Часть 15. Ужин.

Рука Энн дрогнула. Когда из Лондона прибыла телеграмма, миссис Харлоу спросила кто из них трех с Роуз и Бэсс будет приставлен к маленькой мисс. Девушки только скривились: дворецкий не делал тайны из происхождения детей. Возиться с диковатой, наглой девчонкой, которой свезло оказаться бастардом господина Тома никто не хотел. А Энн, росшая в окружении братьев, всегда хотела младшую сестру. И разве не мечтает приютский ребенок о любви? Разве станет образованная и благородная леди Мэри вытирать слезы маленькой девочке, оказавшейся в незнакомом доме? А диковатость не пугала — попробуй вырастить троих братьев! Так что, конечно, Энн вызывалась — и даже спросила дозволения сходить в Литтл Хэнглтон — ибо ничего, ничего в поместье не было готово к приезду маленькой госпожи. И господина, конечно, но с мальчишками проще: сыт, обут, палку нашел, и будет счастье. Когда спустились сумерки, новую хозяйку ждали светлые платья и ночнушка, милые тапочки с кисточками, что не будут скользить по паркету, свежее белье и сунутый под подушку саше с лавандой. Энн огладила передник и в числе остальных пыталась заглянуть за рослую миссис О'Коннел, разглядывая детей господина Тома. А когда разглядела, только привитые здесь манеры не позволили ахнуть. Мальчик – будто оживший портрет из малой гостиной, а маленькая мисс… Так выглядели куклы девочек из благородных семей: те самые портретные куклы, заветная, недостижимая мечта Энн из Барли. Темные волнистые волосы оттеняли белое личико и любопытные светлые глаза — само очарование! Взгляд юной мисс пробежался по слугам: Энн приветливо улыбнулась, но, конечно, от волнения маленькая госпожа её не заметила. Энн провела детей внутрь, тараторя от избытка чувств. Эндрю остался с юным Реддлом, а она занялась мисс. Девочку звали Мэри, и вопреки злословию Бэсс и Роуз, оказалась тихой и вежливой. Больше молчала, если говорила – то тихо, не хватала вещи, не пыталась сунуть нос в каждый угол, как сделала бы Энн на ее месте. Наверняка смущена, – решила про себя горничная, стараясь разговорить мисс Мэри. Даже пошутила про количество Томов в поместье, а потом… Потом случилось это. Она могла бы догадаться: просто так не оказываются в приюте. Энн считала, что бедного господина Тома бросила жена, не поведав правду о детях, а на деле… — Нет. Умерла. Ее будто окатило ледяной водой. … «Умерла». Так и билось в голове, когда на нее смотрело отражение мисс Мэри. Энн почувствовала, как каменеет, глупо приоткрыв рот. Ей надо было произнести хоть что-нибудь, но… Жестко, неотрывно с кукольного лица на нее смотрели глаза. Синева в них растворилась во мгле зрачка, затягивая, заставляя замереть, сбиться с мысли. Дети не умеют смотреть так прямо, они подвижны, беспокойны и опускают взгляд, не выдерживая взрослого. А девочка мало того, что смотрела. Так Энн самой взгляд отвести хотелось. Она сглотнула и аккуратно провела расческой по волосам… Те распадались темными лентами на плечах, и Энн старалась смотреть только на них. Но промозглое чувство давления не покидало, заставляя щеки гореть. Наконец, мисс Мэри уставилась в окно. Пряди натянулись в руках Энн, горничная едва поспела за ними. Напряжение лопнуло, точно мыльный шар — девочка, вспомнив что её заплетают, села ровно и вежливо спросила: — Ты не отсюда, Энн? Энн улыбнулась в попытке забыть мысль, что из-за личины юной мисс на нее смотрел кто-то… другой. — Нет, мисс, я из Барли, это к северу от Лидса. Сюда меня отрекомендовал дядюшка, — нервно затараторила она, — но не думайте, леди Мэри… то есть мадам Реддл не терпит кумовства. Я бы не осталась тут, работай я плохо. Энн перекинула вперед пару темных локонов и предложила завить их горячими щипцами, но мисс Мэри покачала головой. — А почему вы украдкой зовете мадам “леди”? — спросила та, сползая со стула и вдевая носок в спавшую обувь. — О, это романтичная история, — горничная присела, аккуратно подтягивая поясок на чуть великоватом платье, — Леди Мэри ж в девичестве Роузвелл — дочь барона Экстера, но замуж она вышла за сэра Томаса, сквайра, когда тот еще сквайром не был… Старые слуги говорят, мадам повелела так звать, чтоб никто не ставил супруга ниже неё. Миссис О'Коннел знает... — она одернула себя, чтоб не сболтнуть лишнего, — Знает больше, она пришла следом за мадам от Роузвеллов. Мэри наклонила голову к плечу. Она впервые показала интерес к беседе за вечер, но Энн все равно поспешно сменила тему: — Разве вам не повезло с бабушкой? — горничная расправила складки ее наряда и распрямилась, — А вы виделись с отцом в Лондоне? Молодой господин Том всегда проводит там лето!

