Смерть, Весна, Дети, Сон

Не верьте снам и людям Первые обманывают всегда Вторые ещё чаще, Особенно в горной чаще Вместо эпиграфа Гересс-Меленгенские горы никогда не были хорошим местом для зимовки, об этом как будто свидетельствовало всё: от низких сводов холодных продуваемых пещер, до подземных горных потоков; которые переполняясь стекающим отовсюду талым снегом, разливались и прогрызали новые пещеры, обрушали старые и бесповоротно путали лабиринт внутренностей каменных гигантов, смотрящих в сизое зимнее небо с безнадёжным смирением перед стихиями матушки природы… — Праматерь Эвиш! Древо Жизни! Мать сыра Земля! Воевода Вольх! Воевода Держий! — выла Готика, забравшаяся под самый потолок на высокий камень. Она обнимала котелок с единственным спасением — тлеющим угольком. Больше сырости она терпеть не могла убираться, так что убравшись на насест и, завернувшись в три зимних меховых плаща, она оказывала всю возможную моральную поддержку, на которую способна грязная не выспавшаяся продрогшая девочка со злыми глазами. — Весна решила прийти к нам пораньше! Зима падёт, как пала Смерть в борьбе против Жизни! — пел соловьём Вандал, что тоже не помогало. Это была не первая их зимовка в горной чаще пещер, так что казалось бы могло быть и хуже, но Герман не уставал вздыхать от того что по сути помощи ждать было больше чем откуда. Весна и вправду решила прийти пораньше. В середине зимы. По далёкому и уже чужому календарю стоял Январь, по близкому и родному, судя по всему — хрен знает что. Герман не успел оторвать и половину листочков у себя в памяти как случилось это: морозы, сковавшие горы, да леса и запершие пещеры снегом и льдом, отступили и вот уже потоки из сорока двух источников на конях семи пещерных ветров затапливают привычные укрытия и склады с припасами, тайники с оружием и дровницы, которые с таким трудом собирали всю осень. Война всегда начинается вдруг, а некоторые труды — в прах, ещё быстрее. Что снаружи и подумать страшно. Буря, ливень, шторм весенних стихий. Хотя зачем думать? Достаточно грянуть на Готику, чьи обмотки с меховой изнанкой теперь можно ставить к стенке так что не упадут. Снаружи: слякоть, грязь, хляби, рыдающие скрипучие сосны, внутри: серость, хмурость и голод. И самое главное: что всё равно холодно; только теперь не тупо-морозно, а пронизывающе-промозгло, так что чувствуется каждая косточка, касаясь которую, ледяное дыхание стихии только усиливает голод. Талая грязь стекающая по стенам замерзает уродливыми соплями. Кажется свод превратился в один большой насморк, не имеющий выхода в виде чиха и спасения в виде носового платка. — Герман, а ты представь что мы в большой ноздре великана! Представь! Великан простудился и его надо подлечить! Давай вскроем настойку! — предложил Вандал. Ну что сказать? Герман привёл бы менее цензурное сравнение, но с этим справляется Готика: — Мы в великанской заднице и не дай Дайя у этого великана медвежья болезнь… Смех не спасает, но делает теплее. Пол пещеры на четыре пальца скрыт под талой водой. Хотя они так тщательно ещё до морозов всё протыкивали и промазывали глиной… бесполезность и беспомощность родились в один день и явно куда позже чем неумолимые жестокие весёлые ледяные потоки, сожравшие былой хрупкий уют логова и погубивший зимний сон и покой. Быть спокойным под перезвон капели невозможно. И где же свет и солнце? Благо и в темноте всё отлично видно. Костровище разорено, залито, уже даже не тлеет, даже не дымит. Дрова отсырели. Постели размыты. Вода не устаёт прибывать. Их ждёт неминуемая смерть? Кто знает. Пережили же они как-то прошлую зиму, ведь да? Хотя… Нет. Тогда не было такого ужаса и к времени капелей и паводков они уже были во всеоружии и с надеждой смотрели на тёплое солнце, сейчас же… Ни солнца, ни надежды… Ни наставника. В тот раз он был с ними и как будто только его волей Зима пришла и ушла своим порядков, что уж теперь… Нет. Взросление предполагает что Весна имеет право прийти и пораньше! И справляться с ней стоит уже без посторонней помощи! — Надо