают в бочку с ледяной водой. В затылок впиваются чужие пальцы, он глубоко вдыхает, но вновь оказывается по плечи в воде. Сил сопротивляться нет, потому, когда его оставляют на полу и уходят, не запирая двери, Морок не поднимает даже головы.       Он отдалённо слышит голоса — кажется, это девочки зовут его, но всё вокруг вновь становится неосязаемым, словно реалистичный сон, в котором есть страх, но нет бегства. Влад слышит собственный стон. Спина горит и пульсирует от боли, и эта пульсация кочует в виски. Настолько громкая, что он не слышит почти ничего, кроме этого звука, который словно накат волн. Он пытается подняться на локтях, но своя же туша кажется неподъёмной в эти минуты. И когда ему настолько больно, что кровь льётся даже изо рта, что голова опустела, оставшись без мыслей, что кажется, будто ледяная вода испаряется паром с тела, из самой глубокой и тёмной ямы внутри себя Морок дотягивается до воспоминаний о прошлом.       «Мне вновь выпороть тебя?» — ох, это ведь было только вчера.       — Ой, девочки, что происходит, где же мы…       — В пыточной, Снежка. В подземелье.       Влад слышит знакомый голос и поднимает голову, чувствуя, как она дрожит вместе со всем позвонком. Из тёмного плесневелого угла горят и смотрят на него смутно знакомые глаза. Они качаются, двоятся, но этот взгляд — такой взгляд Морок почувствует и тысячу лет спустя. Он кажется отдалённо знакомым, словно преследущим во времени, словно родной, но забытый, — такой похожий.       Он сглатывает и предпринимает очередную попытку подняться, но собрать себя в кучу оказывается далеко не так просто. Болезненный вздох слетает с губ, и Влад больно кусает губы, как будто боли ему недостаточно. Подтянув под живот колени и оперевшись на локти, перед тем, как выпрямиться, Влад утыкается лбом в сырой землянистый пол и мелко дышит, будто грудь только дрожит, а не вздымается во вдохах. Когда встать на ноги всё же удаётся, перед глазами всё начинает плыть. Влад находит слабый фокус и идёт к нему, опускаясь на корточки сначала перед Алёнкой, которая сидела ближе всех, затем перед Машей, после — Снежкой. Он разрезает их верёвки карманным клинком, стараясь быть осторожным и не ранить их самих.       Перед тем, как он отходит, Снежка осторожно дотрагивается его плеча. Морок смотрит на неё замутнённым взглядом, а потом прикрывает глаза от блаженства и испускает облегчённый вздох. По его исполосованной спине ползёт холодок, приятный, почти обезболивающий. Он покрывает, словно инеем, кровящие полосы, запечатывая боль настолько, что даже перед глазами смогло немного проясниться. Влад отвечает Снегурочке благодарным взглядом на её сочувствующий, потому что ничего больше не может сказать.       Варя сидит в самом дальнем углу, и он идёт к ней последней, уже слегка придя в себя. Также садится на колени, оттягивает туго сплетённую верёвку от тела, поддевает её лезвием и рвёт. Чтобы затем поднять глаза и обнаружить, что Ветер не отнимала всё это время от него взгляда.       Морок зависает, полагая, что и миг остановился сейчас. Она смотрит странно, щурится, изучает его мокрое лицо, запачканную в крови кожу, искусанные губы и светящиеся в темноте глаза.       — Добро пожаловать домой? — голос звучит далеко, приглушённо в его заложенных ушах, но от осознания услышанного становится смешно, и Морок через силу улыбается, открывая ей свои окровавленные белые зубы.       — О, да, — тянет он. — Рад, что ты заглянула в гости.       Он встаёт и протягивает ей руку, но Варя поднимается сама и отходит к девочкам, оставляя его волочить ноги из дальнего угла в одиночестве. Пока он доходит, «Патруль» успевает посовещаться и чуть осмотреться. Морок опирается о бочку с водой, в которую его окунали, и зачерпывает немного в ладонь, смачивая плечи и шею.       Маша поправляет очки, глядя на него.       — И что присходит?       Влад морщит нос, когда ледяная вода до мурашек пробирает тело, доставая до открытых ран на спине. Этот холодок уже не такой приятный, каким его одаривала Снежка.       — Ты думаешь, я понимаю? — он позволяет себе грубость, потому что чувствует себя абсолютно разбитым и не способным на что-то адекватное, а это его самое нелюбимое чувство на свете.       Оглядываясь, Морок находит на сыром полу свою разорванную футболку и вздыхает. Ни отец, ни его приближенные никогда не были с ним особо ласковы. Таковы правила — не давать спуску, чтобы наследник учился справляться с трудностями и не расслаблялся, потому что, по словам отца: «Стоит только на мгновение прикрыть глаза, как уже точится твоя гильотина». И в этом Морок с ним согласен, но всё равно часть наказаний считает лишними, разумно полагая, что отец просто его не особо любит, чтобы хоть когда-нибудь, хоть в чём-нибудь смягчиться.       И короля в этом тоже можно понять: потерять любимую жену в родах и в этот же момент взять на руки сего виновника, с начала своего существования увенчанного титулом, — ему понадобилась ровно половина из имеющихся нервов, чтобы стерпеть это ещё тогда.       Но, стоило наследнику пойти, заговорить, а затем и начать соображать, легче не стало — своими проказами Влад не давал покоя всему королевству. Он был умным и относительно послушным, но себе на уме. Вершил судьбы, строил козни, устраивал заговоры и чуть ли не перевороты у всех за спиной. И король, собрав свой последний пучок нервов и благоразумия в кулак, плотно занялся воспитанием зардевшего сына. Возможно, слегка жестокими методами и есть вопрос, на сколько они действенны, но против Влада в возрасте около десяти лет это было единственным верным решением.       Наследник понял ещё маленьким, какие последствия имеют его отнюдь не детские ребячества. Отец перестал быть символом семьи и стал символом власти. Влад перестал быть просто сыном, он стал наследником, воином и будущим держателем. Исчезли дом, тепло и чувство безопасности, потому что каждый слуга, даже тот, что был верен ему, как кронпринцу, докладывал обо всём отцу, за чем приходили уже известные ему последствия.       Потом обычный элемент воспитания перерос, вместе с тем, как взрослел Влад, в подготовку к вступлению на трон. Бред отца о том, что вокруг одни предатели, не давал покоя и наследнику, потому Влада готовили ко всему. С отрочества он умел выживать в лесу, справляться с увечьями и руководить полком. И к совершеннолетию уже встал на равне с отцом.       Это никому не понравилось, и Влад в тот же час вспомнил, что такое отец. А отец — это власть, которая ему недоступна. С каждым новым наказанием росла ненависть, обида, дойдя до того, что в одну из тёмных ночей Влад взял свою судьбу в свои руки и сам обрёк себя же на последствия этого решения.       С тех самых пор никто не смел сделать и шага, кинуть и взгляда в его сторону. С тех самых пор последствия стали им самим, а всё выходящее осталось обычным следствием его поступков. С тех пор наказания начали существовать не для него, а он сам стал для всех наказаем. пять самых лучших распятий       — Мы оказались здесь, когда ты сел на трон, — Машин голос эхом ударяется о стены. — Значит, это как-то связано. Значит, это ты отправил нас сюда. Значит, чтобы вернуться, тебе нужно снова сесть на трон.       