Часть 13

❦ Мне пришлось отойти от своих рабочих обязательств на несколько дней. Я не смогла работать как прежде, и от меня просто отстали, впервые в жизни меня оставили в покое. Он что-то сказал Олсону, и тот, к моему потрясению, легко пошёл на уступки, закрыв глаза на пугающую реальность. Видимо, решив не вникать в суть деталей и не замечать мелочей очевидного, за напускной навесной их близкой дружбы. "Ты можешь отдохнуть, скажем, недельку. Надеюсь ты следишь за "этим"... Он обвел меня взглядом: ....- За своей жизнью, потому что я этого делать не собираюсь, дорогая. Ты в порядке? Скажи мне правду, и я помогу остановиться, пока не стало слишком поздно или бессмысленно. Ты же знаешь, я смогу оборвать на корню любое дерьмо, это секундное дело - сказать "нет". Но для меня это принцип, я не собираюсь пинать ногами воздух и бегать за идиотками. И если ты, вдруг, решишь шагнуть за грань, без сигналов о помощи и опознавательных знаков, даже не пытайся искать у меня поддержки, не приходи ко мне и не бросайся в руки." Я сидела на, заваленной хламом, кровати в 505-м и смотрела на него в упор, дрожащими руками скрывая за покрывалом свежие красные пятна - бледные разводы, застывшие на белой ткани. - У меня все прекрасно, Ол, о чем ты..? Я не знала, сказал он ему или нет... Но чёртов Олсон знал, я видела это в его глазах - безнадежное разочарование. Я бессовестно лгала ему, и он искусно подыгрывал моему нелепому спектаклю, безмолвно давая мне возможность самой выбрать, как я предпочитаю себя разрушить. Он слишком хорошо знал меня для того, чтобы слепо верить моим отчаянным байкам. - В таком случае, прекрасно, Алиса. Я думаю, что наша беседа себя исчерпала. Я дергано кивнула, чувствуя, как режущая стена слез подступает к горлу, наблюдая за тем, как он безжалостно разворачивается, тихо скрываясь за дверью. Он знал. Олсон всё знал, но даже не стал пытаться, он никогда не бросал меня так открыто и прямо, без сожаления поднимая вверх руки - в жесте потери контроля над моим положением. Хлопнула дверь, он ушел. Чужая ладонь опустилась на ручку, незаметно прокручивая серебряный ключик, запирая нас изнутри. Блеснули мгновенной искрой одобрения карие глаза из угла напротив, и я вжалась в матрас, судорожно отползая к спинке кровати. - И нет небес в сиянии бесконечного, нет ада, полного оступившихся или согрешивших. Здесь и сейчас наступает день нашей вечной расплаты. Наш судный час непристойного наслаждения и запретов. Здесь и сейчас наш шанс и начало. Выбери их, прими же тот миг, ибо спасителя нет. *** Он сказал, что я могу остаться у него на время. Сказал, что позаботиться обо всем, поцеловал, запер дверь и не выпустил. И я осталась, без слез или истерики, без лишних вопросов и уточнений. Он все равно не выносил вопросы, предпочитая действовать внезапно и без разъяснений. По ночам, Мэнсон уходил. Практически с каждым заходом солнца у него находились неотложные дела на улицах города. Однако, перед этим, на стыке своего дневного заточения и ночных вылазок, он любил по долгу общаться со мной, ведя свои зеркальные бессмысленные монологи, словно разговаривая с самим собой, не ожидая особой отдачи или ответа. Он говорил: "...