Часть 1

      Весна расцветает. Распускается почками на деревьях, скользит по всем поверхностям светлеющими солнечными лучами и неизменно дарит надежду на то, что впереди неизменно ждёт что-то счастливое, цветущее так же ласково и нежно, как распускающиеся бутоны. И сердце в груди от этих чувств мечется в сладостном предвкушении.       Всё вокруг оживает.       Расцветают и гелиотропы, — маленькими пятнышками ярких цветочных бутонов бегут по сетке вен, оплетая предплечья. Зрелище практически завораживающее, если бы его не пришлось наблюдать в отражении. Смотреть на себя не через зеркало было странно и практически страшно.       Поэтому Чанбин, выждав ещё одну несчитываемую секунду, раздосадованно поджимает губы и одёргивает рукав водолазки практически рывком.       И как так могло выйти? Как он позволил себе это допустить? Где искать выход?       Ответ лежал на поверхности и пробивался наружу так же жадно, как и маленькие лепестки, настырно рвущиеся на свободу сквозь крохотные поры. На одно неуловимое мгновение ему даже показалось, что чуть выше запястья, теперь надёжно спрятанного от чужих глаз рукавом, нежные лепестки начинали вызывать раздражение. Резким движением другой руки Чанбин деранул по ткани ногтями, надеясь унять зуд.       Не вышло. Ничего больше не выйдет. Он обречён.       Разве найдётся хоть кто-то, кто сможет его полюбить? Кто-то, кто пожелает спасти? Кто захочет быть рядом не из милосердного порыва облегчить участь уже обречённого, а от искреннего порыва узнать самого Чанбина?       Бред и безумие. Такое же, как крохотные бутоны гелиотропа, переплетающиеся с его венами.       Одна только мысль об этом была невносима, — Чанбин нашёл в себе мужество лишь на то, чтобы зажмуриться и попытаться вдохнуть полной грудью. Его старый школьный друг тоже оказался болен Ханахаки, давясь лепестками роз около пяти лет назад. Кажется, он тогда даже завещание написал, потому что был настроен на всё самое худшее. А потом в один момент, — нашёл своего человека.       Если Чанбину не изменяет память, то в очередном приступе кашля он пролил кофе на незнакомую девушку, долго извинялся, а она оставила ему свой номер и потом… В одно морозное утро Чон Уён просто позвонил ему и сказал, что смог исцелиться благодаря её любви.       Вот только сказать «исцелиться любовью» было намного проще, чем сделать это, — Чанбин никогда не считал, что любовь должна быть по принуждению. Ведь это чувство совершенно особенное, полное трепета и той потаённой нежности, о наличии которой даже не подозреваешь в глубине своего сердца. А она есть. Дожидается определённого момента, чтобы вырваться наружу и обескуражить всем спектром чувств, которые, оказывется, может испытывать один человек.       Но Чанбин лишь вздыхает, качая головой. Какая к нему может быть любовь? У кого? — Глупости какие, — бормочет мужчина, поднимаясь на ноги. Несмотря на соцветие под рукавом водолазки и пробивающиеся по узору вен яркие лепестки, которые становились заметны, если приглядеться, нужно было работать.       Даже если ему остались месяцы, дни, часы, — Чанбин не мог позволить себе впасть в уныние. Бутоны появились только сегодня, и пусть у него не было никакой надежды на то, что они пропадут, да и операцию, подчистую лишавшую всех эмоций, как вариант спасения он не рассматривал… Думать о худшем всё равно не хотелось.       А эта мысль навязчиво засела в мозгу червоточиной, пустила корни подобно крошечным гелиотропам, что с каждой секундой, с каждым неуловимым мгновением всё больше становились неотъемлемой частью Со Чанбина. — Доброе утро, Чанбин-оппа! — Мужчина вздрагиват от знакомого голоса, только сейчас понимая, что тревожные мысли затянули его в свою пучину настолько сильно, что он и не заметил, как вышел из квартиры и оказался на улице. Отвратительно. Неужели проклятые цветы теперь будет отравлять не только его тело, но и сознание?       Он зажмурился на мгновение, надеясь, что это сможет помочь, а когда распахнул глаза, то встретился с проницательным шоколадом под пушистыми ресницами.       Чхве Ранюм, молодая девушка из дома напротив, смотрела внимательно, слегка наклонив голову. Чанбин стыдливо опустил взгляд себе под ноги, — настолько резко, что это поставило его в ещё более глупое положение перед девушкой. Но Чхве Ранюм жадно вглядывалась в него ещё несколько секунд, осматривала так, словно действительно что-то заметила.       