Морок качает головой и идёт к выходу.       — Я не сяду на трон до коронации.       — Почему?       Он оставляет это без ответа и щурится, глядя на поворачивающий коридор, слабо освещённый свечами. Память понемногу возвращается, потому он уже мог сказать, что прошёл бы этот путь и с завязанными глазами. Впрочем, покидали ли его эти воспоминания вообще? Кажется, в подземных лабиринтах замка он был только вчера.       Морок движется вперёд, не дожидаясь девочек. Первый поворот налево, затем прямо, направо, прямо и вбок, где в стене спрятана дверь. Вдыхая сырой запах плесени и грибка, Влад, наконец, останавливается перед высеченной из камня и дерева дверью. За ней лестница, которая ведёт в его комнату — это тайный ход, о котором знает (знал) только придворный волшебник. Влад попросил наколдовать его, когда появилась необходимость избегать встреч со стражей и другими приспешниками отца в замке.       Он глубоко вдыхает, прикрывая глаза, и тянет на себя металлическое кольцо, которое заменяло ручку. Дверь с тяжестью и скрипом поддаётся, мох и земляная крошка сыпятся с углов, когда проём открывается. Алёнка чихает.       — Тьфу! — она морщит нос. — Зачем только здесь все эти жуткие коридоры?!       Морок не собирается отвечать и просто идёт дальше, стараясь наступать осторожно и тихо. Алёнке ещё невероятно далеко до всех королевских тонкостей. Однако ответ всё же следует, и Влад усмехается, узнав по голосу, от кого.       — Замок — не самое безопасное место.       — Но это же буквально крепость, Варь, — Маша поправляет очки. Ухмылка исчезает с лица Влада от неприязни к замечанию, которое будто было сделано ему.       — В замке Сказочника такие лабиринты тоже есть, — кидает он через плечо Алёнке. — И именно бродя по ним, я нашёл для вас книгу в прошлый раз.       — Замок — крепость только для того, кто его строил. Если не знать путей отступления, он может стать ловушкой, — Влад случайно пересекается взглядом с Варей, когда она договаривает. И вновь чувствует странное жжение в груди.       Она кажется такой близкой, родной, будто частью него самого.       Их зрительный контакт разрывается, стоит Алёнке начать говорить:       — Как же все эти «пути» находить, если их тысячи!       — Да-а, тут и сгинуть можно, петляя по бесконечным коридорам, — протягивает Маша.       Варя пожимает плечами.       — Для того, кто хоть неделю провёл в замке, не проблема знать и сотню, и тысячу путей. Это происходит само собой, — она добавила шёпотом, но Морок услышал: — Когда нет другого выхода.       И вновь был с ней согласен. Она будто читала его мысли, говорила его ртом — то же самое, о чём он думал, что он знал.       Влад напрягает память. Она ведь принцесса, как это сразу не пришло ему в голову. Принцесса такого же королевства, с теми же правилами, что у него самого. Она тоже знает этикет, политику и любые другие тонкости, которые не особо отличаются при разных дворах.       — О! А тут, что?!       — Алёнка, не трогай!       Влад усмехается. Ну, конечно. Как он только мог забыть.       — Ну ско-олько нам ещё идти?       — Ещё долго, Алёнка, терпи.       Это объясняет очень многие вещи. И её лицо, и её одежду, и её голос — это объясняет всё. То, как она держится в обществе, как смотрит, как думает — как реагирует на него. Это в корне меняет всё дело.       — Почему мы постоянно идём вверх?! Нам не надо свернуть?!       — Алё-ёнка-а…       Он помнит, так отчётливо и ясно, что точно видел её раньше. Вот почему, она всегда выделялась для него из толпы, вот почему, она всегда была такой. Да, точно. Он видел её, знал её.       Всегда.       — Мы пришли, — Влад резко останавливается, и в его спину врезается шедшая молча всё это время Снегурочка. Он даёт ей время сделать шаг назад и наклоняется, отодвигая камень с последней ступени. Под ним лежит ключ. Всё ещё.       Попадая в одну из своих комнат, Влад облегчённо выдыхает, будто после долгого путешествия, наконец, вернулся домой. Он кладёт тяжёлый металлический ключ с чуть оржавевшим концом на тумбочку у входа, и это так привычно, так механически, что Влад вздрагивает.       Будто это всё было только вчера. Но его вчера — это целые столетия назад. А что тогда сегодня?       Алёнка с разбегу прыгает на его ровно заправленную кровать и раскидывает ноги. Снежка присваживается с ней рядом, аккуратно, так, что ни одна пылинка не шелохнулась, за что Влад ей благодарен. Пока Маша щурится и изучает его шкафы, Варя подходит к окну, выдолбленному в каменной стене. И Влад подходит к ней.       Он видит, как она ухмыляется, глядя куда-то вниз, и почти начинает смеяться сам, прослеживая её взгляд. О, да, заточенные колья под башней, как он только мог забыть об одном из своих самых лучших и практичных решений. Он становится спиной к окну, присаживаясь на подоконник и скрещивая руки, пока Варя продолжает стоять и смотреть на простирающееся поле, не двигаясь.       Тёмно-зелёная трава встречается с тяжёлыми грозовыми тучами на горизонте, а море по левую сторону сильно волнуется сегодня — шум его пены и волн, разбивающихся о камни, слышен даже с высоты этой башни.       Варя хмыкает.       — Когда-то из моего окна был такой же вид.       Влад чуть заходит за её спину и не сдерживает желания коснуться её: проводит костяшкой пальца по плечу и шепчет в ухо:       — Если хочешь, он вновь может стать только твоим.       Варя съёживается, будто только от подувшего порыва ветра, отказываясь признавать пробежавшие по коже мурашки. Она опускает взгляд, следит за его рукой, чувствует его дыхание совсем близко. Влад отходит только, когда тишину комнаты прерывает Маша, и Ветер выдыхает.       — И что мы будем делать дальше? — Маша скрещивает руки, выглядя недовольной отсутствием каких-либо деталей и плана.       Влад подходит к шкафу, на ходу скидывая футболку, и девочки почти одновременно отводят взгляд или закрывают лицо. Только Варя оборачивается и бесстыдно пялится на Морока, разглядывая рельефы его тела и продольные раны от розг, полосками опаясывающие контур с только запёкшейся, свежей кровью.       — А дальше фуршет. Раз уж мы попали сюда в самый разгар бала, значит, сейчас просто обязаны явиться на праздничное застолье.       То, как вены шевелятся под тонкой, бледной кожей, как мышцы напрягаются, меняют положение, как он наклоняется, и на животе появляются небольшие складки, и как выгляит при этом его, внезапно, широкая спина.       Влад ухмыляется ей, поворачиваясь, и старается дольше возиться с рубашкой, наслаждаясь этим гуляющим взглядом. Кажется, она слишком нежно скользит своими глазами по его телу, будто проводит рукой, касается губами, глядя на него снизу вверх. Это контрастирует с тем, как всё ещё болезненно изнывала спина. В какой-то момент Мороку стало физически не хватать её прикосновения прямо сейчас, и он всё-таки решает одеться, вновь возвращая внимание к шкафу.       