Часть 4 «удочерить Кэйтрайону Кру (бонус)»

За время, проведённое в стенах этого сиротского приюта, я довольно освоился. Как говорилось ранее, проверку у своих учениц я прошёл ещё в первый день, сумев завоевать их доверие и стать им, если не другом, то уважаемым взрослым, на которого воспитанницы могли положиться. Порой я спасал самых несносных из них от самого директора, шокируя того мягкостью, при необходимости прекрасно сочетаемой со строгостью. Конечно, за подходящий к завершению учебный год, мне пришлось выпороть хотя бы по одному разу их всех; но больше всего, как вы можете догадаться, доставалось Кэйт. Кэйтрайона с завидной регулярностью оказывалась в моём кабинете и уже без всякого стеснения укладывалась у меня поперёк колен. Кэйт — была единственной ученицей, которую я наказывал так по-детски и, одновременно с этим, сурово. Порой мне казалось, что девчонка делает эта специально, либо проверяя меня на прочность, либо желая провести со мной время наедине. После строгих порок или проведённого времени в углу я обязательно угощал Кэйтрайону конфетами, которые покупал в городе только ради своих воспитанниц, и долго словесно утешал Кэйт. Мы обсуждали с ней всё на свете, и иногда её детские радикальные рассуждения на тему политики меня забавляли. Кэйтрайона расспрашивала меня про Шотландию и Уэльс, а я охотно удовлетворял её интерес, культивируя любовь Кэйт к родине. Честно говоря, я и видел в ней что-то родное и близкое мне, но постоянно отмахивался от этих безумных мыслей. Кстати, теперь, с момента первой порки Кэйт, наедине мы разговаривали только на гэльском, полностью игнорируя английский язык Короны. Как оказалось, Кэйт прекрасно образована и воспитана, как я и думал в свой первый день в приюте. Однако, это всё равно не спасало её от моего тоуза… Вот и сейчас мне пришлось вызвать Кэйтрайону в класс, дождавшись окончания её занятий, спасая воспитанницу из цепких лап миссис Грик, — профессора английской и французской словесности. Кэйт из вредности намазала стул госпожи учительницы каким-то древесным соком и смылась с места преступления, чтобы не быть замеченной. Естественно, школьное платье Грик было испорчено, а Кэйтрайона поймана с поличным. Госпожа учительница была так разгневана, что намеревалась выпороть Кэйт своей тростью, на которую опирается при ходьбе, но, к счастью, я оказался рядом и успел предотвратить катастрофу. Пообещав пожилой Леди разобраться с негодницей, я приказал Кэйт зайти в класс гэльского сразу же после полдника и последних уроков; и весь день ловил на себе гневный взгляд Кэйт по углам приюта. Она быстро усвоила, что моё снисходительное к ней отношение не спасёт её от заслуженного наказания, но всё равно шалила, с гордостью принимая на себя последующую кару. Кэйтрайона стояла перед моим учительским столом и изображала искреннее раскаяние, кидая на меня лукавые взгляды. Мне не были нужны оправдания — я знал о ненависти учениц к миссис Грик, и, честно говоря, недолюбливал её и сам, за излишнюю жестокость к детям-сиротам. Но проступок Кэйт даже в таком свете — это серьёзно. Я опирался бедром на стол, а в руках сжимал привычный мне тоуз, несильно постукивая им по своему предплечью, и думал. Наконец, приняв решение, которое не собираюсь менять, я терпеливо попросил: — Руки, юная леди! Кэйт привычно вздрогнула, едва услышав мой строгий тон, а потом робко вытянула обе свои ручки вперёд, раскрытыми ладошками вверх. По рукам я наказывал её крайне редко, когда та ещё не успела нашалить на порку по заднице, но слишком много вытворила для того, чтобы обойтись углом. — По десять, — кратко сообщил воспитаннице я, перехватывая поудобнее тоуз. Я знал, что Кэйтрайоне гораздо легче переносить порку по заднице, лёжа у меня на коленях, чем подставлять ладони под тоуз, но сделать с этим я ничего не мог. Наказание не должно приносить девочке удовольствие; но и превращаться