Часть 12. Любимое место

       — Тьфу ты, Коннор, напугал. Стоишь тут как истукан. Случилось чего?       Андроид медленно поворачивается. Хэнк стоит там, где он и предполагает, — у ближайшей стены, скрестив руки. Но сама поза не то чтобы зажатая — скорее раслабленная, насмешливая и слегка озадаченная. Значит, он действительно взволнован. А его напарника сложно чем-то встревожить — об этом знает весь участок.        — Нет, ничего, — ровно отвечает он, перебирая пальцами любимую монетку. — Всё в порядке.       Коннор даже для себя не может толком объяснить, почему он так любит чувствовать холод её металла. Она была с ним, сколько он себя помнил. Словно мысли встают на место. Но ещё больше мозги «прочищает», как любит говорить напарник, одно конкретное место.        — Знаю я это твоё «всё в порядке». У тебя на лице всё написано. Говори давай.       Воцарившаяся тишина. Собственно, Коннор не привык долго думать: андроиды соображают гораздо быстрее человека. Но на подобный вопрос ответить было сложно. Будучи девиантом, он привык рассуждать на различные темы: от непосредственно расследований до философских размышлений. Но говорить о себе и своих чувствах? Это и для людей не всегда возможно.        — Я… Всё ещё благодарен тебе за то, что ты дал мне отдельную комнату. Будто я человек.       Коннор не уверен, что хоть кто-то делал также. Какой смысл? «Ты же всего лишь живая машина» — так думают многие люди. Но Хэнк был живым примером настоящих перемен, за которыми он наблюдал лично в ходе их расследований.        — Так ты и есть человек, Коннор, — усмехается Хэнк, хлопнув того по плечу. — Самый настоящий. Человечнее, чем все мы. Как в той древней сказке про Пиноккио.        — Но моё тело не деревянное. Я состою из…        — Знаю-знаю. Каким-то образом все эти штуки вдохнули в тебя жизнь… Этот Камски или полный идиот, или чёртов гений. — Он выдыхает со смешком. — Извини, сынок, задумался что-то. Надеюсь, что ты всегда будешь чувствовать себя здесь как дома. Знать, что тебя здесь примут.       И Коннор знает.       Хэнк и Сумо — его семья. А их дом — его дом.