Его содержимое уже не так знакомо и лишь размытыми кляксами проявляется в памяти. Всё-таки одежда — не то, чем он привык заморачиваться. Однако обед — то место, где отец особо требует соблюдения всех норм, потому ничего лучше классики придумывать и не надо.       Маша подходит к массивному шкафу с книгами, пытаясь отвлечься и не смотреть в его сторону. Всё же переодевания в присутствии других для неё — это слишком.       — Это твоя коллекция? — она берётся за первый корешок и открывает с середины, не читая даже названия. Уже сам факт, что у Морока имеются хоть какие-то книги и в таком внушающем количестве, достоин её уважения. — Впечатляюще.       Влад пожимает плечами. Не то, чтобы он читал только с указки отца, некоторые издания, в особенности про магию, были ему и самому интерсны, но всё равно большая часть его книг — это свод правил и различные кодексы. Так что королевская библиотека, где были собраны и сказки, и легенды, и дневники, и книги с описаниями других королевств, всегда казалась вариантом интереснее.       Он скурпулёзно застёгивает каждую пуговичку на синей рубашке, судорожно вдыхая, когда последняя давит на шею. Сверху накидывает камзол, вышитый какими-то особыми узорами, какими-то особыми нитками, что его никогда не волновало.       — Итак, наш план: выжить, найти камень и вернуться, — всё-таки решает он ответить на вопрос Маши об их дальнейших действиях. Пальцы неумело хватаются за металлические крючки и замирают. Морок глупо смотрит на себя и моргает.       Он что… действительно забыл, как это делается?..       Пока он лишь продолжает стоять, пытаясь разрешить внутренний конфликт, Ветер, как ни в чём не бывало, подходит почти вплотную, начиная застёгивать бюск, чем придаёт камзолу более устойчивую, жёсткую форму.       Девочки переглядываются.       — И как ты планируешь это сделать, — ровным тоном произносит она, и Влад сглатывает, чувствуя, как кадыку мешает пуговица на воротнике.       — Что сделать? — сипло спрашивает он, пытаясь подавить любое желание, возникающее у него в этот самый момент.       Не время тешить подростковые гормоны в средневековье.       Варя поднимает на него взгляд, вместе с тем, как застёгивает последний крючок. Влад неосознанно касается её локтя, поддерживая руки на своей груди. Ветер ухмыляется и шепчет:       — Выжить.       Влад кусает щёку изнутри. О, она определённо знает, о чём говорит. князь повесился       Морока пробивает дрожь от волнения. Он сидит за столом в окружении людей, которых слишком долго не было в его жизни. Они все чужие и странные, говорят на незнакомом языке и выглядят, словно пришельцы. Однако Влад знаком с ними, с каждым. Кого-то видел на портретах в коридоре, кого-то даже может вспомнить, хоть и урывками. Возможно, они его… родственники? Братья, сёстры, кузены, дяти, тёти… Да, возможно, у него когда-то могли быть какие-то родственники.       Влад вздыхает и переводит взгляд на большое витражное окно. Сквозь стёкла пробивается бледный свет, а из щелей разит промозглый, сырой ветер, который пахнет дождём. Он прикрывает глаза и дышит через нос. Так же пахло в позапрошлую среду, когда кузина Сара приезжала в их замок погостить, и они бегали в сад собирать зелёные яблоки.       — Владислав, изволишь откушать или предлагаешь нам всем подождать тебя? — голос отца пробивает насквозь вместе с резким прорывом холодного ветра с улицы, и Влад распахивает глаза, чувствуя судороги в груди.       Он смотрит прямо на него, своим холодным, непроницаемым, стеклянным взглядом, и на мгновение всё вокруг теряет цвет, окутывается мраком, и в единственный просвет где-то очень далеко Влад видит те же глаза, смотрящие на него с портрета. Те же глаза, бесчувственно замершие на одной точке, те же глаза, застывшие в камне навсегда.       Его охватывает тряска. Он опирается кистями о стол, видя собственные пальцы расплывчато, чувствует, как горлу подкатывает тошнота, а к разуму подбирается головокружение.       Знобит. И холодно, и жарко. Он не видит ни одного лица перед собой, не слышит ничего. Он задыхается и хочет исчезнуть — хочет покинуть это место, как можно скорее, чтобы прийти в себя. Но в реальность его возвращает лишь лёгкий, наверняка со стороны совершенно незаметный, толчок.       Влад моргает, потерянно оглядывается. По ощущениям прошла вечность, где он давно умер в муках и конвульсиях, но на деле не отбыло и пары минут. Отец всё ещё смотрит на него выжидающе, некоторые гости тоже, девочки выглядят растерянно, но явно стараются не привлекать к себе много внимания и не создавать ему лишних проблем.       Его вновь ткнули, и Влад, опомнившись, переводит взгляд на Варю, сидящую напротив. Она осторожно подаёт ему знаки, вновь тыкая носком ботинка в ногу под столом, и опускает взгляд в свою тарелку. Влад наблюдает за тем, как она берёт приборы и начинает справляться с обедом, и внезапно понимает, что от него сейчас требуется. Он берёт те же вилки и ножи, что и она, делит мясо на части так же и ест почти зеркально, запивая еду одновременно.       Когда Варя вновь смотрит на него, Влад улыбается ей благодарно.       Закончив с обедом, к счастью, они были свободны. Отец ушёл молча, без лишних разговоров, впрочем, как и всегда. Впрочем, как и все присутствующие гости, возможно, его родственники, разошлись, не обратив на кронпринца и толики внимания. Влад вновь осознаёт, что злость и дрожь начинают с новой силой закипать в нём, распространяясь по всему телу.       Он чувствует такие знакомые сердцу ненависть, обиду, отчаяние и ярость, что зудят кулаки. Хочется кричать и ударить кого-нибудь. Хочется просто сделать с этим что-нибудь, чтобы его наконец признали, услышали. Но он вновь лишь молчит и ведёт девочек из замка.       Они выходят во внутренний двор. Влад прикрывает глаза, как единственное на что он способен без лишних эмоций, и вслушивается. Порывы ветра доносят до него голоса, лязг доспех, шелест шагов, крон деревьев и одежды. Где-то плачет ребёнок, где-то спорят несколько грубых, басистых голосов, где-то напротив слышится осторожный нежный лепет.       Морок обводит взглядом внутренний двор, полный жизни, людей и движения. Где на ветру треплется бельё, где женщины несут в корзинах овощи с огорода, где в тяжёлых доспехах рыцари идут в конюшню, откуда слышится резкое ржание. И в какой-то момент он вновь видит перед собой вызженную землю — пустую, обездоленную, поросшую травой и мхом, где от былых голосов осталось лишь эхо.       Влад выдыхает сквозь стиснутые зубы, потирает переносицу и следует за девочками, которые успели отойти в сад. Ноги ведут его по широким тропинками между подрезанных кустов. Он огибает повороты и наконец останавливается, задрав голову на возвысившуюся перед ним статую. Варя становится рядом, скрещивая руки.       — Мой противник отлит в бронзе.       Она переводит взгляд, вглядываясь в черты лица изваяния. Оно кажется смутно знакомым, и похожим, и не похожим на короля одновременно. Однако её застывшие в металле глаза так впиваются, будто в самую душу, пытаясь вытянуть её из тела, что Варя только убеждается в том, что это точно король.       Опустив взгляд, она протягивает руку, осторожно дотрагиваясь тыльной стороной ладони пальцев Влада. Он вздрагивает, будто выходя из мыслей с её касанием. Варя не знает, была ли это попытка утешить, или что-либо ещё, но, по крайней мере, она точно может сказать, что понимает и разделяет его чувства.       Ответственность, которая ложится на плечи, вместе с приходящей властью, разговоры за спиной, слухи, унижения, когда ты просто пытаешься быть идеальным — она знает, слишком хорошо знает всё это.       Влад подбирает её руку и крепко сжимает, прикрывая глаза. Ветер следит за тем, как напрягаются его брови и как плотно стиснуты зубы. Она поворачивает его голову к себе, скользит по подбородку, гладит шею, и сердце замирает, когда Морок всё-таки опускает на неё взгляд. Его голубые бездонные глаза темнеют, почти как море в шторм. Он смотрит пристально, мягко, но холодно. Накрывает её руку, прижимает к себе, подходит ближе, и у Вари почти трясутся поджилки. Он наклоняется, осторожно касаясь губами её шеи. Ветер чувствует как это мягкое, мимолётное касание пульсирует под кожей, приятными мурашками уходя в низ живота. Влад задерживается на чуть дольше, чем это нужно, и оставляет ещё один поцелуй на её бархатный коже в миллиметре от прошлого. Варины запястья в его руках немеют от того, как крепко он их сжимает, но Ветер лишь облизывает губы, склоняясь к его ладони, которая ложится ей на щёку.       Он выдыхает в её лицо, так близко и горячо, останавливается за секунды до того, как примкнуть к губам, и мгновение замирает, вместе с его голосом, ворвавшимся в промозглый ветер:       — Будь моей последней.       Варя хватается за его волосы, запрокидывает голову, чувствуя, как горят губы от его ушедшего дыхания. Влад вновь ведёт носом по её шее под самым подбородком и оставляет на коже осторожные, почти целомудренные поцелуи. Мокрыми пятнами они огибают жилки, уходя за ухо, и Морок слегка покусывает кожу там, оставляя пульсировать небольшой засос. Он запускает руку в её волосы, прижимает к себе, и сдержанное мычание вырывается откуда-то из его нутра.       От того, как её руки сжимают его плечи, обхватывают спину, как она утыкается носом в его шею и рвано дышит.       Влад вновь чувствует головокружение, на этот раз более приятное, и покалывание внизу живота, пришедшее с теплом. Грело осознание, что Ветер была такой же, как и он, — всегда была. Она его понимала. Ей не нужно объяснять причину появления множества подземных ходов и тайной двери в покои. Она не будет удивляться его отношениям с родственниками и не будет осуждать за неподобающий кронпринцу внешний вид. И Варя тоже знает, насколько сильно болит после воспитательных розг спина. Она сама такая — принцесса забытого королевства, которая потерялась во времени и в себе.       Они обыскивают сад, но волшебного камня так и не находят. Тогда Влад предлагает вновь спуститься в подземелье, где сохранились покои придворного колдуна. Ведь у кого и может быть волшебный камень, то только у него.       — Ты хоть знаешь, куда мы вообще идём? — Маша нажимает кнопку на дужке очков, сканируя сырые каменные стены, когда они идут уже слишок долго и, почему-то, постоянно спускаются вниз. Щели между кладкой забиты мхом, а с потолка медленно и размеренно, так, что можно было сойти с ума, капает вода. В тусклом свете факелов голубые глаза Влада кажутся теплее.       Влад пытается игнорировать её колкости, потому что, в целом, разделял когда-то те же чувства. Спустившись сюда первый раз, ему было не менее некомфортно, чем сейчас девочкам. Тайные ходы никогда не ассоциировались с чем-то хорошим. Это укрытие, бег, сбитое дыхание и, часто, боль. В его случае ещё и обида — попытка спрятаться от унижения и позора, которые разрывали грудь.       — Обычно колдунов боялись, да они и сами были отшельниками, поэтому его покои намного ниже, — вкрадчивым и относительно ровным тоном поясняет он. — Я бывал у него почти каждый день, поэтому, да, я знаю, куда иду.       — Зачем же ходить в такое жуткое место каждый день? — подаёт свой сиплый голос Снежка, и это даже удивляет, потому что за весь день Морок слышал её от силы пару раз. Впрочем, это совсем не минус.       Он вздыхает.       — Я хотел стать волшебником, — в юношестве он только и делал, что пропадал в библиотеке и мастерской колдуна. То бесчисленное количество книг по обучению магии, предназначенных не для него, а для начинающих волшебников, все те магические эликсиры, которые он пытался варить — всё бестолку, когда в душе нет ничего более ненависти к миру.       — А сейчас? — Алёнка ведёт по камням рукой, оглаживая неровности.       Волшебниками не становятся, волшебниками рождаются.       — Что сейчас?       Это растёт в их груди — тепло магии и добра, которыми они могут пользоваться.       — Ты всё ещё хочешь стать волшебником?       У Морока всего этого нет. В его груди — пустая, зудящая на рваных краях дыра. Ему никогда не быть волшебником, никогда не избавиться от этого свербящего в глотке чувства, никогда-никогда-никогда не быть чем-то большим, чем он является.       Он останавливается у низкой деревянной двери с металлическими вставками.       — Сейчас я хочу только покоя и тишины, — он хочет, чтобы все замолчали и послушали то, о чём он говорит. Хотя бы раз. Чтобы хотя бы поняли, что у него есть голос, что он не немой и бессильный.       К покоям колдуна ключ не требуется, и Влад благодарен ему, что тут нет и волшебной защиты. Он заносит руку и без колебаний надавливает на третий камень от ручки, уходящий в стык угла, затем на тот, что над железным ободком, где были высечены руны.       Это вышло механически, само собой, наверное, потому что Влад делал так только вчера.       Камни с тяжёлым шорохом встают на место, и дверь скрипит, слегка приоткрывшись. Влад с силой тянет за кольцо, и она окончательно открывается, выйдя широким торцом из стыка с камнем. Чтобы войти, они наклоняются, и, оказавшись внутри первым, Влад выставляет руку, преграждая девочкам дальнейший путь.       — Только осторожнее, старайтесь ничего не трогать и не разбивать.       Маша фыркает и подходит к столу, который примыкает к боковой стенке, заставленный различными склянками, колбами и баночками. На самой стене растягиваются, криво вывешенные, кисеты и хаотичные листочки с короткими заметками, введённые нервным почерком, будто всегда в спешке и навесу. Алёнка выбегает на середину, растопырив руки и глупо смеясь, и только Снежка, сцепив пальцы в замок на груди, относительно спокойно и даже боязливо отходит в сторону.       