Не его дело

Мэгуми не знал, как очутился здесь. Честно, не знал. Может, дело было в «Безграничной пустоте», отголоски которой до сих пор звенели в его ушах. Или, может, он не до конца вернулся в своë тело, которое до сих пор ощущалось далëким, нереальным и чьим-то чужим. В любом случае, не успел он и глазом моргнуть, как вместо тренировочного зала общежития, где Маки ругалась словами на грани бранных, перед глазами Мэгуми оказался внутренний двор техникума. И Оккоцу, неуверенно мнущийся напротив. Точно. Оккоцу взял его за рукав и вытянул на улицу под шумок, пока другие были заняты разбирательствами, кто в чëм виноват и что мог сделать лучше. Вот как они оказались здесь. Чëрт, Мэгуми нужно поспать. — Фусигуро-кун, я… — уже, наверное, в сотый раз повторил старшекурсник. Его глаза не отрывались от земли, в плечах чувствовалось напряжение. Мэгуми был очень терпеливым и вежливым парнем (со всеми, кроме Годзë Сатору), но сейчас чувствовал себя, мягко говоря, паршиво и еле удерживался, чтобы не поторопить и не рявкнуть случайно на своего сэмпая (который, вообще-то, внëс большой вклад в их победу и в спасение жизни Мэгуми). — Фусигуро-кун, я… я знаю, что это не моë дело… — Ну вот, уже прогресс. Так недолго было и до сути добраться. Мэгуми тяжело вздохнул, чем вызвал виноватое зырканье со стороны Оккоцу. Обычно Мэгуми постарался бы не дать сэмпаю увидеть усталости или раздражения в своëм поведении, но сейчас он был слишком вымотан… всем, чтобы пытаться сгладить этот вздох на грани стона. Ничего. Оккоцу переживëт. Вон, даже разрубание напополам пережил! Отделался лëгким испугом: просто теперь шов по линии роста волос шëл… — Фусигуро-кун… — Оккоцу сделал глубокий вдох и поднял глаза на Мэгуми. В его взгляде осталась тень сомнения, но кроме него там читалась решимость. Да что же он сказать такое хотел? В любви признаться? Боже упаси. — Когда я был в теле Годзë-сэнсэя, я… видел его воспоминания. Головная боль Мэгуми усилилась. Казалось, что подсознательно он уже догадался, куда заведëт их этот разговор. Оккоцу будет говорить о них с Годзë — о Мэгуми и Сатору. Зачем бы ещë он увëл своего кохая в уединëнное место? — И… ах. Это было много. — Оккоцу нервно ухмыльнулся и зачесал волосы назад. Его рука едва заметно подрагивала. Взгляд недолго метался по округе, пока второкурсник собирался с мыслями. — И я знаю, что это не моë дело. Прости, если мне не стоило в это лезть, Фусигуро-кун. Но… — Снова посмотрел на Мэгуми. — Я знаю, что он хотел бы, чтобы ты знал. Они с Оккоцу никогда не были близки. Мэгуми слышал о нëм только из упоминаний и историй от Годзë, пока не познакомился с юным магом особого класса сам. — Он не считал ничто из произошедшего твоей виной. Мэгуми помнил нотку злости в излишне оживлëнном голосе Годзë, когда маг рассказал, что спас от казни проклятого парня чуть старше самого Мэгуми. Годзë выглядел уставшим, когда рассказывал это. Годзë всегда был немного уставшим, просто обычно мог скрывать это (впрочем, Мэгуми находился рядом слишком часто, чтобы не научиться видеть сквозь этот фасад), но с годами он становился более уставшим и откровенным. Было слегка тревожно на это смотреть, и Мэгуми вëл себя с ним чуть менее колко, чем хотел бы. «Подумать только, какая молодëжь сильная пошла!» — говорил Годзë, совершая свой обыденный и излюбленный ритуал по приведению волос Мэгуми в беспорядок. Можно было с уверенностью сказать, что мага успокаивало недовольное ворчание подопечного. Но хуже всего было то, что Мэгуми не был так против этого, как