Глава 1. Младенец рядом

Поздним вечером 31 декабря 1926 года в дверь приюта Святого Вула постучали. Это был отчаянный, дробный, но негромкий звук — и если бы Берта не замывала черно-белые плиты от следов детских ног и талого снега, возможно, его бы так и не услышали. Берта хотела бы провести этот вечер мирно. Закончить с уборкой, убрать ведра и швабру в кладовку, и сбежать к мистеру Коулу, то есть уже.. к Эдвину, надеясь, что сегодня он подарит ей кольцо. Но в дверь стучали, все слабее и тише. И Берта распахнула дверь, заворачиваясь в шаль от потока ледяного ветра и мокрого снега. На пороге оказалась бродяжка, обхватившая живот. Тот выступал вперед, неправильный и огромный, обтянутый тоненьким пальто. — П-помогите, — сипло прошептала женщина, едва разлепив бескровные губы. Берта не могла отказать — на таких бродяжек, брюхатых, зараженных сифилисом или чахоткой, за первый год ее работы она уже насмотрелась достаточно. Глядя на осунувшееся бледное лицо, косящие черные глаза и синие губы, Берта могла сказать точно — она умрет скоро. Возможно, даже не выдавив из себя дитя — ненормально крупного для этого истощенного тела. Берта оказалась почти права. Бродяжка разродилась к полуночи, на удивление не одним, а двумя младенцами. Громко орущие свертки Берта положила на грудь едва дышащей женщины. Бледные, сухие губы оставили по поцелую на липких лобиках, а руки едва могли держать их. Роды забрали из бродяжки последние силы, на залитой кровью койке она казалась маленькой и уставшей — и Берта вдруг поняла, что это даже не женщина. Скорее ее ровесница, а то и младше — сколько ей было лет? Семнадцать? Восемнадцать? — Королевская пара, — недовольно, но больше удивленно произнесла миссис Фэрк, заведующая приюта. Разбуженная сестрами и Бертой, она была недовольна, и пыталась это скрыть, поджимая тонкие губы. — Какие имена дать им? Берта подумала, что на месте миссис Фэрк она была бы терпеливей. —…Т-Том. — слабо выдохнула роженица, вглядываясь в один из свертков, на мальчика, что орал куда громче сестры, —..Мар...воло.. — Том Марволо, — скривилась заведующая, — Что ж, а девочку? Косой глаз роженицы медленно переместился на притихшего красного младенца. В тающем блеске взгляда мелькнуло недоумение.. будто бродяжку охватила растерянность. Черные зрачки двигались как жучки, каждый глаз пытался посмотреть на детское личико. «Какая уродина» — подумала Берта, — «Кто вообще захочет их усыновить, Господь, помоги им». Дыхание выходило из бродяжки с трудом и свистом. Этот свист заполнял полутемную комнатку приюта. Миссис Фэрк почти терпеливо ждала, вслушиваясь в хриплый и слабый голос, однако стук ее туфли выдавал нетерпение. — …М-меропа… — слабо прошептала дурнушка, вглядываясь в красное сморщенное личико, -…не...т… М..Мэ...ри.. — грязные пальцы дрожаще провели по пеленке. Запавшие веки медленно закрывались и неуверенно открывались, цепляясь за личико новорожденной. Миссис Фэрк поморщилась. Наверное, от банальности — это была пятая Мэри в приюте. — Ну а фамилия, милочка? — нетерпеливо заданный вопрос заставил Берту вздрогнуть. Бродяжка как-то судорожно вздохнула, отрывая взгляд от девочки. Сухие белые губы прижались к лобику кричащего сына. Взгляд её светился обреченной нежностью, прежде чем веки навсегда скрыли его. —…Реддл. — Вымолвила она, выдыхая. Вдоха за ним не последовало.

***

Берта наблюдала за Мэри. Как та сжимала кулачки, но махала нарочно не задевая брата. Как та послушно открывала рот и сосала из рожка молоко, и не плакала, когда ее отрывали от еды или отпускали с рук. Как она хныкала — для Берты эти протяжные, гулкие звуки были скорее неким сигналом — когда к ней нужно было подойти. Однажды Мэри посмотрела на нее. Странно, точно понимая, от чего Берту прошибли мурашки. А потом она начала плакать. И теперь она плакала без причины, выжимая слезы из светлеющих день за днем глаз. Вероятно, чтобы показаться нормальной, такой же, как ее капризный, громкоголосый, требовательный брат. Берта не верила ей. Мэри была какой угодно, только не нормальной.