знаешь, мне, все же, кажется, что вампиры верно подметили когда-то эти магические свойства ночного времени, они, блять, не прогадали, Алиса. Мне не о чем общаться с "дневными людьми", порой, хочется мозги себе вынести от их грёбаной блаженной скуки. Ночью же, ты спускаешься, растворяясь в переулке, и вокруг тебя - люди с теневой стороны восприятия: шлюхи, дилеры, уроды с соседних кварталов, всякие Олсоны, утягивающие в свои лапы маленьких девочек - мрачные творцы иного мира. И эти люди мне ближе. Я не отношу себя к ним, но с ними я могу быть свободным, могу мечтать и творить. Ведь истинное вдохновение, зачастую, не выезжает из благополучия или счастливой жизни, оно произрастает из яркой боли, проходит все стадии мук и страданий, прежде чем отразится от твоих мыслей и заставить тебя чувствовать этот мир иначе. Оно заражает тебя своей идеей, убивает медленно и коварно, но ради этого я и живу, это моя любовь - мое главное "дело", ставшее причиной практически всех моих разрушенных связей и отношений. И, в конечном итоге, на меня взирает огромное количество людей, все они восхищаются или яростно ненавидят, совсем не важно, но я точно знаю - они никогда не поймут меня. Никогда не услышат. Однако, в этом и заключается вся суть - главное предназначение или цель: философ нисколько не боится показаться остальным безумным или же сумасшедшим, он боится однажды оказаться понятым, а от того - бесполезным, позорно раскрытым." Я слушала его внимательно, как ребенок завороженно внимает сюжету любимой сказки из уст отца, ловя каждое слово, каждый немой задумчивый перерыв и скользящий заискивающий взгляд. Я прекрасно знала, какого это, когда тебя никто не слышит. - Я знаю, ты точно поймёшь меня, Алиса. Тебе так мало лет, но ты выглядишь старше, и это не комплимент. Ты словно прожила тысячи жизней, прежде чем войти в последнюю. - Это всего-лишь последствия моего прошлого, я расплачиваюсь за чужие грехи. - Может тогда и за мои расплатишься, ммм? Я грустно рассмеялась, теряя равновесие и чуть ли не заваливаясь за проём железного ограждения. Он хитро улыбнулся, подбираясь ближе и крепко хватая меня за плечи, удерживая от свободного полета с пятого этажа. Мы сидели на холодном балконом полу, намеренно игнорируя существование плетеных кресел, и без зазрения совести, долбили остатки его кокаина из, содранных со стены, полиэтиленовых пакетиков. - Ваши деяния отправят меня в адскую котельную без права на апелляцию. - Ну и будем вместе там варится. Он беззвучно втянул очередную серую дорожку, канонично зажав между пальцев свёрток сто долларовой купюры, и откинул голову назад, мелко содрогаясь от обволакивающего кайфа. - Кокаин - наркотик для нижних слоев общества. Как сказал один мой знакомый: "он делает тебя менее богатым". Я обычно называю его - дурь для бедных. Люблю кокаин, мать его. - Какие ещё наркотики вы употребляете? - Противозачаточные таблетки. - он глупо засмеялся, облизывая губы: - Хватит вести свои полицейские допросы, иначе мне придется устранить свидетелей. - У вас глаза блестят, но я не могу разглядеть в них свое отражение... Это нормально? Может быть, меня больше нет, как думаете? Я надеюсь, что мы с вами спим, и я больше никогда не проснусь. Я бы хотела остаться здесь. Я никогда не встречала такого человека, как вы. Я рассеянно беру его за руку, не сразу попадая в цель, и он слабо сплетает пальцы, не позволяя мне промахнуться. - Как я смогу связаться с вами, если мы проснёмся, и у меня не получится отыскать вас? - Лучший способ связаться со мной, это встретиться в моих снах в 3 часа ночи. В голове мутным облаком, всплывают слова Руби, туманно кружась и повторяясь снова и снова: " ...Не принимай с ним... Он хороший чувак, но никогда не принимай с ним, не принимай..... Алиса, знаешь, он наркоман, и я не виню его в этом. Порой ты просто не можешь остановиться....