должен был быть. — Он гордился тобой, и ему было жаль, что раньше он не говорил тебе этого так часто, как стоило бы, а теперь не сможет сказать вообще. Он помнил гордость в улыбке Годзë, когда однажды тот привëл Мэгуми посмотреть на тренировку магов. Тогда Оккоцу был в магическом техникуме всего три или четыре месяца, но для того, кто никогда до этого не держал в руках катану, он поразительно хорошо управлялся с ней. Лицо Мэгуми не могло быть более кислым, пока он наблюдал за тренировочным поединком со стороны и слушал восторженный щебет Сатору: «Юта то, Юта сë». Мэгуми стоило радоваться искренней улыбке на лице опекуна — чаще Сатору улыбался потому что нужно, а не потому что хочется. И Мэгуми был в какой-то степени рад. Даже восхищëн: Оккоцу и правда хорош, это нельзя отрицать… Но наравне с восхищением ощущал ревность. И хуже всего в этом было то, что Мэгуми хотел, чтобы Сатору гордился им, а не Оккоцу. — Он считал вас с Цумики своими детьми. Мэгуми помнил, как Сатору плакал, лëжа на диване и отвернувшись к стене. Но даже так, даже не смотря на своë очевидное горе (тогда Сатору не рассказал, но позже Мэгуми узнал, что в тот день он убил своего лучшего друга), Сатору нашëл в себе силы продолжать говорить. Он говорил, когда было весело, грустно, больно, хорошо. Он всегда говорил, не всегда даже с кем-то, иногда и сам с собой. Может, так он хотел успокоить, показать, что всë хорошо. Или, может, он так успокаивал себя. В любом случае, в тот день, захлëбываясь слезами на диване их дома, он тоже говорил: что в будущем Оккоцу обязательно превзойдëт сильнейшего мага современности, что он добрый —чертовски добрый — и точно сможет построить лучший мир для всех них. А потом, когда Мэгуми принëс ему мороженое и свернулся клубочком рядом, Сатору наконец замолчал, до мурашек нежно улыбнулся ему, прижал к себе и добавил, уткнувшись носом Мэгуми в макушку: «В тебе тоже есть потенциал стать сильнейшим, Гуми. Не обижай Юту, ладно?» И хуже всего было то, что Мэгуми обнял его в ответ. Ему понравилось быть в руках Сатору. — Я не думаю, что ты можешь себе представить, насколько важны вы двое были для него. И да, возможно, Мэгуми не мог представить глубину чувств Сатору. Но он мог вспомнить, как Сатору готовил тëплое молоко с мëдом, когда у Цумики или еë брата болело горло. Или как Сатору пускал кого-то из них к себе в постель после кошмара. Или как он читал им книги смешным голосом и импровизировал, до абсурда искажая смысл написанного и заставляя хохотать даже угрюмого Мэгуми. Или как Сатору забирал их с Цумики из школы, будучи раненным или сенсорно перегруженным, но при попытках настоять: «Упрямый дурак, мы сами можем дойти до дома, не маленькие!» и «Сатору, ты в порядке?.. Хочешь, чтобы я приготовила ужин сама?» он щëлкал их по носу, заливисто смеялся и на ходу менял планы в пользу кафе или парка, показывая: я сильнейший, мне всë по плечу. И хуже всего было то, что в какой-то момент Мэгуми в это поверил, и он начал чувствовать подобие безопасности рядом с этой белобрысой катастрофой. Даже если он не был всесильным, даже если он не был лучшим родителем и даже если Мэгуми не мог понять его полностью, своими действиями Сатору всегда чëтко давал им с Цумики понять: вы у меня в приоритете, ребята, я вас не подведу. — Прости, я знаю, это не моë дело. Но я чувствовал себя обязанным сказать. Его воспоминания… — Голос Оккоцу надломился. — Я всë ещë вижу их перед глазами. И я уверен, что Годзë-сэнсэй хотел бы, чтобы ты мог жить дальше. И чтобы ты