двигаться, нельзя сидеть сложа руки… — прохрипел Герман, вычёрпывая котелком воду и относя к выходу, где через щель в наваленных стволах образующих стену, можно увидеть наружу. Жутковатая Наружа. Грязь мрак и ничего человеческого. Только чистая природа на стыке двух сезонов, что-то напутавшая с поясами и меридианами в втором курсе географии за третий класс и решившая устроить сезон дождей в Январе… Мокрые, сырые, блестящие наледью склоны изъеденные свежими ручейками, которые унося все упоминания о снеге оставляют после себя только отвратительные комья свалявшейся грязи, вымытой из каменного чрева горных хребтов. И среди этой естественной гнилой мерзостью прекрасными свидетелями времени и пророками вечной жизни высятся непокоримые вечнозелёные деревья. Ощетинившиеся иголками против этого внезапного потепления и смеющиеся над ним звоном капели. Вот уже среди затишья между дождями перекрикиваются птицы, где-то далеко внизу где ещё теплее заходится песней ласточка. «Одна ласточка не делает весны!» — думает Герман и чувствует что бесконечно неправ. Они с Вандалом работают уже больше трёх часов и вроде становится лучше, но одубевшие ноги дают о себе знать, как даёт знать о себе голод, усталость и сон. Но спать нельзя. Сон это смерть. Так что Готика забравшаяся на камень, обнимающая связку сухих дров, котелок с живым угольком и мешком с припасами является единственной надёжной надеждой на выживание, а что Скифия? Скифия спит… Вот казалось бы — потоп, паводок, плач, лёд, капель, мразь и выморозь, а вторая их подруга дней суровых продолжает спать и почему то за её жизнь нет никакого беспокойства. Сон Скифии зимой это гарант выживания. Парадоксально — но факт. Они горные волки, но кто сказал что одна из них не может впасть в спячку и видеть чудесные сны словно большая медведица, пока они пытаются прогнать жидкую мерзкую смерть из их дома? И за неё не страшно. Её постель на возвышении и обкопана лучше любой крепости, с водоотводами и прочими прелестями. Перина из листвы, простыня из шкур и кокон из одеял. Какая оттепель? Какой мороз? Скифия спит и этот сон укрепляет уверенность что ещё не всё потеряно. «Потому что в обратном случае она проснулась бы и помогла!» — ободряет себя Герман и жалеет что сейчас не пробраться по норам на склад за лопатой — так воду было бы куда проще прогонять, как сор метлой! Но нельзя оставлять Готику одну, а то заплачет. Так же нельзя услать по потайному коридору Вандала, ведь он точно потеряется замечтавшись, или того хуже пропадёт вообще — как летом когда его искали по лабиринтам, без собак конечно, но наставник был не сильно доволен. А чтобы он сделал в данной ситуации? Может согнал Готику? Или разбудил Скифию? Заставил всех работать, а сам бы присел в сухой угол и закурил ароматную трубочку поглядывая слепыми глазами из-под густых бровей… Нет. Всё было бы совсем не так. А у Германа нет ни трубочки, ни густых бровей, ни подёрнутых вечным инеем глаз ни уж тем более бороды. Ничего у него нет. Только друзья и беда. Друзей нужно согреть, беду — прогнать. Это и есть смена сезонов жизни — взросление… — Патроны не отсырели — это хорошо! Дух Весны пристрелить нельзя — это плохо… — ворчит Готика, пытаясь казаться сильнее чем есть. Герман молча восхищается. Великая вещь — злоба. Сколько в ней бывает искреннего желания жить и пережить… Она ходила на вылазку неделю назад и после этого имела полное право сойти с ума и залезть на стену в этой глухой сырой холодной пещере, от загаживания которой всем естественным их спасает только то что они пока ещё люди, что ещё всё-таки не сошли с ума. А она сошла только с разорённой потоками постели и залезла только на камень, оставшись всё той же любимой кровожадной Готикой. — Если головня потухнет можно будет с помощью пороха костёр развести… — мечтательно протянул Вандал. Тоже мне пироман-самоучка — Иди ты, химик чёртов! — огрызнулась Готика и в темноте вытащила уголёк из его укрытия чтобы показать друзьям что взрывать пещеру с спящей Скифией точно не придётся, как не придётся помирать от