в пытку оно тоже не должно; поэтому я решил не затягивать. Бережно схватив свободной рукой Кэйт за правую ладонь, я размахнулся и ударил её тоузом в первый раз. Девочка вздрогнула, плотно сжала губы и стиснула зубы, но старательно молчала, пытаясь скрыть свою боль. Хотя её печальное лицо и навернувшиеся на глаза слёзы выдавали Кэйт с головой. Я запретил себе её жалеть и продолжил орудовать тоузом, мечтая закончить с наказанием поскорее. Шотландский ремень больно обжигал детскую ладонь, хотя я и бил её осторожно, заставляя Кэйтрайон всхлипывать и громко хныкать. Если бы я не удерживал её ручку в своей руке, она бы ни за что не подставила мне ладонь добровольно. Десять ударов показались мне вечностью, а уж Кэйт тем более. Как только я отпустил её правую руку, она громко разревелась и спрятала ладонь за спину. Я никогда не видел, чтобы Кэйтрайон так судорожно всхлипывала после порки. Моё сердце неприятно сжималось, заставляя чувствовать себя монстром, но спустить выходку ученице я не имел права. — Вторую, Кэйт, — как можно мягче попросил воспитанницу я, протягивая руку за её левой ладонью. Кэйтрайона захныкала ещё более горько и даже попыталась спрятать ручку за спину, но через секунду сдалась, заглядывая своими недетскими глазами мне прямо в душу. Я ещё бережнее обхватил её запястье, удерживая его на месте, и вновь размахнулся. — Господин учитель, — прорыдала мне Кэйт. — Миссис Грик ведь такая ужасная! Она вчера отшлёпала на глазах у всех пятилетнюю Рози за то, что та не выучила урок. А Рози всю ночь проплакала в спальне из-за родителей! Вы сами её утешали! А этой старой карге всё равно! Неужели её платье настолько важное? Важнее, чем малышка Рози? Кэйтрайон зажмурилась, ожидая, что я приму её детскую исповедь за дерзость и накажу сильнее; а я вдруг в бессилии опустил тоуз. Во мне бушевали эмоции, с каждым словом Кэйт усугубляя моё восприятие этого сиротского мира. Во мне поднималась ненависть и к миссис Грик, у которой прав было больше, чем многочисленных обязанностей у её учениц; и к самому себе, за то, что я хладнокровно бью сейчас малолетнего ребёнка; и к директору с его уставом, которому ни разу в жизни не приходилось проходить то, через что проходят его воспитанницы. Я вдруг впервые посмотрел на Кэйт не как на непослушного ребёнка, а на самую настоящую сироту. Когда родители наказывали меня, я был уверен, что меня любят. Что чувствует она? Я — единственный взрослый, который может её защитить. И что я говорю ей после наказаний? «Мне жаль»? Что это за чушь собачья? Кэйтрайона начала плакать совсем уж жалостливо. Интуитивно я чувствовал, что это самые настоящие слёзы обиды, а не её привычные игры. И я сдался. Стараясь скрыть свои мрачные эмоции в голосе, я приказал Кэйт: — Завтра ты сделаешь так, как я тебе сейчас скажу. Ты извинишься перед миссис Грик, и сообщишь ей, что я выпорол тебя согласно школьному протоколу. Двадцать ударов тоузом — десять по каждой ладони. И ни ударом меньше! Единственное чего я хотел сейчас — это ворваться в кабинет директора и сообщить ему всё, что я о нём думаю, а потом написать донос на это милое учебное заведение, которое позволяет любому учителю избивать учениц, но запрещает мне по-отечески обнять Кэйт после суровой порки. — Но, господин учитель… — едва слышно, с забитым соплями носом, начала Кэйтрайона, с сомнением смотря мне в глаза. — Чёрт возьми, называй меня по имени! — взорвался я. — Я не настолько старый. Кэйт кивнула, соглашаясь со всем сразу: и с ложью для миссис Грик, и с наличием у меня имени. Кэйтрайона понимала меня не хуже, чем я её, и сейчас она чувствовала, что порка окончена, заметно расслабляясь, но всё так же всхлипывая. Она попросила меня почитать ей гэльские сказки, усаживаясь за парту, и мне ничего не оставалось, как угомонить свой ураган внутри, взять со своего стола том страшных детских сказок и начать читать его вслух. Феи, рыцари