знал, что он тебя любил. И всегда будет. И, чëрт возьми, да, это не дело Оккоцу. Он не был частью их семьи и не мог понять ни Мэгуми, ни Сатору (даже если побывал в его голове). Он не тушил кухню, которую Сатору спалил, когда попытался пожарить курицу и залил горящее масло водой. Он не плакал над кроватью беспробудно спящей Цумики и не ездил к ней в больницу два раза в неделю, просто чтобы молча просидеть несколько часов подряд, держа еë бледную руку. Он не убирал рвоту Мэгуми, когда тот заболевал, и не массировал голову Сатору, когда у него была мигрень после долгого использования техники. Оккоцу ни хрена не знал, даже если впитал в себя воспоминания Сатору. Но при этом он тоже дорожил и по-своему любил Сатору, а ещë был хорошим и добрым человеком. Очень, очень добрым. Есть в английском языке такое слово: «closure». Буквально это переводится как «завершение», что совершенно ни о чëм не говорит, но по смыслу это что-то вроде закрытия гештальта или облегчения. Так вот: наверное, если бы Оккоцу не вывел Мэгуми на этот разговор, то Мэгуми не узнал бы всего этого и никогда не получил своë «завершение». Ведь единственное, что оставил после себя Сатору — сложенная вчетверо бумажка с письмом на три строчки и глупой каракулей в уголке. Мол, я убил твоего отца, извиняй! Как будто Мэгуми было до этого дело. Он, наверное, и не узнал бы папашу, встреться с ним где-нибудь на улице. Но Сатору это, видимо, терзало. Видимо, сильнее, чем все эти чувства, пожелания и мысли, которые вылил на него Оккоцу, ученик Сатору — это ж каким придурком надо быть, чтобы перекладывать ответственность за отношения на постороннего человека? Впрочем, Сатору всегда таким был. Молчал до последнего, а когда прижимало, сводил всë к шутке и выходил сухим из воды. Тысячу раз он показывал свою любовь, но ни разу не сказал «Я люблю тебя, Мэгуми». Тысячу раз замирал, проходя мимо полки с фотографией себя, Иэйри-сан и незнакомого черноволосого парня, но ни разу не сказал: «Я скучаю по тем временам». Тысячу раз прятался, отмахивался и мучился в одиночестве, но ни разу не сказал: «Мне нужна помощь». Тысячу раз сказал, что вершина — одинокое место, но ни разу не попросил кого-нибудь остаться рядом. Сатору был упрямым человеком. Но самое худшее во всëм этом то, что Мэгуми тоже был упрямым. И останется таким, наверное. Если смерть Сатору его не изменит. Если смерть Сатору уже не изменила его. Впрочем, как ни изменись он в будущем, прошлое останется неизменным: Мэгуми никогда не шëл навстречу. Он ревновал, но не просил обратить на него внимание. Он хотел объятий, но никогда не обнимал Сатору сам. Он хотел сказать, насколько благодарен и рад тому, что остался не с кем-то другим, а именно с Сатору, но ни разу даже рта не раскрыл, чтобы хотя бы попытаться действительно сказать это. Мэгуми не думал, что в его жизни было, есть и будет что-то, о чëм он пожалеет сильнее, чем обо всех упущенных возможностях быть ближе к Сатору и ценить его, когда тот ещë был здесь, живой и дышащий. Вся эта драма — совсем не дело Оккоцу, но сейчас он (пусть Мэгуми и тошно от этого) — самый близкий человек к пониманию Сатору, и он не их семья, но уже вмешан в дело их семьи. Конечно, Мэгуми хотел бы получить эти слова от Сатору лично. Хотя бы в виде письма! Но Сатору — это Сатору. Ребячливый, упрямый и закрытый. Повезло, что его чувства вообще дошли до Мэгуми. За это Оккоцу нужно сказать… — Спасибо, сэмпай. Я никогда не забуду его. И… я тоже очень его люблю. Даже если Мэгуми хотел бы сказать это лично Сатору.