Чанбин вдруг понял, что замер каменным изваянием: ни пошевелиться, ни поднять взгляд. Позорное липкое оцепенение отказывалось покидать тело, наливая его свинцом, а маленькие цветки в рукаве начали зудеть ещё сильнее. Судя по ощущениям, сквозь кожу пробилось ещё несколько бутонов. Мысленно он прикинул, как скоро такими темпами превратится в ходячую клумбу, и результаты порадовали не так уж и сильно.       Может, стоит позвонить Уёну? Но разве это что-то даст?       По крупицам собрав остатки не оплетённого цветочными корнями мужества, Чанбин поднял взгляд. И всей его выдержки хватило только на это, потому что он чувствовал, как бутоны расползаются по венам, пробиваются сквозь кожу, безжалостно разрезая её нежными лепестками. Удивительно, что кровь не струилась по его пальцам и не залила весь порог. Мужчина сдавленно выдохнул сквозь зубы, надеясь, что девушка этого не заметит.       А Чхве Ранюм продолжает смотреть. Словно выглядит даже немного обеспокоенной, но Чанбин тут же одёргивает себя, — с таким остервенением, что от такой резкой смены мыслей могла бы закружиться голова. Вот только всё, что волновало его в данный момент, — зуд в руке. Это неприятное ощущение ползло от запястья вверх по всему предплечью, не позволяя думать больше ни о чём. — Здравствуй.       На одну короткую, проскочившую световым мгновением секунду ему кажется, что Ранюм хотела сказать что-то ещё. Она хлопает глазами, ненадолго скрыв волнение под пушистыми ресницами, оправляет тёмные волосы. А потом прочищает горло, отвернувшись, и больше не поднимает взгляд. — Нам же в одну сторону, да? — От чего-то резко почувствовав неловкость в болезненной паузе, Чанбин старается завести диалог, хотя этот риторический вопрос, кажется, всё только усугубляет. Ранюм кивает, наблюдая за тем, как мужчина подходит ближе и начинает идти по левую руку от неё.       Молчание между ними практически душит, — Чанбин думает о том, что именно так и ощущаются лепестки в лёгких.       Хочется как можно скорее, как можно яростнее проглотить вставший в горле ком, заговорить хотя бы о чём-то, но как назло становится только хуже. Ещё холодное, но уже весеннее солнце не согревает, а только слепит глаза. Путается в карей радужке Чхве Ранюм, заставляя её глаза отливать янтарём.       И Чанбин вдруг ловит себя на том, что смотрит. Откровенно пялится, пока полностью завладевающие сознанием неприятные ощущения в запястье отходят на второй план. Кажется, нужная мысль наконец-то появляется на переферии сознания, и мужчине даже почти удаётся ухватиться за самый её край как раз в тот момент, когда Чхве Ранюм снова прокашливается, — слегка болезненно, почти на грани простуды, — и поднимает на него взгляд. — Оппа, а что бы ты делал, если бы узнал, что это твой последний день на Земле? — Она спрашивает практически робко. Так нерешительно, что Со Чанбин практически спотыкается, едва ли не сбитый этим вопросом с ног.       С чего вдруг Чхве Ранюм, — его соседка из дома напротив, девушка, которую он знает уже много лет, и которая светит едва ли не ярче этого весеннего солнца, от которого зацветает всё вокруг, — задаёт такие вопросы? Почему она, беззаботная, искрящееся всем самым светлым на этом свете чудо, заботится о таких вещах?       Чанбин старается поймать её взгляд, надеется прочитать что-то в глазах, пока у них есть ещё немного времени, чтобы дойти до привычной остановки, а там разойтись в разные стороны. Но девушка, будто нарочно, смотрит только вперёд. С такой уверенностью и решимостью, словно и не спрашивала ничего.       Но более чем очевидно: ответа на свой вопрос она ждёт с таким трепетом, что даже с расстояния нескольких шагов слышно, как под слоями одежды и рёбрами стучит её сердце. — Не знаю, — честно отвечает Чанбин, надеясь, что хотя бы искренность позволит ему поймать чужой взгляд, — наверное, действовал бы так, как чувствую. Как велит сердце.       Чхве Ранюм кивает и издаёт какой-то странный звук, похожий на приглушённый свист в лёгких. Чанбин не придаёт этому особенного значения, лишь осторожно поправляет рукав водолазки, чувствуя очередную вспышку зуда.       Пытка. Самое настоящее проклятие. — А к чему такая философия? — Всё-таки интересуется мужчина, не в силах выдерживать молчание. Девушка реагирует не сразу и ему даже приходится слегка толкнуть её плечом, чтобы привлечь к себе внимание.       Она вздрагивает так, словно только теперь возвращается из глубин своих мыслей. Кажется, совсем недавно у входной двери Чанбин вёл себя точно также. — Да так, — тут де беззаботно отмахивается Ранюм, — просто на ум пришло.       И улыбается. Тепло и солнечно, так, что на её щеках вдруг улыбаются в ответ маленькие ямочки. Чанбин беззлобно щёлкает её по носу и довольно хихикает, понимая, что хотя бы ненадолго, хотя бы чуть-чуть смог её развеселить.       