Влад хмурится, но ничего не говорит. В конце концов, если кто-то из них, случайно опрокинув на себя какое-нибудь зелье, превратится в лягушку, он не будет в этом виноват — он предупреждал.       Он вздрагивает, когда напряжённого запястья касаются чужие пальцы, чуть царапая кожу ноготками. Варя обходит его со спины, не глядя и не даже не собираясь, — а просто тихо заявляя о своём присутствии так, что этого никто не видит. Влад успевает чуть сжать её пальцы, прежде чем они окончательно выскользнут из его ладони, и Варя отойдёт к книжному шкафу напротив двери.       Они расползаются по разным углам, будто только рассматривая жилище старого, неопрятного колдуна, а не ища то, что им нужно. По крайней мере, не каждый из них. Влад рыскает не на поверхности тумбочек и столов, а под ними — в деревянных ящиках, корзинах и одежде. Он знает, что где-то здесь оно должно быть. Маленький пузырёк с бесцветной жидкостью, как будто просто пустой, о котором он случайно вспомнил, глядя на статую в саду. У её подножия росли алые цветы, которые, как Морок помнил, колдун использовал далеко не по прямому назначению.       Влад узнал об этом случайно ещё в детстве, — немного подсмотрел, немного подслушал — и с тех пор бережно хранил эту полезную тайну.       Когда же он всё-таки находит маленькую склянку, его застаёт Варя, осторожно проведя ладонью по спине. Морока охватывают приятные мурашки от её касания. Он прячет пузырёк в карман и оборачивается. Варя застенчиво ухмыляется, гладит его бока и живот, озираясь на девочек. Влад заправляет прядь её волос за ухо и наклоняется, поднимая её голову. Ветер скользит по его животу вверх, еле слышно хныкая, когда Влад касается губами её губ — нежно, быстро. Она дотягивается его шеи и вновь склоняет к себе, заставляя его этим желанием улыбаться. Он обхватывает её лицо и касается нижней губы большим пальцем. Коротко целует, переходит к уголку и возвращается. Губы становятся влажными и горячими. Варя сипит, словно сквозь заложенный нос, боясь издать больше звуков, пока Мороку совсем не хватает её голоса, её мычания, её стона. Он гладит её волосы, чувствуя руки на своих плечах. То, как они дрожат и пытаются зацепиться за его одежду ногтями.       Он тяжело дышит, глядя на раскрасневшуюся принцессу сверху вниз и всё ещё чувствуя привкус её губ на своих. Влад облизывается, когда Варя делает то же, и спешно отходит, боясь опрометчивых поступков.       В покоях колдуна ничего, кроме бутыльков с разноцветной жижей, не находится, поэтому они возвращаются в замок и следуют в библиотеку.       — Там есть собрания многих королевств, — отмечает Влад, ведя Патруль по теперь широким и светлым коридорам.       Краем глаза он цепляется за детали: ровно приглаженный к полу ковёр, массивные шторы, витраж на больших стрельчатых окнах, канделябры, вазы и рамки с портретами — всё стоит на местах так же, как это было когда-то.       Так же, как это есть сейчас.       Он хмурится и трясёт головой, пытаясь избавиться от этого контраста, когда одна и та же ваза то разбитая и пыльная, то вновь целая и чистая со свежими цветами. Порванные шторы — новые, подвязанные широкими лентами. Разбитые окна — целые, пропускающие редкий солнечный луч, со свежим витражом, который отец заказывал у мастера ещё прошлой зимой. Масляные портреты на огромных холстах с ещё незатёртыми рамами — Влад помнит, как не двигался около шести часов этим летом, позируя для мастера.       Он стискивает зубы, облакачивается спиной о стену, когда они входят в библиотеку, и зажимает пальцами переносицу.       — Ой, как тут красивенько, — скромно тянет Снежка, останавливаясь перед рядами высоких шкафов с книгами.       — Да, королевская библиотека не зря «королевская», — Маша привычным жестом зажимает кнопку на дужке очков, сканируя комнату. — О, здесь даже есть бестиарий!       — Тринадцатый ряд, шестая полка сверху, — на автомате выдаёт Влад и впадает в ступор тут же. Это он только что сказал? Глядя на растерянно оглянувшихся девочек, Морок кашляет в кулак и спешно проходит в первый же ряд. — Там лестница должна быть вроде.       Не вроде — он точно и совершенно ясно знает, что к каждому шкафу крепится длинная лестница на колёсиках, потому что последние полки достают до потолка, оставляя расстояние лишь в жалкий метр.       Морок находит лестницу на своём ряду и вскарабкивается до середины. Он перекидывает ногу через перекладину, чтобы закрепиться и дать мышцам расслабиться. Проводит пальцами по корешкам, выбирая самый увесистый том, раскрывает книгу с конца и утыкается в страницу взглядом, собираясь дать себе время на то, чтобы вновь начать думать, что всё нормально.       Что время не смешивает в его мозгу прошлое с настоящим. Что старые привычки не возвращаются к нему. Что давно канувшие люди с портретов не оживают прямо перед глазами.       Маша подходит к шкафу и задирает голову, осматривая полки на наличие указанных в быстром анализе книг. Одну находит сразу же, и она об амулетах и волшебных артефактах — то, что нужно. Лестница оказывается на другом краю, почти у самого окна. Подходя к ней, Маша поправляет очки и щурится от того, насколько ярким кажется свет, идущий с улицы после подземелий, даже несмотря на пасмурную погоду. Она смотрит чуть дальше и видит зелёную поляну, устланную каменным надгробиями.       Княжество Влада кажется даже слишком мрачным.       — Оу, здесь есть раздел со сказками!       — Алёнка, я бы не стала… — Варя спешно отнимает у подруги книгу потоком ветра, подходя ближе.       — Почему? — энтузиазм Рыжовой неуёмный, потому она не останавливается, а только запрыгивает на лестницу и раскачивается в стороны, благодаря скользящим по холодному полу колёсикам.       — Почему? — Ветер издаёт нервный смешок и скрещивает руки. — Не забывай, что мы в средневековье, а здесь сюсюкаться с детьми никто и никогда не собирался.       Именно на детских сказках в королевской библиотеке Штормграда Варино детство и кончилось. На самом деле, несмотря на то, что время Вари было намного позже Морока, устои и обычаи в современных, до сих пор существующих королевствах, не сильно изменились. Так что они с ним были более чем похожи, и Ветер не понаслышке знает, о чём говорит.       — Да ладно тебе, Варечка, меня пугать! — Алёнка отъезжает от одного конца шкафа к другому, хвает первую попавшуюся книгу, облизывает пальцы, чтобы перелистнуть страницы, и хрюкает от смеха. Варя закатывает глаза, удивляясь, как король смог поверить в то, что они — приглашённые Владом на бал принцессы. — Вот видишь! Сказка про дерево! И ничего здесь страшного.       Она давится воздухом на нервной почве и саркастично кидает:       — Если хочешь больше узнать о каннибализме и смерти, то да!       Алёнка округляет на неё глаза.       — А? — она глупо переводит взгляд на раскрытую книгу и Варю, стоящую где-то далеко внизу.       Ветер качает головой.       — Давай лучше поищем действительно полезные книги, — она поднимает её воздушным потоком и опускает, попутно возвращая сказку на место.       — Девочки, кажется я что-то такое нашла! — Снежка машет им из-за угла, подзывая к себе. — Смотрите! — она тыкает пальцем в страницу и ведёт по заголовку. — «Основы чёрной и белой магии для начинающего волшебника: руководство по использованию амулетов, рун и элексиров». Маш, это то?       Маша задумчиво молчит, отрываясь от чтения.       — Возможно? Нам нужна любая информация про магию, волшебные камни, талисманы и прочее. Ищите что-то похожее на свои силы или браслеты.       — Маш, а ты уверена, что мы так хоть что-то найдём? — Варя провела взглядом по длинной, тянущейся почти от одной стены до другой, полке.       — Нет! — Варя скривила лицо, но Маша этого не видела и продолжила кричать через шкафы. — Но у нас нет выбора! Только камень может помочь попасть обратно в наше время!       Этот план определённо не был и каплю надёжным, но и других путей просто не существовало. Они попали в прошлое каким-то образом и тем же «каким-то» должны теперь вернуться. И кроме как с обретением новой силы с пятым камнем, из-за которого они вообще и решили наведаться в заброшенный замок Морока, вариантов не было.       Машу посещает внезапная догадка.       — Влад, а здесь нет книги с описанием королевства? Справочника какого-нибудь? — это точно было бы кстати, если камень действительно находится в пределах княжества. — Влад?       Маша кладёт книгу поверх других и чуть выглядывает из-за шкафа себе за спину. Варя хмурится и переглядывается с подругами.       — Влад? — но в ответ вновь тревожная тишина.       Ветер сжимает кулаки, чтобы физически держать себя в руках, и спешно шагает к шкафу напротив двери, где до всего этого оставался Морок. Но там никого нет. И лестница, и книги стоят, будто и не тронуты. К горлу Ветер начинает подступать беспокойство.       И не то, чтобы она волнуется за Влада, — нет. Но лишать себя связанных с ним привилегий не хочется, да и… В замке действительно бывает опасно, тем более в том, где тебе не рады.       — Я пойду, найду его, — Варя уже делает шаг в сторону выхода, но Снежка хватает её за руку.       — Варечка, я с тобой.       Маша поправляет волосы, спустившись с лестницы.       — Мы все пойдём. Или ты думаешь, Алёнка сможет усидеть на месте? — подруги улыбаются, глядя друг на друга, но Ветер совсем не смешно.       Замок — это не две комнаты и коридор. Можно вечно искать в его стенах беглеца, слышать шорох шагов, видеть тень, сойти с ума, но так и не найти. Они бегут обратно по тому маршруту, что пришли: по широкому коридору, сворачивают в более тёмный, дёргают за металлические ручки дверей, но везде оказывается или пусто, или закрыто. Им везёт, что прислуга занята чем-то более важным, вроде обслуживания множества гостей, чтобы обращать особое внимание на носящихся по коридору «принцесс».       — Может, он пошёл в свою комнату? — задыхаясь от усталости, предполагает Снежка.       — Так мы не знаем, как туда добраться, от… ну отсюда! — Алёнка вскидывает руки, будто пытается объять весь коридор.       Варя чувствует, как сильно колит бок, и резко останавливается, припадая к стене. Маша опирается о свои колени, пытается отдышаться, но в итоге продуктивнее всех — поднимает голову, чтобы просканировать через очки стены.       — За этой дверью лестница! — она тыкает в дверь, близ которой медленно съезжала по стенке Ветер.       Собирая остатки сил в кучу, девочки плетутся по ступеням вверх. Лестница закручивается, примыкает к стенам, оставляя по центру опасный обрыв на несколько метров ниже уровня коридора, с которого Патруль начал подъём. Это явно башня, но та ли — остаётся вопросом. Уже спустя несколько поворотов, они задыхаются, тяжело опираясь о стену, заметно замедлив темп и лишь стараясь вообще не остановиться.       — А представляете, девчонки, — сбито, но всё ещё высоким голосом начинает Алёнка. — Если он просто отошёл попить чай? — она нервно смеётся и тут же прекращает, чувствуя першение в горле и сглатывая.       — Нет, ты что, Алёночка, он бы предупредил нас тогда, — ещё более тихо сипит Снегурочка.       Маша поправляет очки вспотевшей ладонью.       — Ну весь день он ведёт себя странно, поэтому это будет неудивительно, — она поднимает голову и сканирует башню. — Наверху есть какое-то движение! Пошлите!       Варя рвано выдыхает, сжимая кофту на груди от болезненного чувства жжения. Она щёлкает пальцами, пытаясь использовать телепортацию, но в прошлом магия всё ещё работает особенно туго. Возможно, потому что подпитки их сил ещё просто-напросто не существует.       Кое-как они добираются до верха башни, и, шедшая первой, Маша уже тянется к ручке двери, когда та сама распахивается и перед ними возникает Влад. Он выглядит сосредоточеным и нахмуренным, даже почти злым, но, видя девочек, растерянно бегает по ним взглядом, застыв в проходе.       — Владик! — Алёнка машет ему откуда-то сзади толпы. — А мы тебя потеряли!       — Что ты здесь делаешь, — Маша заглядывает ему за плечо, и Морок тут же выходит за порог, закрывая за собой дверь. — Это ведь не твоя комната. Кто там? — пока обзор не закрылся, она успела увидеть лежащего на кровати человека.       Влад поджимает губы и отводит взгляд.       — Просто… беседовал с отцом. А сейчас он спит. Пошлите, — он обходит их, опасно шагая в сантиметрах от обрыва лестницы. Подруги провожают его взглядом и переглядываются.       Варя стискивает зубы и рывком выбивается вперёд, распахивая дверь. Девочки толпятся за ней, выглядывая из-за плеч друг друга, чтобы хоть что-нибудь увидеть, но первой свидетельницей всё равно становится Ветер. Она замирает в проходе, глядя на короля, вполне знакомого ей с недавних пор, лежащего на кровати.       Но он не спит.       Его тело выглядит бледным, широко раскрытые глаза застыли в одной точке. Он лежит слегка поперёк и одна рука свисает с кровати, а у подножия чуть качается с бока на бок пустая склянка, которую Морок прихватил из покоев колдуна.       Король не спит, король мёртв.       Варя резко оборачивается и, сквозь девочек, смотрит на Влада. Он остановился на ступени не так далеко от входа и наблюдал за всем вполоборота. Она только сейчас замечает, что рукава его рубашки были засучены, а вены от локтей до ладони вздулись от напряжения. Но когда она переводит взгляд к его глазам, всё остальное будто оттеняется и перестаёт существовать — только его глаза, светящиеся в темноте, холодным голубым огнём.       Когда-то она уже видела этот взгляд.       На некоторое время воцаряется молчание. Варя не может перестать смотреть на него так, будто увидела впервые, девочки начинают осторожно перешёптываться, а Морок просто стоит и ждёт. Любые, даже мимолётные эмоции будто стёрлись с его лица — он выглядит равнодушным и беспристрастным ко всему происходящему, будто и не он вовсе только что убил своего отца, будто и не его сейчас уличили в этом.       — И что дальше, — одними губами произносит Ветер.       Влад ухмыляется в ответ.       — А дальше коронация. крестьяне молчат днём       Последующий вечер проходит в суматохе. Прислуга носится по замку, а по деревне ходит слух. Этот голос изниоткуда проникает в стены и будто эхом преследует каждого жителя княжества — король мёртв, наступает новая власть. И никто не выглядит радостным, один лишь Влад ведёт себя так, будто собирается праздновать второй день рождения.       Он с удовольствием руководит всеми хлопотами, отдаёт приказы, говорит о планах, наслаждается тем, что каждый пресмыкается перед ним, снимает картины, освобождая место для новых, заранее написанных, и советует девочкам выбрать наряд для торжественной церемонии. Они запираются в гостевых покоях, куда сносят все бальные платья, и некоторое время просто молча перебирают подолы и рюши, пытаясь собраться с мыслями.       Первой этот обед не выдерживает Алёнка:       — Слушайте, а я так и не поняла, почему мы должны наряжаться. На похороны ведь обычно одевают чёрное! А здесь всё цветное! — она невысоко подбрасывает некоторые, лежащие рядом, платья, и веер из разноцветных тканей на секунды прикрывает её лицо.       Варя сглатывает ком, вставший поперёк горла ещё в покоях короля.       — Потому что, Алёнка, мы собираемся не на похороны, а на бал в честь коронации Морока.       — Разве это происходит так быстро?       — Ну, конечно, Алёнка, кто-то ведь должен перенять власть. Королевство не может оставаться без присмотра, — Маша перелистывает страницы книги, которую нашла в этой комнате, потому что рассматривать платья ей менее интересно. Остальные же девочки наоборот, ушли с головой в гипюрчики и корсетики, чтобы хоть на что-то отвлечься.       Варя поднимает на уровень лица одно из платьев в общей куче. Оно не такое уж плохое, но слишком открытое. Обычно на такие мероприятия она надевала что-то корсетное, длинное, со стоячим воротником и широкими рукавами. Полностью под неё здесь подходит только одно платье, но оно с открытыми плечами. Ветер сомневается, что так будет правильно одеться на коронацию.       — Девочки, посмотрите, я — снежная королева! — Снежка водружает на голову высокий, стоячий парик с кудрями, чем вызывает смех.       — Тогда я — мушкетёр! — Алёнка выхватывает из кучи красивый кружевной зонтик, выставляя его перед собой, словно шпагу.              Варя натянуто улыбается, пытаясь казаться участливой. Но слабо получается, когда все твои мысли весь вечер крутятся вокруг одной и той же темы. Она кидает смеющимся подругам тихое: «Я просвежусь», — и спешно выходит из комнаты в широкий, тускло освещённый свечами коридор. Впрочем, теперь он не кажется таким уж широким, потому что задёрнуты эти большие тяжёлые шторы.       Влад хватается за грудь, сжимая рубашку в кулак, но чувство дрожи и жжения откуда-то из нутра не проходит. Он держится за подоконник, склоняет голову, упирается макушкой в холодное стекло. Его покои освещает лишь бледный лунный свет.       Этого недостаточно. Всего, что он сделал, — недостаточно. Он всё ещё ничтожный и жалкий наследник без права голоса. Даже мёртвым отец выглядел представительно. Даже мёртвым, обмякшим и тяжёлым он выглядел так, будто корил Влада за содеянное. Даже когда зелье уже начало действовать, даже когда Морока это не остановило, даже когда он возвышался над ним, смыкая пальцы на его горле, — даже тогда отец выглядел королём, а Влад — лишь несчастным заговорщиком, замаравшим руки.       Его взгляд так и говорил: «Ты всё ещё недостаточно хорош, ты вновь разочаровал меня», — и от этого сводило зубы.       Влад поднимает глаза, вглядывается в светлую ночь, пенящиеся у скал волны и мрак поля вдалеке. С окна его башни не видно кладбища и королевского склепа, но Морок знает, что он лежит там и думает, какое же его сын ничтожный.       Когда чужие ладони нежно касаются плеч, он вздрагивает и оборачивается. Варя не опускает рук, скользит ими по ключицам до шеи, глядя куда-то в пол. Влад склоняет голову и упирается лбом в её лоб, вздыхая. Они стоят так какое-то время, он путает пальцы в её волосах, отделяя один локон и накручивая его на фаланги. Чувствует её руки на своей груди, тепло, исходящее от них, будто лёгкое покалывание.       Он наконец сглатывает, звуча сипло.       — Какое ты наденешь платье?       Ветер поднимает на него глаза. В лунном свете они будто сияют. Она мотает головой, пожимает плечами, отворачивается к окну. Влад опускает ладонь на её шею и касается с другой стороны губами.       — Мне нужно знать, чтобы выбрать правильный костюм, — шепчет он, обжигая кожу дыханием.       Варя чувствует, как в груди зарождается мандраж.       — Оно… — она заикается, когда его губы оставляют мокрый след на ключице. — Оно слишком открытое.       — Ну и что? — Влад разворачивает её спиной к окну, вынуждая упереться ягодицами в каменный подоконник, и опирается ладонями об него сам. — Когда ещё ты побываешь на моей коронации в откровенном наряде?       Варя усмехается в его губы, запрокидывая голову и ловя короткий поцелуй.       — Думаю, никогда, — она держится за его плечи, зарывает пальцы в волосы на затылке, а затем, внезапно серьёзно, спрашивает: — Зачем всё это, Влад?       Морок наклоняет голову вбок, улыбаясь, разглядывая её лицо.       — Как это зачем? Вы ведь хотели, чтобы я сел на трон. Вот я это и сделаю.       В тронном зале зажигают свечи на стенах и на большой люстре где-то под потолком. Собираются гости — множество людей, одетых красиво и дорого. Подготавливается стол с закусками, между компаний джентльменов и дам снуёт прислуга, разнося напитки. Влад стоит перед высокими дверьми, собираясь с мыслями.       Он прячет потные ладони в карманах, сглатывает, в попытке смочить пересушенное горло, нервно бегает взглядом перед собой. Он чувствует себя не в своей тарелке. Чужим. Другим. Он не участвовал в подобном слишком долгое время, чтобы быть уверенным хоть в чём-то.       Он самозванец, самоназванный король, оставшийся в пределах лишь одного княжества. А помнит ли он другие земли? Нет, не помнит. Они остались где-то в прошлом, на задворках памяти, когда из кронпринца ещё возможно было что-то слепить.       Сейчас уже поздно, и его разоблачение совсем близко.       Сейчас он выйдет на публику, возьмёт в руки скипетр и державу, и все увидят, какое он на самом деле ничтожество. Все убедятся в том, что он ни на что не способен, кроме зареканий и непослушания.       Он самозванец. Он здесь уже не свой, уже лишний — он всегда таким был.       Когда двери открываются, Влад уже не может справиться с ознобом. Он скрывает дрожь за уверенным выражением лица, но это всего лишь маска, которая очень слабо держится на нём. Все расступаются, дают ему дорогу. Он идёт медленно и чинно, и трон впереди всё больше размывается.       Он темнеет, качается, пульсирует на вершине пирамидообразной лестницы. Всё вокруг сливается в сплошное пятно, и каждый шаг ощущается тяжело. Колени гнутся, руки дрожат, зрачки расширяются так больно, что режет глаза. Подъём на лестницу кажется бесконечным. Каждая ступень будто проседает вниз под его шагом. Трон сливается с потолком, закручиваясь в спираль. Размывается все грани и контуры.       