и колдуны — всё смешалось в моих мыслях, пока я продирался через запутанные сюжеты мифов, увлекая в это путешествие Кэйт. Она молча слушала меня, рассматривая свою горящую ладонь и изредка дёргала плечиками, самостоятельно справляясь с рыданиями. — Господин Мюрич, а почему вы не женитесь? — дослушав одну из сказок, спросила вдруг меня Кэйтрайона. — Не заведёте себе детей? Вопрос Кэйт застал меня врасплох. Сказать по правде, я не знал. Мне всё время хотелось сделать что-нибудь хорошее для своей страны, но девушки не разделяли моего рвения; поэтому сначала я ушёл на войну, чудом уцелев в ней, а теперь преподаю язык и нашу культуру в каком-то богом забытом интернате для девочек. Кэйт не смущало моё молчание, поэтому она убито продолжала, рисуя пальчиком невидимые узоры на столе: — Вы были бы хорошим папой… по крайне мере, я бы хотела себе такого отца. После приюта я хотела бы себе хоть какого-то. Но лучше всё-таки такого, как вы… Кэйтрайона бредила, вряд ли понимая, что говорит. А вот я мучительно думал, вдруг осознав, что всё понял. Моему желанию сделать что-то для страны действительно суждено сбыться. Что может быть более патриотичным, чем достойно воспитать сироту — полюбить ребёнка своей страны, оставленного без родителей? Обучить её родному языку? Привить ей любовь к стране? Я видел в этой девочке что-то родное; и кем бы я был, если бы ушёл из приюта, оставив это «родное» здесь? — Меня никогда не заберёт такой же добрый папа, как вы? — вновь начиная плакать, спрашивала меня Кэйт. Она давно потеряла эту надежду, готовясь терять и меня. — Ведь все хотят малышей… Я пытался справиться с внутренней дрожью, готовясь принимать на себя ответственность, от которой я уже не смогу отказаться. — Заберёт, — пообещал Кэйт я, смахивая спутанную прядь волос с её заплаканного лица. А она лишь горько усмехнулась, думая, что слышит очередную ложь. — Я заберу, если ты захочешь, чтобы я стал твоим опекуном. Не передать словами, насколько мне осточертел приют за этот учебный год, и как бы я хотел забрать отсюда Кэйт и воспитывать её по своим гуманным правилам, где порка — это крайняя мера, а не суровый, безапелляционный приговор. Я почти не дышал, пока Кэйт обдумывала мои слова, гадая, не ослышалась ли она. У меня тряслись руки, когда Кэйтрайона молча подняла голову с парты, всматриваясь в меня. Первые пару минут она трагично молчала, приходя в себя. Кэйт размазывала по лицу слёзы, а я уже готовился услышать отказ. — Правда? — звонким и радостным голосом спросила меня она, тут же настороженно изучая моё лицо. Я уверенно кивнул, не собираясь отказываться от своих слов. — Я подпишу необходимые документы у директора, уволюсь отсюда к чертям собачьим и заберу тебя с собой. Я старался звучать уверенно, не в силах поверить в избавление и для себя, и для Кэйт. Убедившись, что я всё ещё тот взрослый, которому можно доверять, Кэйтрайона радостно взвизгнула и прыгнула мне на шею, прижимаясь ко мне всем телом. Она практически тут же успокоилась, прекращая хныкать и реветь, и крепко хваталась за меня руками, словно опасаясь, что я уйду. Когда к Кэйт вернулось её привычное ехидство, я полушутливым тоном объявил ей: — Но, учти, в роли твоего опекуна я буду таким же строгим, как и в роли учителя. Что-то мне подсказывает, что без порки тебя не угомонить! Кэйтрайона хитро рассмеялась —она явно и не собиралась расставаться со своей привычной «нормальностью», уезжая вглубь нашей красивой Шотландии со мной. — Может быть, господин учитель, а может и нет, — лукаво улыбнулась мне Кэйт, прищуривая глаза, словно она смотрела не на меня, а на яркое солнце. Мы оба знали, что господином учителем Кэйтрайона называет меня в последний раз… Мне предстоял сложный разговор с директором, но я знал, что тот будет рад, что, уезжая, я забираю с собой Кэйт — его главную головную боль, ребенка, к которому просто никто не искал подход.