***

Мэри глазела в расплывающийся далекий потолок, слушая сопение младенца рядом. Ее брата. Еще лежа на слабых, дрожащих руках родившей ее женщины, чувствуя, как колят лоб потрескавшиеся губы, как свистит слабая грудь, она поняла, что что-то не так. Очень не так. Она была белым листом. Белым листом, все осознающим, все понимающим, и при этом крошечным новорожденным. Она осознавала все. Понимала, смутно различала голоса, знала, что появилась на свет и родившая ее женщина скоро умрет. А потом она расслышала сквозь муть воды в ушах имена. Имена, которые не хотела слышать. Которые казались воспаленным бредом, но почему — понять не могла. Возможно, было бы проще, помни она что-то, кроме наивного сюжета книг английской домохозяйки. Возможно, было бы легче, хотя бы знай она, как купила те книги... или нашла. Или украла. Хоть что-то, что сказало бы о ней самой. Имя? Возраст? Место? Семья? Кто она? Явно не Мэри, как гласила бирочка в изголовье их кроватки. Явно не новорожденная сестра… будущего темного волшебника, ужаса маггловского и волшебного миров, что развязал две войны, оставив множество детей сиротами… да-да, того, что сейчас спит, посасывая ее большой палец. Потому, что пустышек всем не хватало, а Мэри устала от его ора под ухом. Хотя… не хватало тут всего. Они с этим младенцем спали в одной кроватке, и если ее тело почему-то хотело есть и спать почти одновременно с ним… то остальные несчастные будили друг друга. Толкались. Впивались крошечными бумажными ноготками друг другу в носики или ручки, подчиняясь хватательным рефлексам. И снова орали. Мэри обнаружила, что младенцы могут спать при любом шуме. И просыпаться от любых вещей. К примеру — от шума осторожных шагов работницы приюта. На слух приходилось полагаться больше, чем на зрение: поначалу Мэри думала, что родилась полуслепой, напуганная мутной картинкой. Должно быть, злосчастные гены матери отдохнули на ней, смеялась про себя она… но спустя пару недель стала лучше различать предметы. Сопящий нос мальчика рядом, его красное личико и большие щеки она видела отчетливо. Как и свои пухлые сморщенные пальчики, с кучей складочек и тонкой, постепенно белеющей кожей. Она не могла осознанно ими шевелить, получалось лишь махать без особой цели, стараясь не попадать в того, кто рядом — а то опять заголосит — когда их разворачивали из плотных пеленок. Ткань была отдельным адом. Одежда была такой грубой, что Мэри не могла спать, ощущая ее трение, и почти плакала от того, как больно было везде, где она ее касалась. Спустя две недели Мэри поняла, что дело было не в ткани. Дело было в ней — и ее маленьком теле, привыкшем, видать, к теплым водам внутри материнского тела. И поэтому купание — а точнее мытье, не занимавшее дольше пары минут на ребенка, — ей нравилось. Благословением был и сон. Он позволял не слушать, не скучать, отключиться от этой странной жизни в крошечном, совершенно зависимом от других теле. Она спала много, и иногда могла даже не просыпаться, когда ее брали проворные руки работницы, чтобы накормить. Только приоткрывала рот и послушно пила безвкусное, но питательное молоко. Мэри пыталась быть хорошей. В отличие от других младенцев, она осознавала все — и потому старалась не дергать лишний раз Берту. Ее молодое, вытянутое — истинно британское — лицо в обрамлении светлых волосы всегда было серьезным и усталым. Мэри следовало быть осторожней. Ведь постепенно взгляд Берты стал тревожно блестеть каждый раз, когда она брала ее на руки. Спокойный новорожденный — это странно. И странно, что Мэри не подумала раньше, а теперь старалась исправиться. Мэри плакала, подражая младенцу рядом и другим детям. Она пыталась заставить себя улыбнуться, но губы не слушались, а мышцы не подчинялись. Она видела, что напрягает Берту, так, что их кроватка постепенно становилась последняя в очереди. На кормление. На купание. На пеленание. На укачивание. Младенец рядом много плакал, голодный и красный от криков, не знавший тепла, он задевал ее движениями и пинался, а порой прижимался плечом к ее плечу, давя. И возможно, где-то на уровне инстинктов начинал понимать, что никто не придет, ведь устав от крика, он замирал и часто-часто дышал, смотря вверх. Мэри пыталась исправить все. Но на что она могла повлиять? Она делала пару глотков молока, а потом выворачивалась и заставляла себя плакать. Когда еды оставалось совсем мало и последнюю порцию растягивали на них двоих, она вертелась и выпускала изо рта рожок, заставляя воспитательницу сдаться и скормить остатки близнецу. Берта почему-то не упорствовала. Мэри снедало чувство. Первое, что она ощутила — точно первый мазок на чистом листе ее странной жизни. Вина.