обморожения. Дорога из темноты пещеры к щели в стене из стволов у входа занимает всё меньше сил, ведь по сухому идти куда проще, как и идти по прямой, да с потолка продолжает капать но не критично. Основной потоп уже устранён, а значит… — Из искры разгорится пламя, из пламени — всемирный злой пожар… — декламирует Вандал, мечтательно выжимая обмотки у протока ведущего к тайной тропе. Вот послать бы его голопятого сейчас за лопатой и инструментами, но нельзя. Ведь Готика сейчас будет колдовать. Для Германа всегда было загадкой как из маленького уголька и кучи сырого дерева может получится такой сухой и бездымный очаг из костра и котелка наполненного свежим бульоном из несвежих кусочков вяленого мяса. Но никогда Герман не задавался вопросом почему она так умеет. Знание полученное в детстве на личном опыте обычно распространяется на всю жизнь до самой смерти, которую кстати они похоже опять обыграли в кости. Отмороженные, продрогшие, гудящие, ревущие свои кости. — Будем живы не помрём, славно смотримся вдвоём… — вдруг затянула Готика хриплым голосом и стало совсем спокойно. Обмотки дружным строем встали у очага, а ноги окунулись в объятья жестоких цепких пальцев единственной на всю пещеру не спящей целительницы. Готика никогда не жалела настойки и втирала и растирала её истово, щедро. Будто знала что от этого елового-дубового запаха тепло само разбежится по всему телу и синие пятки позеленеют как их глаза, а потом они будут просто смеяться над этим воспоминанием уже летом, которое тоже наверное ошибётся и придёт пораньше… От настойки принятой наружу Вандал всегда становится сонным, от принятой внутрь — невыносимо бодрым. Вот и сейчас он скинул всю усталость и опьянённый соками железных дубов. вооружившись лучиной бросился в темноту тайного тоннеля, оставив их двоих наедине, почти. Сон Скифии при всей твёрдости чуток и потом весной, проснувшись, она может нарассказывать столько, как будто и не спала. Будто сидела рядом и слушала-слушала-слушала. — Подслушивает… — выдохнула Готика, оборачиваясь в сторону подруги и нервно чихая. Герман спас её рукав от осквернения своим носовым платком, коими сама Готика пренебрегала из презрительности к цивилизации последнюю всю жизнь. — Ты как ребёнок… — улыбнулся он, а она только сердито фыркнула в платок и прижалась к его груди. — Дети победили смерть. Какая досада! — хрипло посмеялась Готика, наконец протягивая свои ноги к огню и теперь уж давая ему позаботиться о ней. Герман только рад. Это как будто всегда было его предназначением — топить лёд и греть обувь своей госпожи. «Однажды мы забудем про Янеша и спокойно одичаем во славу Вальдины, но пока…» — Герман внезапно для себя шмыгнул носом и, продолжая растирать ноги подруги, понял что капли настойки стеклянными слезами расплескавшиеся по её стопам, смешиваются с солёной горечью проистекающей из его глаз. «И кто из нас как ребёнок?» — хорошая мысль, особенно при осознании что она не смотрит на него, не видит всего этого, но всё отлично чувствует и понимает. Какие у неё когда-то были маленькие ноги. А башмачки? Да любой башмачник бы удавился за право вырезать, скроить, сшить их! Что же сейчас? Что и с руками и с остальном бренной плотью, которая уже отжила своё розовое детство и, минуя юность вступила в взрослую трескающуюся волдырно-язвенно-струпную пору. Но это их ноги. Ноги которыми они исходили весь свет, падающий на эти проклятые горы и всю тьму исходившую из леса на склонах этих гор. И вот когда всему этому вроде как настала пора умереть, обмёрзнуть и опасть слоями свалявшейся листвы, лопнуть болотными пузырями волдырей, вдруг пролился свет, а за ним и чудесная настойка из крови вечных древ. Пролилась и всё исцелила. Какая трогающая тишина момента, какая сила молчания двух бешеных сердец… поднять бы взгляд от этих потрескавшихся красных грязных ног и заглянуть ей в глаза, нет даже не так — в неё саму… Горячо. Как в бане. — Стоит вас на минуту оставить, а вы уже воркуете! — испортил всё трепетное безмолвие Вандал и невозмутимо просочившись