Алиса, ты ни за что не узнаешь зло... Не принимай с ним..." Я наклоняюсь к низкому стеклянному столику, и он заботливо вручает мне свою скрученную купюру, попутно собирая рыжие волосы в хвост, аккуратно проходится сквозь пряди. Я чувствую, как дрожат его пальцы, как глухо, в бешеном наркотическом экстазе, бьётся чужое сердце о ребра. Слизистую ярко обжигает горячей россыпью "белой смерти" и я заторможено закидываю голову, позволяя наркотику впитаться и подействовать. Он что-то говорит, лениво притягивает меня к себе, смыкая руки на запястьях. Чужие слова пролетают мимо, огибая сознание и эхом опускаясь на холодный кафель, разлетаясь вместе с сухими листьями лип. Я слышу его голос, словно, в подводном отдалении, только короткими туманными обрывками. Прижимаюсь ближе, впечатываясь щекой в живот, и сползаю ниже, безрезультатно пытаясь ухватиться за конец каждой фразы. - ...или, скажем... Знаешь, что я люблю делать в последнее время? Я звоню девушке, случайной. Просто нахожу номер в газете, как делали большинство серийных убийц, набираю цифры.... "Эй приезжай, это Мэрилин Мэнсон" Они обычно не верят. Думают, что я сумасшедший или сталкер или и то, и другое. А я есть... И то, и другое. Они приходят, а у меня там в коридоре лежат рулоны целлофана. Такой целлофан на полу, в который обычно тела заворачивают. И я говорю: " Все в порядке не волнуйся. Я не собираюсь тебя убивать и закапывать на заднем дворе, у меня лопаты нет, а ещё мне лень." Мне никогда не удавалось понять до конца, иронизирует он или же вещает на полном серьёзе, подробно описывая свои пугающие фантазии или воспоминания. Я никогда не могла сказать с точностью, до какой степени он со мной честен, ведь легче было списать все страшные вещи в обыкновенную шутку, нежели принимать факт его абсолютного безумия. Я сжимаю в руках край его майки с принтом лезвия и запускаю ладони под измятую ткань, в попытке слиться с обжигающим жаром чужой кожи. - Когда-нибудь ты спросишь, кого я люблю больше: тебя или шлюх, и я отвечу "шлюх", а ты уйдешь, так и не узнав, что шлюха - это ты. Мы смотрим друг другу в глаза, замерев на пару мгновений, и оба срываемся в приступе истерического смеха. Хочется реветь. Я опускаюсь на него, и он ложится на кафель удовлетворенно растягиваясь на спине. Огибает руками мои плечи, все ещё удерживая нас обоих от возможного падения в пробел из редких железных прутьев. - Это звучит так ужасно, мне нравится. Он неожиданно останавливается, теряя прежнюю ухмылку. Спускается руками ниже, огибая ребра, и опускает горячие ладони на низ моего живота, заставляя сесть верхом. Скользит пальцами по тонкой коже, незаметно спуская трусики. - Все ещё болит...? - Мхм. Он рывком заставляет меня приподняться, медленно проводит пальцами между ног. - Я бы не прочь взять всю твою боль в свои руки и позволить ей проникнуть в трещины моей кожи, просто, чтобы иметь возможность оставить частичку тебя со мной. Голова идёт кругом, и я снова опускаюсь на его грудь, следуя за очередным дуновением, скручивающего создание, кайфа. Вжимаюсь в него, крепко хватаясь за майку, и провожу лицом по шее, вдыхая его одуряющий запах. Он пахнет ночной улицей и дождем, горьким виски, мятными леденцами, дорогой кожей своего черного пальто и осенним ветром. Я лежу на нем и чувствую, как все внутри замирает, разрывается на мелкие части. Я так безнадежно хочу его, хочу остаться. Мне бы хотелось разговаривать с ним до утра и смеяться. Я хотела сказать ему так много, хотела вести с ним бесцельные беседы на немецком, рассматривая его глупую растерянную улыбку. - Хочешь поцеловаться? Я на вкус как глубокая эмоциональная травма. - Я хочу, чтобы вы поцеловали меня так, как целуете всех своих девочек. Мэнсон сделал мне больно, так, как никто никогда не делал - именно так, как мне было необходимо. Он, по злой игре обстоятельств, стал моим первым мужчиной - с ним я получила свое