***

Мэри покачала головой. Статная фигура мадам возникла перед глазами: к такой женщине не получалось даже в мыслях обратиться как “бабушка”. Бабушка — это седая и уютная старушка, пахнущая выпечкой и подписывающая открытки на Рождество. К миссис Реддл же хотелось обращаться не иначе, как “мадам”. Болтовня Энн немного утомила ее. Стрелки настольных часов клонились к восьми, и как не избегай, пришло время ужина. На выходе из комнаты поджидал Том. Судя по посверкивающему взгляду, было чем поделиться перед сном. Однако, переговорить им не дали: давнишний лакей вместе с горничной повели по коридорам вниз. Их сопроводили в просторную столовую с длинным столом на дюжину персон. Мэри замешкалась, бегая взглядом по ряду одинаковых стульев. Том сообразил первым, что накрыто лишь четыре прибора: одно возле миссис Реддл, одно во главе стола и два рядом, ближе к середине. — Доброго вечера, мадам, — Том почтительно склонил голову. Мэри повторила за ним. Только получив благосклонный кивок мадам, Том подошёл к столу. Для Мэри стул выдвинул лакей, и она тихо поблагодарила его. Главное место за столом пустовало недолго. Как раз в ту минуту часы на стене начали бить восемь часов — глухой, размеренный звон разошелся по столовой. Ему вторил приближающийся стук. Бом — тянулось эхо. Тук — что-то гулко стучало о пол в коридоре. Слуга распахнул дверь с полупоклоном — и в зал вошел высокий усатый старик с тростью. Твидовый костюм был подогнан точь-в-точь по фигуре; играла бликами цепочка часов, уходящая в карман пиджака. При каждом шаге набалдашник трости негромко постукивал по паркету — мерный звук, от которого спина выпрямилась сама собою. — Мэри, — произнес он. Мэри моргнула, но старик не удостоил их с Томом и взглядом. Леди Мередит же мягко кивнула мужу. Девочка вдруг заметила, как стоящий у двери лакей едва заметным движением ладони дал ей знак — мол, поднимись. Мэри поспешила привстать, и напряженный Том отстал всего на миг. На секунду цепкие, холодные глаза старика задержались на детях. Он опустился во главу стола, поставив трость рядом. Отвернулся: — Как прошла дорога? — спросил он. Конечно же, обратившись лишь к супруге. Едва слова прозвучали, как началось шевеление. Втекла вереница слуг с подносами, графинами, похожим на луковицу фарфоровым котлом — супницей. Том украдкой потянул ее за рукав. Они сели. За ужином с ними не говорили. Никто не пытался расспрашивать ни её, ни Тома — только негромкий звон приборов да ровный голос миссис Реддл, когда она обращалась к супругу. Блюда были… слишком хороши, чтобы есть спокойно. Мэри едва удерживалась, чтобы не тянуться к каждому, и старалась не звенеть приборами. Жаркое, которое таяло во рту, кремовый картофель, легкий аромат специй — она такого не пробовала никогда. И, возможно, слишком увлеклась бы, если бы не один момент: по жесту хозяина блюда меняли так быстро, что Мэри не удавалось доесть хоть что-то до конца. Краем глаза было видно, как негодует Том: пусть он сдерживался и ел нарочито медленно, но каждый раз сжимал приборы, когда слуга подходил менять тарелки. Мэри понимала, что чувствует брат. Сколько раз они давились склизкой кашей? Чувствовали кисловатый привкус плесени в бобах, черпали ложками состоящий из одной воды суп, размачивали в чае засохший хлеб? Расточительство резало, как ножом по сердцу. Когда пришла сытость, получилось отвлечься от еды и осторожно наблюдать за хозяевами дома. Вглядевшись, Мэри поняла, что сэр Томас не так уж стар: скорее около пятидесяти, а не семидесяти, как показалось вначале. Серебристая седина и пышные усы, скрывающие высохшую верхнюю губу, добавляли ему лет. Она осмелилась прислушаться к нему иначе. В груди медленно