Но цветы, крошечные яркие бутоны, режущей болью настойчиво прорываются наружу и это резкое чувство почти лишает остальных мыслей. Это происходит резко и неожиданно, практически в одно мучительное мгновение. А Чанбин только сжимает зубы, надеясь, что соседка ничего не заметила.       Незачем ей знать о зацветающем бутоне у него под рукавом.       Хотя вопрос о последнем дне жизни вдруг кажется как никогда к месту. ***       Весь день Чанбин не мог найти себе места. Метался из угла в угол, постоянно отвлекался и не мог прекратить думать о крохотных гелиотропах на своей коже, под ней, — в хирургическом переплетении вен, что теперь наверняка больше были похожи на спутанный клубок тонких ветвистых корней.       Такой же спутанный, как и его мысли.       С каждой секундой, когда очередной цветок пробивался на волю, Чанбину казалось, что с него срезали кожу. Медленно, мучительно и так болезненно, что практически темнело в глазах.       И вместе с нескончаемым, подсвеченным кроваво-алым и выложенным лепестками гелиотропа «больно-больно-больно» под веками, на подкорку сознания начала пробиваться ещё одна мысль:       Нужно полюбить.       Кого угодно и как угодно, всеми силами разбудить под собственными рёбрами это чувство, лишь бы адская пытка прекратилась. И Со Чанбин снова кривил губы в болезненной улыбке, потому что не понимал, как его можно любить в ответ. За что? Почему? Что ему нужно для этого сделать? Как заставить полюбить себя?       Голова гудела. День был нескончаемым и больше похожим на шестой круг. Больше всего на свете Чанбину хотелось, чтобы всё это скорее закончилось, поэтому, спешно возвращаясь домой и судорожно одёргивая рукав водолазки, он даже не заметил, что Чхве Ранюм не ждала его на остановке, чтобы дойти вместе, как было всегда.       Что её вообще нигде не было.       Со Чанбин заметил лишь зудящую боль и скопище расцветающих на запястье и вверх по предплечью гематомами тёмно-фиолетовых цветов, которые начали обратный отсчёт его жизни сегодня ровно в восемь утра.       Закрыв за собой входную дверь, мужчина устало усаживается прямо на пол коридора и прикрывает глаза. Он понятия не имеет, сколько ещё это продлится, как долго цветы будут покрывать его руки и сколько вообще при таком раскладе ему осталось. Чанбин ничего не знает и не понимает, где искать выход, но почему-то вдруг достаёт из кармана мобильный и открывает поисковую строку.       Хочется узнать хотя бы значение того, что пустило по его венам корни. Вот только, стоит ему лишь увидеть ответ, как губы невольно поджимаются.       Преданность и вечная любовь, — неужели это были чувства, на которые способен он сам? Неужели его любовь такая?       По голове словно стучат отбойным молоком. Сверлят, надеясь добраться до самой сердцевины и выпотрошить мозг. Рука снова начинает зудеть, — теперь под самым локтем. Чанбин не хочет туда смотреть.       Не хочет видеть, как его преданность расцветает на коже.       Утренний вопрос Чхве Ранюм снова всплывает в памяти и заставляет губы в очередной раз болезненно поломаться, — опуститься полумесяцем вниз, как у него это обычно бывает при улыбке. Вот только ямочка на щеке не начинает играть, а в глазах только неистовая тревога.       В вопросе про последний день на Земле нет ни слова о хорошем. Да и вообще, разве человек, у которого всё хорошо, разве кто-то такой счастливый и солнечный, такой тёплый, как Чхве Ранюм с её шоколадными глазами и пушистыми ресницами, будет задавать такие вопросы?       Только теперь затуманенное сознание вспышкой осознаёт, что последний раз девушку он видел утром. А сейчас, вернувшись домой, даже не поинтересовался у старой подруги, куда она пропала и почему вечером её привычно не было на остановке.       Чанбин чувствует себя гадко. Липко и неприятно от того, что позабыл о близком человеке, полностью погрязнув в своих ощущениях и мыслях.       Рука снова напомнила о себе, словно подтверждая его слова. ***       Чхве Ранюм не отвечала ни на звонки, ни на сообщения ровно неделю. Пропала, словно её и не было вовсе, растворилась в миллиарде незнакомых людей и чужих лиц.       И уже через два дня мужчина понял, что не может найти себе места. Он потерянно метался, путаясь в собственном сознании и первые дни даже не понимая, почему так волнуется о соседке.       Но ведь Ранюм всегда была рядом, а теперь её внезапное исчезновение казалось неправильным. А вдруг с ней что-то случилось? Да и разве можно было хотя бы час прожить без исходящего от неё тепла?       