первое, разрывающее сознание, удовольствие, знакомое мне лишь в теории. Мэнсон вернул меня в реальность, заставил почувствовать жизнь иначе, встряхнул и неожиданно толкнул в спину, возможно, излишне грубо и прямолинейно, но вполне действенно. Он вдохнул в меня надежду, отобрав пульт управления от моей личной реальности, и настроил его так, как ему нравится, по своему. И я так ужасно крепко привязалась к нему, я никогда не ощущала другого человека так ясно, так открыто и честно, без скребущего отвращения или животного страха. Я, наверное, даже любила его, не могу сказать точно... Я ведь никогда не любила никого по-настоящему, всю жизнь играя одну и ту же дешёвую роль. - Я никогда не чувствовала этого раньше. Знаете, я все ещё потеряна, но, мне кажется, я больше не хочу чтобы меня искали. Я приближаюсь к чужому лицу, неподвижно смотря в темные, сверкающие искрами ночных фонарей, провалы. - Вы же видите это? Ветер пробирается сквозь балконное ограждение, огибая перила, и ловко проникает под одежду, скользя холодными языками по щекам и шее. Я вжимаюсь в него, мелко содрогаясь от ночных заморозков, и он укутывает нас в подолы своего пальто, накрывая меня практически с головой. - Никто никогда не увидит то, что видишь ты, даже если они тоже это видят. - Не врите, я знаю, вы тоже видите это. Я поднимаюсь, слабо сжимаю его ладони, вплетаясь в чужие пальцы, и опускаю взгляд ниже. Пробегаюсь по чернильным узорам на коже и случайно натыкаюсь на небольшую надпись у внутренней стороны правого запястья: "Etc." Неуверенно оборачиваю чужую руку, внимательно рассматривая ровный ряд букв. - Что это значит? - Я недавно увидел в новостях по телеку одну мимолетную сводку о смертях, изнасилованиях, убийствах, не помню контекста... но они верхами пробежалась по этому и добавили в конце: "и так далее"- "Etc.", словно отмахиваясь от подробностей, что невероятно шокировало и рассмешило меня. Такие ужасные, в корне неправильные, вещи вдруг стали допустимо мирскими. Они отнесли всех тех, зверски убитых, людей, о которых не успели сообщить, к "и так далее". Так что, теперь у меня есть татуировка "Etc." на моем запястье. И если я, вдруг, решу вскрыть себе вены, то придется резать через эту татуировку, что трижды иронически, тебе так не кажется? * Я осоловело оглядываю его руки, и перед глазами красочными наркотическими видениями расплываются глубокие полоски шрамов, рассекающие чужие запястья на месте бледных надписей. Кровь яркими струйками стекает по пальцам, грязным пятном расплываясь на холодном паркете. В глазах мгновенно темнеет. - Ну подожди же, Алиса, не уходи так рано, мы же ещё не закончили, гребаное дерьмо. Скажи, ты бы скучала если бы я.... - Я знаю, что буду ужасно скучать по вам, если закрою глаза. Спасительный мрак, как всегда, приходил ко мне без стука. ❦ - Мне нужно кое-что показать тебе... Я лежала на его кровати, прямо в кедах забравшись на, смятое в кучу после наших ночных "разговоров", одеяло, и рассматривала его кассеты. Крутила разноцветные пластмасски в руках, перебирая и методично выуживая одну за одной, копаясь в небольших угловатых кучках, небрежно разбросанных по всему одеялу. У него, на самом деле, была невероятно огромная коллекция, хаотично растасканная по всем апартаментам и, в большинстве своем, скрытая под грудой остального хлама. Я ещё давно заметила - он каждый раз, невзначай, вытягивает плоские разноцветные коробочки из-под матраса, из маленьких декоративных шкафчиков, хранящих в себе вещи, о которых не стоит говорить в слух. Притаскивает их с балкона и незаметно выуживает из под, пылящихся на полу, вещей. Кассеты были абсолютно