Тошнит. Хочется умереть прямо здесь и сейчас, словно это может помочь. Может унять невыносимую свербь в грудной клетке, проедающую его насквозь из самого нутра.       И вот он стоит перед ним, слегка пошатываясь, а сзади будто дышит в спину отец. Прожигает его взглядом, кладёт тяжёлую руку на затылок, заставляя стиснуть зубы и склонить голову так, как Морок вынужден был делать всегда.       Но это лишь фантомные боли, которых на самом деле нет.       Влад разворачивается, окидывая слепым взором полный зал, и садится. В глазах темнеет, а дыхание становится трудным, — оно застревает где-то в глотке и царапает нёбу. В один миг оркестровая музыка стихает, свечи тухнут и полный зал людей становится пустым. Задёрнутые ранее шторы начинают колыхаться от сквозящего в разбитые окна ветра, погаснувшая люстра валяется осколками на холодном полу, а пыль с подголовника взбивается, оседая сединой на его волосах.       Морок жмурит глаза и сглатывает. Тёплый свет, музыка и голоса на мгновение возвращаются, но тут же меркнут, оставляя за собой лишь эхо. Оно растворяется, исчезает, уходит.       Девочки растерянно озираются посреди зала. Маша поправляет очки.       — Кажется… это закончилось?       — Да, но как? — Ветер щурится от бледного сияния, отражающегося от потёртых колон.       — Похоже, дело было всё-таки не в камне, — Снежка осторожно указывает на Влада, стоящего у трона и сжимающего в руках корону.       — А куда всё делось-то?! — Алёнкин звонкий голос ударяется о стены и уносится куда-то с ветром.       Влад сжимает зубы, чувствуя, что скоро из десён пойдёт кровь. Пальцы немеют от того, как больно острия короны впиваются в кожу. Он еле стоит на ногах, пробивамый дрожью, кладёт корону на трон. Она всё ещё начищена до блеска, всё ещё сияет, всё ещё хранит отражения того, что убыло.       Убыло опять.       Морок преклоняет колено и задерживается так на какое-то время. Потому что теперь он уже не король и даже не князь. Он вновь никто. Безымянный, бесприданный.       — Влад, всё в порядке? — беспокойно спрашивает Снежка, а Варя кладёт руку на его плечо. Морок хмурится и кивает, хотя не имеет на это никакого права, как и права на существование.       А жив ли он вообще сейчас? Ведь всё, что было связано с ним, только что умерло.       — И всё-таки всё это странно, — задумчиво тянет Маша, шагая по пустым коридорам на выход. Всё вокруг вновь стало старым, бесцветным и безжизненным.       — Что именно, Маш? То, что мы попали в прошое, что это произошло не понятно, как, или что мы вернулись обратно? — саркастично кидает Варя, скрещивая руки от промозглого сырого ветра. Ночью он стал только сильнее, однако и «ночью» это всё назвать сложно — грузные тучи будто источали изнутри рассеянный свет, настолько яркий, что вокруг было светло, как днём.       От прежней картины мира не осталось и следа: их бальные платья сменились обычной одеждой, светлые коридоры потукнели, новая мебель стала старой и покрылась пылью. Лишь маленькие отголоски напоминали о том, что что-то сегодня было не так, как обычно.       Корона, оставленная Мороком на троне, подвязанные лентами шторы, стоящие на местах канделябры и масляные портреты, с которых теперь на них смотрел уже другой король.       — Влад, а ты уверен, что на тебе не было каких-то магических артефактов? — Маша оборачивается, ища среди подруг бывшего кронпринца. — Может, это всё как-то связано. Влад?       Девочки останавливаются и оглядываются. Морок шёл всё это время последним, но шаги его были настолько тихими, что никто не заметил, как они стихли. Сердце Вари начало беспокойно биться в груди. Они зовут его, ищут, но не находят нигде, будто Морока никогда и не существовало.       Будто он существовал только тогда. Там. Там, где их самих больше нет.       Воцаряется мёртвая тишина, эхо прошлого будто окончательно уходит, сливаясь с мраком и растворяясь в холодном лунном свете.       Когда они выходят во двор, Варя последний раз оглядывается на замок и краем глаза цепляется за ту самую статую в заросшем саду. С этого ракурса она кажется другой, не похожей на то, что Варя предполагала в начале пути. Она останавливается, прищуривается и бледнеет. Дыхание спирает, а по немеющим ногам крадётся холодок.       Статуя, которую Влад назвал своим врагом, — это не изваяние его отца. Это статуя нового короля. Статуя Морока. Теперь Ветер отчётливо видит его телосложение, черты лица и глаза — глаза, которые застыли такими же, какими были в день коронации. Такими, какими она запомнила глаза его отца. Холодные, равнодушные, жестокие.       Взгляд дрожит и соскальзывает в сторону, на башню. Она видит далёкий силуэт и окончательно перестаёт дышать. Морок стоит там, наверху, у полуобрушившегося края. Ветер растрёпывает его волосы, а сгущающиеся чёрные тучи оттеняют и будто обводят контур. Мгновение — и он срывается. Варю поражает укол в грудь. Она видит то, как он стремительно летит вниз спиной вперёд, безвольно вытянув руки. Как куртка треплется на ветру, как он сжимается и сутулится, подгибая к себе ноги.       И как в секунду всё его тело обмякает, повисая с проткнувшего его насквозь кола.       Она вздрагивает, будто действительно слышит хруст костей и его последний сжатый вздох, сорвавшийся с губ.       Нет, она не слышит, на самом деле, это всё осталось где-то там.       Снежка аккуратно дёргает её за руку и тянет за собой.       — Варечка, пойдём, — она останавливается, обеспокоенно рассматривая лицо подруги. — Что-то случилось? — прослеживает её взгляд до башни. — Что такое? Ты увидела Влада?       Варю кидает в холод от его имени. Она видит, как кол, обмазанный кровью, проходит сквозь его тело, и с заточенного конца тяжело свисает, покачиваясь на ветру, кусок ткани его куртки и ещё что-то красное. Грудь Вари дрожит, и она чувствует головокружение от собственных резких и частых вдохов. Она с силой зажмуривается, закрывает лицо рукой и надавливает, пытаясь привести себя в чувства.       — Н-нет… Н-нет, всё… Всё нормально. В-Влад, Влад он… — она сглатывает и теряет голос, дальше продолжая лишь сипеть. — Он сейчас там, где должен быть.       Она заставляет себя идти за девочками, не оборачиваясь. Заставляет себя не видеть перед глазами его обвисший с кола труп. Его пронзительные голубые глаза, то яркие, словно огонь, то тёмные, словно море в шторм, но остекленевшие потерянными, наполненными ужасом.       Они проходят через пустой поросший травой двор и выходят через те же ворота, что пришли. Варя идёт последней и опирается о них спиной, с силой надавливая, чтобы закрыть. Когда массивное дерево тяжело входит в стык, она запирает вход заклинанием, запечатывая это место во времени.       Чтобы оставить его в прошлом. Чтобы не позволить себе вернуться.