к костру, без спросу сыпанул в костёр кучу одному Вольху известно откуда взявшегося сучковатого сушняка. Пламя доселе спокойное и скромное взметнулось чуть ли не до свода пещеры и осветило их смущённые красные дикие лица. При этом взгляд у Вандала был абсолютно бесстрашным и дерзким, у Готики убийственным, а Герман спрятал глаза, чтобы они не видели его минутной слабости и чтобы он сам не видел что будет дальше… — Дурак! Придурок! Олух царя залеского! — рычала Готика, гоняясь за Вандалом по всей пещере, оставляя в грязи отпечатки своих стоптанных пяток. Они оба были босиком и не страшились холода камней, от прикосновения к ним грубой кожи будто выбивались искры и в пещере становилось совсем тепло, даже жарко. Воздух тоже стал совсем весенним. На пол перестали падать паровые копнища из широко раскрытых молодых ртов. — Неправда! Игемон Герман! Прошу защиту — требую законников и присяжных! — отбрехивался Вандал, в очередной раз перескакивая через пламя высокого костра, не боясь опалить мокрый насквозь, блестящий словно шкура саламандры — плащ. — Где ты их в горах сыщешь? Пусть тебя Весна защищает злыднь-языкастый! — шипела, уже выдыхаясь, Готика. Её злости никогда не хватало на длинные дистанции. Тем более когда она видела что собственно обиду приняла к сердцу лишь она, а Герман — нет. Пока они носились он умудрился собрать все дрова которые притащил Вандал и ещё даже прочистить подземный дымоход принесённой другом лопатой. Беготня кончилась закономерно — Вандал не вписался в поворот и поскользнувшись на горной сопле повалился на ложе Скифии. Только успевшая злорадно расхохотаться над такой неудачей Готика, подскользнулась и упала следом. Хохот замер и удавился, вывалив все внутренности в виде мёртвой тишины прямо в пещеру. И вот тут уж Герману было никак нельзя прятать взгляд и бояться показать слабость. — Убью… — коротко огласил пещеру спокойный ледяной голос из кокона и не успели нарушители зимней спячки подруги-медведицы в обнимку уползти в дальний угол, будто и не ругались или ссорились, как из-под трёх одеял показалась тонкая почти прозрачная девичья рука с узловатыми пальцами сжатыми в кулак. За ней вторая, в ней был зажат клинок блица. Скифия очень не любила когда её будили. Особенно зимой. Особенно в плохую погоду, потому что хочется есть и болит голова. Чтобы исправить эти две весомые проблемы требовалось столько провизии и настойки что наставник ещё в первую зиму благословил спячку Скифии для выживания всех отрядов горных волков. Но теперь то уж… — Праматерь Эвиш, она же просила… — только и успела шепнуть Готика, но было уже поздно… Хотя нет. Когда один раз выгнали из жилья смерть — никогда не поздно! Не успела Скифия выбраться из своих пут и окончательно проснуться, как Герман в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние и обнял сжимавшую оружие руку. Что невозможно отобрать то можно на себя принять. Или как-то так… Из щели между одеялами сверкнули страшные глаза и тут же потухли. Их взгляды встретились. Это был старый пещерный спор — кто страшнее Готика или Скифия? Но исход всегда был один — Герман ни одну из них по-настоящему не боялся. И только боялся за них. Как бы они не поубивали друг друга и кого ещё, языкастого или пришлого. Нет без наставника всё-таки было чертовски тяжело! — А это ты… — с некой виноватой интонацией буркнула в полудрёме Скифия и прикрыла глаза, явно намереваясь снова впасть в спячку, будто ничего и не было. Сейчас ещё командир споёт ей колыбельную и всё будет совсем хорошо. Ага. Руки её поспешили скрыться в коконе, но Герман не отпустил ту что была с оружием и тихонько спросил: — Что хоть тебе снилось? Скиф? — Скачки лохматых лошадок в степи Номади… — очень обидно прохрапела в шутку спящая красавица и пряча в одеяла вторую руку с блестящим клинком уже серьёзней полушёпотом добавила: — Горячие источники, милый мой, когда-нибудь мы в них искупаемся! …Костёр приятно трещал. В пещере было тепло и уютно. Былые ложа и каналы были восстановлены твердыней быта. Стены подсохли и даже свод