Чанбин считал, что как хороший и близкий друг, как человек, который девушке невероятно предан, он не может не попытаться узнать, что произошло, найти её. Но она словно провалилась сквозь землю.       И от этого сердце дрожало под рёбрами, заставляя гонять кровь по остаткам вен, не проросших корнями. Заставляя засыпать и просыпаться с мыслями о Чхве Ранюм и надеяться, что она действительно в порядке.       За эту неделю знакомое имя почти перемешалось со словом «боль» по своей частоте и силе. Он волновался, беспокоился, переживал. Перестать думать о девушке просто не получалось.       Чанбин погряз в мыслях о ней настолько, что почти позабыл о букете гелиотропов, даже не смотрел на руку, пряча под рукавом, — вспоминал лишь тогда, когда кожу снова разрезал очередной появляющийся бутон.       И всё снова переворачивается с ног на голову, когда проходит неделя. Потому что Чанбин закрывает за собой дверь, привычно подавляя желание разодрать руку в кровь, как в одно мгновение замирает на месте.       Чхве Ранюм стоит перед ним, как ни в чём не бывало, хлопает пушистыми ресницами, на мгновение пряча разлитый шоколад радужки, и… молчит. Даже не улыбается, когда он ловит её взгляд.       Просто не верится, что он правда её видит. Смотрит-смотрит-смотрит и чувствует, как трепещущее сердце вдруг подскакивает под самое горло. Запястье пронзает зудящей болью, — Чанбину вдруг кажется, что по ладони к пальцам начинает течь кровь.       А Чхве Ранюм молчит. И тёплый, такой любимый и нужный шоколад глаз теперь больше похож на остывший чёрный кофе. Чанбин чувствует холодный мороз по коже. — Где ты была? — срывается с губ прежде, чем он успевает прочистить горло, чтобы оно не вздумало сипеть сдерживаемой всё это время тревогой. Интуитивно приближается на несколько шагов, но тут же благоразумно останавливает себя, когда понимает, что девушка не двигается.       Практически не реагирует ни на его движения, ни на голос. Только осматривает с ног до головы и прибивает к месту равнодушием взгляда. — А это имеет значение? — Её голос оказывается неожиданно безжизненным. Металлическим, будто у робота, и напрочь лишённым каких-либо эмоций.       Чанбин чувствует, как спирает дыхание. Поджимает губы и больше всего на свете не хочет верить, что действительно произошло то, о чём он сейчас подумал. — Я волновался, — стараясь игнорировать пылающее от боли и зуда запястье, мужчина снова делает небольшой шаг вперёд. Но, как он и думал, Ранюм с места не двигается, — места себе всю неделю не находил.       В остывшем кофе взгляда не появляется удивления или даже разочарования от такого очевидного признания. Ничего. Лишь механический шаг ему навстречу и протянутый на раскрытой ладони цветок герани.       Чанбин чувствует, как вместе с примесью остальных чувств, к горлу подкатывает злость. И уже даже не замечает, как кровь капает к его ногам, не чувствует, что цветы с неистовым остервенением изнутри оплетают вены второго запястья.       А Чхве Ранюм на удивление видит всё. — Это выход, — уверенно говорит она, хотя мужчина не уверен, что в её голосе теперь может проскочить хотя бы что-то помимо тошнотворной механики.       Он не считал, что операция по извлечению цветов может стать решением. А теперь самый светлый, самый тёплой человек в его жизни стоит в нескольких шагах перед ним безжизненным роботом. Чанбин чувствует, как у него отрубает последнюю выдержку. Как нажимается спусковой крючок.       И возвращается к себе, закрывая дверь прямо перед никак не отреагировавшей на это девушкой.       Только теперь, оставшись наедине с собой, он наконец-то чувствует. Боль, отчаяние, разочарование и злость обрушиваются на него неудержимой волной, заставляя ноги подкоситься. Чанбин сползает на пол, зарываясь пальцами в волосы.       Уже совершенно не важно, что Чхве Ранюм могла бы стать его спасением, — значение имеет лишь то, что он не смог спасти её.       Как она могла оказаться такой эгоисткой и даже не допустить мысли о том, что совсем рядом есть человек, который её любит? Что он её любит?       Цветочный аромат с лёгким оттенком пряной гвоздики вызывает приступ тошноты. Рывком, на грани потерянной, иступлённой истерики, мужчина задирает рукав ставшей на эту неделю почти родной водолазки, намереваясь вырвать эти чёртовы цветы с корнем.       Собственноручно, залив весь коридор кровью, лишить свои вены каждого стебелька, и плевать, что будет. Но замирает.       Снова чувствуя мороз по коже, внимательнее всматривается в несколько отличающихся от других бутонов. И понимает, что они завяли.