повсюду, превращая комнату в подобие, ограбленного в спешке, музыкального магазина. Так что, время от времени, он любил сменить музыкальный антураж своей обители. Мэнсон, как всегда, медитировал на полу, спиной ко мне, сосредоточенно уткнувшись носом в свой маленький прибор звукозаписи, который он бесконечно таскал за собой. Он, на самом деле, частенько записывал именно лёжа на полу, по каким то, понятным исключительно ему, причинам, предпочитая методику прямого контакта ладоней с холодным паркетом, когда дело доходило до рисования или же звукозаписи. Обычно, он рисовал стоя на коленях, объясняя это тем, что так ему удается сохранять духовный контроль и баланс между акварелью и своим сознанием. А под потолком, над его головой, к лопасти вентилятора была прикреплена небольшая панорамная камера, на которую, время от времени, он записывал свои спонтанные полуночные художества, работу и прочую "половую" деятельность. Огромные беспроводные наушники, скрывающие за собой половину чёрной взъерошенной макушки, были натянуты не до конца, позволяя ему, не оборачиваясь, следить за моей вознёй. Он, хоть и не подавал особого виду - всё происходящее держал под чутким контролем, ловя краем уха каждый мой шорох. Мэнсон лежал "так" достаточно продолжительное время, старательно делая вид, что меня в этой комнате не существует и, с исключительной вовлечённостью, копаясь в своем приборе, изредка и весьма неразборчиво размышляя вслух себе под нос. - ...я бы хотел, чтобы ты послушала. Я покосилась в его сторону и тихо соскользнула с края кровати, оставив на время свою сортировку антикварных кассет, которые он, благодушно, собрал из всех углов номера и свалил в кучу на одеяло по моей просьбе. С любопытством уселась напротив него, поджимая ноги, и он неуверенно стянул наушники, целенаправленно вкладывая их в мои руки. Поднялся, неуклюже опираясь о ладони, и уселся со мной лицом к лицу. Бессознательно отзеркалил мою позу, ощутимо медля и не решаясь продолжить. - Когда ты слышишь песню, ты необратимо связываешь её с определенной частью своей жизни, чувствуешь, как она вплетается в течение времени, создавая свою реальность, меняя ход событий. И это самое интересное и невероятное в создании музыки - связь наших ощущений, слепая преданность мгновению. И, когда кто-то подходит ко мне, говоря, что потерял девственность под одну из моих песен, и, если это парень, то я всегда спрашиваю: "Сильно ли было больно, когда тебя трахали в задницу?". Это моя маленькая шутка, которая каждый раз работает как в первый. Так что... Я полагаю, очень важно - писать что-то, что люди по-настоящему запомнят, ведь музыка - это саундтрек к твоей жизни. Это и есть жизнь. Он помог мне надеть их, попутно подкручивая звуковые динамики по бокам. Нажал алую кнопку запуска на своем маленьком приборе и улыбнулся в ответ, как то грустно и растерянно, слегка опуская уголки губ. Тут же, смущённо отвернулся, словно стыдясь своих, пробившихся через завесу образа, эмоций. - Закрой глаза. Звук мягко обволакивал со всех сторон, смешиваясь с его тихим электронным голосом и знакомой, сквозящей, пустотой, мерно разрастающейся где-то внутри. Я мгновенно поняла сказанное, читая слова по чужим губам, и послушно прикрыла веки, следуя его указанию. "I'll swallow up all of you like A big bottle of big, big pills You're the one that I should never take But I can't sleep until I devour you I can't sleep until I devour you..." Это, видимо, было что-то новое. Я никогда раньше не слышала этого звучания, хоть и успела уже бессовестно подслушать и невольно выучить практически все его новые идеи и наброски, ещё сидя в 504-м, с ухом у стенки. Я