покрытый жемчужной испариной влаги казался более целостным и дружелюбным. Готика сидела в углу и дулась на Скифию, Вандала и вообще всю эту жизнь, где ей приходится столько злиться и так мало радоваться. В другом углу сидел и дулся Вандал, которому Готика заехала локтем по виску, когда поняла что Скифию больше не стоит бояться — а значит и обниматься как в последний раз с товарищем тоже. Герман сидел у костра и умиротворённо слушал ворчания обоих, соотнося их с потоком своих мыслей. — Противная весна. Противная погода. Противная Скифия. Я не лохматая! У меня волосы короче чем у неё, и вообще сама лошадка… — шипела Готика, рисуя угольком на стене страшные образы древней войны легионов леса в степи, о которой знали все дети в Грюнланде и Пятиградии, будь они чистокровными грюнитами или полукровками. — Злая. А ещё сестра по оружию. Я просто потрогал. А вдруг выросли? А она? Драться! А зачем? Вот помру — будете плакать… — бурчал из другого угла Вандал и тут не поймёшь он про Готику или Скифию? Ведь получил-то в итоге от обеих. Эх поскорее бы весна и этот пещерный, скорее кот чем волк, выбрался в лес и в март. А там уж пускай гоняется за Галлией или ещё кем из девчонок других отрядов. Они его конечно тоже побьют, но будет хотя бы не так обидно… «А что ты?» — спросил сам у себя Герман. Которому присоединиться к любому из дутых обиженных лагерей мешало достоинство и звание командира. Да и не очень-то и хотелось — Готика будет драться, Вандал заведёт старый разговор от которого противно саднит в животе. А ему оно надо? Нет уж. Поэтому он молча сидел у костра, пытаясь в трещинах на ветках угадать будущее и, слушая мерное дыхание из кокона Скифии. Может это и было взрослым? Развести всех по разным углам и в одиночестве общаться с самим собой, да костром? Может быть. Хотя его больше увлекала другая мысль — Сон Скифии. А вдруг он вещий? И они выберутся из этой богом забытой дыры и вернутся в родные края, где всего в трёх станциях от города есть небольшой горный курорт с серными ваннами, солевыми пещерами и горячими источниками? Пустят ли их таких диких и грязных туда? А без разницы — если сон вещий, пустят! Тем более у них самих такой огромный опыт в обслуживании лабиринта пещер! Он бы пошёл к хозяину какой-нибудь гостиницы при курорте и предложил бы свои услуги. А Вандал бы стал смотрителем, подглядывающим в купальнях за посетительницами. Кем же ещё? Конечно и в этом случае его бы постоянно били, но что поделать с характером? Скифия бы наверное согласилась на должность кассира и постоянно спала бы за стойкой из солевого камня. А Готика? Она бы злилась на весь свет на кухне, проклиная всех посетителей и при этом готовя для них самую вкусную в мире еду. А сам Герман бы как прораб этой развесёлой бригады бы тихонько обустраивал солевые пещеры, серные ванны и прочее. И каждый вечер после работы они бы собирались в одном горячем источнике и среди пара и теплого воздуха бы вспоминали эти суровые времена когда они были вынуждены прятаться в горах от властей земных и небесных за то что не признавали кого-то там в обоих измерениях… И кожа их была бы молодая и гладкая, без трещин и мозолей с волдырями. И глаза совсем не страшными. Хотя что-то подсказывало что все эти походы бы кончались одинаково — Скифия бы засыпала, Готика с Вандалом бы ссорились и Герману бы приходилось вытаскивать первую, попутно миря вторую и третьего. В общем всё как обычно, но какое бы это было счастье… — Но его никогда не будет… — вслух для себя прошептал Герман и, смахнув очередную последнюю этой зимой печальную слезу, пошёл к выходу из пещеры на охранный пост, чтобы не проворонить поисковые отряды королевских егерей. К заветной дыре. Где была противная злая наружа. Где не было света и солнца, а только горно-лесная скользь, склизь и мразь, но где было так просто найти смысл и оправдание всему этому. Ведь они выстоят и победят. И тогда тот сон будет вещим и в источнике они искупаются! И ссориться и ругаться больше не станут. А только будут охранять блаженный сон. Сон Скифии.