потеплело, а кончики пальцев начало покалывать: было сложно почувствовать человека, не сталкиваясь с ним взглядом. Сэр Томас, казалось, принципиально не смотрел на них. Мадам ощущалась несравнимо легче. Ее спокойная прохлада и мягкое расположение тянулось к супругу, почти скрывая его от Мэри. Может быть, она слишком долго смотрела — сэр Томас вдруг отвел взгляд от жены и встретился с ней глазами. Сухой холод обжег пальцы, точно Мэри упала ладонями в снег. Ее будто выкинуло на мороз, безветренный и суровый, не прощающий промедления и ошибки. Том предупредительно ущипнул ее под столом, и Мэри поспешила опустить глаза. Ужин вскоре завершился. Обратный путь Мэри не запомнила. Сколько бы ни была сильной, после изнуряющей дороги и напряженного ужина хотелось только упасть в кровать и закрыть глаза. Она едва заметила, как разделилась с Томом у комнат и оказалась в своей. Пережив заботу Энн, наконец осталась одна. Горничная укрыла её парой хлопковых одеял, погасила свет, и Мэри осталась в полной тишине. Она зарылась в постель, повернувшись на правый бок — привычный: в приюте именно так она засыпала, глядя на спящего Тома. Но… уснуть не удавалось. Подушка пахла чистотой и лавандой, одеяла были легкими и летними, а матрас мягкий и прохладный. Мэри не отпускало чувство, что вот-вот, и она провалится вглубь кровати... Вероятно, матрас был набит лучшим конским волосом, что можно было найти в округе — но это было до одури непривычно. Кровать была огромной. Она перевернулась на другой бок, затем вернулась обратно, ища удобное положение, и всё равно сон не приходил. Мэри ворочалась почти час, нашла мешочек с душистой лавандой под подушкой и отложила его на помпезный ночной столик. Ветер тихо шелестел в саду, легкие волны прохлады касались лица, неся запах ночной свежести, но тишина будто душила ее. Ни звука, ни шороха. В Лондоне она привыкла к нарастающему рокоту проезжающих временами машин, к дрожащим от ветра стеклам, к гулким шагам с верхнего этажа — а здесь ничего, кроме ее собственного дыхания. Она уже почти смирилась с невозможностью заснуть, когда услышала скрип двери. Полоска лунного света не достигала той части комнаты, и Мэри сжалась в одеяле, вытаращившись в темноту. Сердце застучало быстрее — кто-то вошёл. Мягкий ковер глушил шаги, и Мэри только оставалось вглядываться из под полуприкрытых век, пытаясь сойти за спящую, как ребенок. Лунный луч выхватил завитки черных волос и бледное пятно лица… Мэри бесшумно выдохнула. — Не притворяйся спящей, — шепнул знакомый голос, — ты сопишь, когда спишь. Кровать прогнулась под незначительным весом. Знакомое копошение наполнило чужую огромную спальню уютом. — А ты подхрапываешь, когда наешься, — прошептала она, делясь большой перьевой подушкой. — Не ври, — фыркнул Том, откинувшись на спину, — Я никогда не наедался. Губы Мэри сами собой растянулись в улыбку. — Не смог уснуть? — Нет. Здесь чересчур... — Незнакомо? — ..кровать мягкая, — Том поерзал спиной, и, видимо, скривился, — Эта еще хуже. Мэри рассмеялась и пихнула его плечом. Брат пихнул ее в ответ, она не осталась в обиде, и они покатились по кровати, пытаясь перебороть друг друга. Том победил, придавив ей косу, и Мэри пришлось вытаскивать ту руками из под наглеца. Они растянулись среди скомканных одеял и пытались отдышаться. Мэри почувствовала, как веки становятся тяжелыми, а моргание растягивается, словно время замедлилось. Том, вертя кончик ее косы между пальцами, тихо сопел рядом, не двигаясь, но тепло его плеча передавалось через пижаму. Моргая всё медленнее, Мэри повернулась на бок, ближе к Тому. От его волос привычно тянуло хозяйственным мылом, перебивая запах лаванды. И наконец глаза сами закрылись.

***