всё никак не могла вспомнить эту мелодию, как бы сильно не старалась. "...You're not crying, this is blood all over me And I'll love you If you let me And I'll love you If you won't make me stop..." Холодные лучи утреннего солнца ползли по лицу, мелькая рыжими бликами под закрытыми веками. Я не знала куда себя деть, мои руки мелко дрожали. Чем дольше она продолжалась, тем сильнее накрывало осознание - она про меня. Каждое слово хранило в себе больное, но такое ужасно красочное, невероятно чёткое, воспоминание, медленно связывающее части разрушенного сознания воедино. Знакомый голос пульсировал в висках, проникая в голову, менялся, исчезал... И вот, я уже слышала собственные мысли и слова, неозвученные чувства, каждый немой вопрос - я необратимо слышала в нём себя. Я запоздало открыла веки, щурясь и неподвижно врезаясь в чужие мрачные провалы, практически не моргая и не двигаясь. Он снова изменился, скинув прежний защитный облик, оставив за спиной свою дежурную маску напускного покоя, или же это я - взглянула на него иначе. Я никогда ранее не замечала в его взгляде такого абсолютного, честного и неприкрытого, доверия, а он никогда не позволял себе раскрыться до конца, пытаясь сохранить контроль. Композиция оборвалась рано, слишком внезапно и топорно, будучи, явно, ещё не доведённой до своего логического заключения. В ней чего-то не хватало, словно, ключевой кусок был утерян или же сознательно изъят самим автором... Мне казалось, что он намеренно не завершил историю, оставив концовку открытой, он словно ждал чего-то, все это время оставаясь в поисках, утерянного случайно, фрагмента. - Теперь, скажи мне правду. Ответь - что скрыто в твоих мыслях? Я улыбнулась, хитро сверкая глазами на солнце: - Моя боль не стыдиться повторяться. ** Он резко замер, опираясь на ладони по обе стороны от меня. Неверяще пробежался глазами по моему лицу в бесцельных поисках возможной ошибки. Поспешно раскрыл небольшой черный блокнот, судорожно шурша жёлтыми слипшимися страницами, скрывающими между собой беглые надписи и неразборчивые рисунки. Без лишних сомнений, отрывисто вписал что-то в самом конце, сжимая тупой огрызок от карандаша в дрожащих пальцах. - Я знал, что ты поможешь мне, Алиса. Ты закончила ее, ты всё поняла... Он протянул руку, опуская теплую ладонь на мою щеку, и наклонился ближе. Провел большим пальцем по нижней губе, размазывая алую помаду и прижался поверхностным горячим поцелуем к уголку рта, секундно прикрывая покрасневшие веки. Мы не спали нормально уже вторую ночь подряд, смотря откровенно странные фильмы, безумно целуясь на балконе, слушая его старую музыку на дисках и уничтожая последние запасы кокаина, время от времени впадая в короткую отключку. Он, казалось, вообще никак не реагировал на подобное насилие над собственным организмом, так что... Из положительных аспектов нашего курорта по самоуничтожению можно выделить то, что у Мэнсона никогда не бывало похмелья сутра, потому что он просто не ложился спать... Мои глаза безбожно горели. Казалось, стоило только закрыть их, и я в миг провалюсь глубже. Он слабо сжал мои руки, в очередной раз безжалостно возвращая в реальность, не позволяя растерять последние кусочки сознания так просто. И я сонно придвинулась ближе, рассеянно вжалась в его живот, запуская холодные ладони под кофту, сливаясь с его бешеным, обволакивающим, жаром. - Мне так плохо. - Прости меня, Алиса. ❦ "...My pain is not ashamed to repeat itself ** My pain is not ashamed to repeat itself I can't sleep until I devour you I can't sleep until I devour you And I'll love you If you let me And I'll love you If you won't make me stop." ❦