Лучший из остальных

— Бабы. Моблит вздрагивает от неожиданности. Куртки он предусмотрительно не надевает, но что толку — не было такого, чтобы по мозолям, примятой одежде и глазам в нем не угадали разведчика и не оставили в покое. Моблит не против: пустые пьяные разговоры хорошо слушать, но не участвовать в них. Ему нравится, что людей вокруг много, — здесь он точно подглядывает за тем, как живет хмельной Трост, какими печалями делится, — и при этом остается маленьким, неприметным чудаком из никчемного разведотряда. Но вот садится рядом живая душа с кружкой бормотухи, такой же огромной, как у Моблита. Разговорчивая эта душа обернута в юное тело: движения его предельно неловки, как у человека, которому больше не надо. Наверное, Моблит и сам выглядит не лучше. Но соображает ясно, как стеклышко. Практика. — Все зло от них, а? «Вовсе нет», — хочет сказать Моблит, но молчит. — Ты им все. А они… Моблит молчит, хотя ему становится любопытно. — А она… Тело вздыхает. Столько родственной тоски Моблит слышит в этом вздохе, что мгновенно прикипает к внезапному собутыльнику. Взмахивает рукой, чтобы им налили еще. Тело вздыхает снова — с благодарностью. — Какая она, твоя? «Она не моя», — должен бы сказать Моблит, но это слишком глубоко для этого вечера, места и собеседника. — А моя другого любит, — жалуется незнакомец. — Такого, знаешь, типа из гарнизона. Ни кожи, ни рожи. Моблит сочувственно поднимает бровь. Вероятно, там и кожа, и рожа, в таких откровениях нельзя верить на слово. Мальчишка гражданский и совсем зеленый. Должно быть, фермер какой-нибудь. Моблит чувствует его боль. Моблит знает. Где уж мне, вот что тот думает на самом деле, пусть и хорохорится. — Был бы разведчик, может, сожрали бы, — в сердцах выбалтывает страдалец свое сокровенное желание. Мозг Моблита залит достаточно, чтобы полезли всякие чувства. Они до ублюдочности отвратительны. И Моблит топит их в новой кружке.   Он доплетается до штаба к ночи. Картина привычная: два окна светят ему еще издалека, напоминая. Одно из них принадлежит командору. Оно гаснет, когда Моблит еще не доходит до порога, но в воспаленной голове, не способной до утра мыслить ясно, оно продолжает гореть, выжигая все человеческое и доброе. Ко второму он стремится, как дурной мотылек, презирая себя за это. — Ты чудовищно пьян, — хмыкает Ханджи, когда он распахивает дверь ее комнаты, и отворачивается к своим записям. То, что она спит отдельно, — исключение, на которое приходится пойти командору, чтобы избежать смертоубийства. Мало кому по душе спать при свете лампы, скрежете пера и беспокойном пыхтении товарища, добровольно разменявшего сон на книги; вот Ханджи и делит с офицерами незаслуженное право. То, что она спит отдельно, — привилегия и для Моблита. Он смотрит на ее спину и шею — такую умилительно тонкую по сравнению с теми, в которые привычно вонзается клинок. На ее плечо, вздрагивающее от движения пера по бумаге. Она совершенство. Он чудовищно пьян — и все равно чудовищно ее хочет. Она травит ему жизнь и душу, но он не перестает хотеть. Она любит Шадиса. Чего там — она ухитряется даже спать с тем, отводя глаза в сторону, когда Моблит сверху целует ее лицо. Это ее нелюбовь он запивает в кабаках, открывая все новые и новые. Их дюжины, а может, и сотни в Тросте, и ни в одном он не задерживается дольше двух раз, чтобы не примелькаться, — невидимка, скользящий по городу мерзкий жмурик. Он пьет, и ему становится легче: залив глаза, он может мысленно сказать «да идите вы оба лесом!». Шадис. Ханджи. Моблит, пьющий в кабаке, дает им добро трахаться хоть в одной постели. Хоть и не в одном ее воображении. Но вот так, когда видит ее, — не дает. Не может. Он делает три шага вперед и смыкает руки на ее шее. Ханджи вскрикивает. — Холодный какой! Предупреждать надо! Она не ждет от него подвоха. Безобидный, безопасный, покорный Моблит. Он смотрит на желтый воротничок, пожирая и посмеиваясь: она думает, что знает его как облупленного. Он — ее маленькое раздетое яичко. Как бы не так. Должно быть, Ханджи чувствует что-то неладное. Она поднимает голову. Моблит улыбается от уха до уха. — Ты что? — Ничего. Моблит рывком тянет с себя рубашку. Что-то мелкое отстреливает в сторону и скачет по полу. — Ты же в хлам, — снисходительно замечает Ханджи, следя за пуговицей. — Ничего. — Не встанет. Ханджи смеется, но Моблит с сучьим удовлетворением слышит в ее голосе что-то похожее на замешательство. — Посмотрим. Ханджи меняется в лице. — Не рассчитывай, — твердо говорит она. — Не высунешь вовремя — мне такие проблемы не нужны. — Мне тоже. Моблит тянет Ханджи со стула, чувствуя, как ее тело спешит встать самостоятельно, только бы не давать ему распоряжаться. Это заводит еще сильнее, и он пальцами сминает шов, сводящий две брючины в одном месте. Ханджи хватает ртом воздух. Моблит не без радости чувствует, как Ханджи ошибается. У него встает. В нем слишком много злости, а эта сволочь подстрекает не хуже нежности. Моблит благодарит ее за помощь и велит отойти в сторону. Он не злой человек. Он слишком пьян, чтобы думать, но сознание хватает сигналы, позволяющие продолжать. Ханджи не отталкивает его: ей будто бы любопытно. Должно быть, она изучает неожиданного нового Моблита. Сейчас-то она, пожалуй, не представляет Шадиса на его месте. Моблит стаскивает с нее брюки и входит — сначала пальцами, проверяя, и, не разводя предисловий, ожившим членом. Он все-таки не в лучшей форме, но ему хватит, а кончит ли Ханджи, Моблиту сейчас безразлично. От ее удивления он твердеет. Если бы ему было не плевать, он пристыдил бы себя за то, как скоро доводит себя до конца. Он спешно покидает ее, порча ей рубашку, и отклоняется к изголовью кровати — отдышаться. Ханджи, не сводя с него озадаченных глаз, пальцами продолжает то, что он должен был, но не торопится сделать; он тоже смотрит на нее, не моргая, пока она тихо, совершенно неразличимо кончает — так, будто он и не нужен ей для этого. Стыд приходит очень скоро. Ханджи смотрит в стену — как в тот, самый первый, бесконечно далекий раз, когда она сама приходит к нему решительно и сердито; утром их ждет мир за стенами и, может быть, смерть. Ханджи выбирает Моблита, чтобы не умереть ребенком. Ханджи выбирает Моблита, потому что Моблит лучший из остальных. А когда все кончается, Моблит видит, что глаза у нее на мокром месте. И хотя она думает, что Моблит не понимает ее печали, он знает. Ему никогда не выиграть в этой игре.