***

Ей поставили недобор веса, когда им исполнилось два месяца. Ей не хватало тринадцати унций, больше половины фунта, как заключил седой хмурый доктор с огромными и теплыми руками. Мэри следила за его пальцем, а потом попыталась схватить. Сжимать тот было забавно: кулачок сам обхватил шершавый палец. — Крепкая хватка, — улыбнулся в усы доктор Стивенс, осторожно освобождаясь и доставая из нагрудного кармана серебряный стетоскоп. Он согрел наконечник между ладонями, прежде чем приложить к крошечной груди девочки. Мэри сморщила нос, но не заплакала. Когда Берта подалась вперед, запоздало подумала — а стоило бы. — Вот видите, она даже не заплакала, — воспитательница прижимала руки к груди, посверкивая глазами, — С ней что-то не так, сэр. — Обычная девочка, — отрезал старик, глядя как умелые руки Берты быстро, стараясь поменьше касаться ребенка, пеленают Мэри, — Больше кормить, мисс, ее брат весит на два фунта больше, и в совершенно здоровом весе. Берта подняла ее в воздух, заставив мир на миг закружиться, а пальцы — сомкнуться на светлых волосах. Воспитательница опустила ее в кроватку к тут же завозившемуся близнецу, а потом раздраженно принялась освобождать прядки из маленьких пальцев. Мэри честно пыталась разжать кулачки сама, но у нее не вышло, на пальцах тускло поблескивала пара светлых волосинок. Берта поджала губы и нервно оправила фартук. Вечером обход начали с их колыбели. Мэри чувствовала от Берты запах чего-то незнакомого. Острого, но медово странного. Мэри узнала это запах позднее. Это был джин.

***

Зачастую Мэри было скучно. Она решила, что не может быть младенцем — она, пожалуй, была взрослой. Ее память была бела и чиста от эмоций и историй, но полна разнообразных знаний — например, как белят потолки, или как вставляют в рамы стекло, как прядется ткань их ползунков, или чем хлопок отличается от льна, или как полировать дерево, от чего рождаются дети. И ни одного намека, как ей удалось это узнать. Будто она просто вдруг появилась. С этим багажом знаний, с этим пониманием мира, и ее всунули в Мэри. Она не понимала как это вышло и что ей с этим делать. Да и поделать ничего не могла — ведь хрупкое бесполезное тело имело ограниченный набор действий — есть, испражняться, плакать, орать, и теперь еще улыбаться, переворачиваться и ползать. Она лежала боку и разглядывала младенца рядом. Как это нередко бывало меж бодрствованием, капризами, ползанием туда-сюда по кроватке и сном, он наблюдал. Его глаза, окончательно посветлевшие, сверкающие синевой, следили за ее лицом, а мордашка с приоткрытым ртом была даже забавной. Кажется, он снова изучал ее. Еще пару месяцев назад он начал поворачивать голову и задерживаться взглядом, а теперь явно узнавал. За прошедшее время его щеки округлились и посветлели, а на бровках проклюнулись темные волоски. Тонкие темные волосики на макушке стали гуще, морщинки новорожденного разгладились, теперь он казался немного милым. Он издал невнятный лепет, придвигаясь ближе. Мэри поднесла свои ладони к глазам, прикрывая их. На ум ей пришла старая как мир — откуда ты ее помнишь, Мэри? — игра, и она почему-то не устояла. В щелочки меж пальцами виднелось растерянное личико. Огромные синие глаза глядели с одной ладошки на другую. Мэри раскрыла руки, резко выглядывая, и выдала: — Бу! Он замер, широко распахнув глаза. Мэри поняла, что что-то идет не так, когда его огромные очи наполнились слезами, щеки покраснели и он… заревел. Снова. Она вздохнула, осторожно касаясь темной мягкой макушки и пытаясь погладить. На белом листе появилась новая эмоция. Стыд.

***

На большом, старом, выцветшем ковре Мэри осваивала ноги. Это был их угол, залитый солнечным светом, между книжным шкафом и окном, из-под которого поддувало. Остальные ползунки сюда не совались, получив пару раз по носам. Мэри отняла руку от подоконника, удерживаясь на неверных ногах. Они напоминали две маленькие колонны, будто соединенные шариком вместо колена — и понять, как куда ставить, было сложно. От этого Мэри пыхтела, хотя пыталась не пыхтеть. И переставляла одну ногу за второй, недоумевая, почему считала, что это так легко и естественно. — Дай! — раздался громкий вопль, и под коленку боднула темная голова. Мэри упала вперед, выставив руки, и ткнулась подбородком в ковер. Ворс больно уколол лицо, заставляя глаза защипать от слез. Она перевернулась, садясь на свои ноги, и шмыгнула носом. — Эй, — Мэри нахмурилась. Мальчик подполз ближе, садясь и тоже хмуря брови. — Дай, — тише повторил он. Мэри вздохнула. «Дай» — первое слово, и пока что единственное, которое он знал. «Дай» могло значить игрушку, могло привлекать внимание, могло быть требованием еды или желанием оставить его в покое, а могло вообще ничего не значить. Почему-то Мэри думала, что первое слово должно быть иным. А он мог заладить дай-дай-дай, пока Мэри протягивала ему одно за другим, хватать ее за руки, распаляясь и начиная почти кричать, и мотать сжатыми кулаками из стороны в сторону от экспрессии. Один раз Мэри битые полчаса совала ему в руки все — плюшевого зайца, карандаш, пуговицу, пестрый фантик, пока наконец просто не заткнула ладонью ему рот. И он успокоился. Мэри потребовался месяц, чтобы понять что часто он требовал касаний. К своим темным мягким волосам, к светлой мягкой щеке, к теплой спине или пухлой ладони. Первым словом Тома было «Дай». Первым словом Мэри стало «Том».