Часть 1

То, что совсем недавно было Мабругой, расползалось темными лоскутами, истаивало и исчезало в колеблющемся свете арены. Вела смотрела на это с отрешенной усталостью. Еще один бой закончен, еще один враг повержен, кто-то погиб снова. Очень хотелось пить. Не крови, нет. Просто воды, чистой и холодной. И отдышаться бы – все еще ощущался запах серы и гари. Наверное, пропахла одежда. – Можешь гордиться, чужеземка, - произнесла вышедшая из портала Матрона, – не многим хватает сил пройти все Дебри. Клан запомнит то, что ты сделала сегодня. – Что дальше? Айдолан? – хрипло спросила Вела. Не признание Пылкой Крови ей было нужно, а ответы, которые мог дать призрак и теперь неизвестно, удастся ли у кого-нибудь получить. – Большая потеря и большая печаль для нас, но его песню будут петь вечно. – Хотелось бы услышать. – Клан не терпит чужаков,  – Матрона пристально посмотрела в лицо данмерки, - впрочем, у тебя сил хватит на… Не дослушав, Вела кивнула, горло совсем пересохло. *** Портал перенес в пещерный зал, наполненный трепещущими тенями и тревожными сиреневыми бликами от костра из костей. – Мы ожидали, ожидали, – проскрипела карга, подбросив  еще немного «дров». Нервное пламя вспыхнуло ярче. В это время приковыляла третья ведьма и протянула доверху наполненную кружку. Внутри оказалась вода, чистая и настолько холодная, что заломило зубы, но оторваться было невозможно. Только выпив всё до дна, Вела ощутила едва уловимый травянистый привкус. Затем исчез кланфир, а издалека с подвыванием подала голос Печенка. Странно, ведь гончая осталась у ручья. Это совсем близко, надо пойти посмотреть, почему собака так волнуется. Вела сделала шаг, другой… Пещера качнулась, поплыла перед глазами, заполнившись сиреневыми тенями до краев. Краем сознания данмерка еще уловила, какие удивительно сильные и проворные пальцы у подхвативших ее ведьм, и как боевой посох змеей вывернулся из руки, застучав по камням. «Тут меня и прирежут», – мелькнула невеселая мысль. Карги затянули что-то монотонное, размеренное, холодное. Казалось, каждая из них поет свой мотив, но голоса сливались в единое целое, как ручьи в единую реку. И Вела окончательно поддалась, позволив зелью и потоку унести разум от тела. Она практически не почувствовала, как с нее сняли телваннийское одеяние и нижнюю рубаху, как протерли чем-то плечи и уложили на расстеленную на полу шкуру. Ведьмы поют тревожней и громче, кружатся в танце, машут руками, их клюки выбивают рваные ритмы, и тени дергано пляшут на стенах. Яркое пламя глотает жадно душистые листья и терпкие травы, выдыхает дурманный дым. Ведьмы доводят себя до экстаза, чертят зыбкие знаки, взывают к духам, магию выпевают, сплетают ее в острый нож. Нож неспешно вонзается в голую спину, нож хочет крови – много и сразу, всю, и добраться до белых костей, ведьмы ему не дают. Нож медленно и послушно рисует красным по коже, мучительно и кропотливо выводит спетый узор. Ведьмы уже не пляшут, они следят за рисунком, в рисунке гибкие ветви сплетаются одна с другой. Узоры ровно ложатся на плечи, на грудь, на лопатки, узоры исходят кровью, узоры врастают в тело, в разум, в магию, в дух… Ослепительно вспыхнувшая боль выдернула Велу из сиреневого дурмана, когда что-то вонзилось в спину. И дальше она чувствовала всё: упорное движение неведомого клинка, оставленные им порезы, запах дыма, колючий мех шкуры и неровные камни под ним, дрожь магии, как горячее и липкое стекает по коже. Метания разума в клетке неподвижного тела и безуспешные попытки внутреннего чудовища вырваться  наружу. Количество пролитой крови и ее одуряюще-острый запах пробудили жгучую вампирскую жажду, нарастающую с каждым мгновением. И уже хотелось не только заткнуть каргам глотки, а разорвать когтями сосуды на мягких шеях и пить, пить, пить горячую алую жизнь. Выпить все до капли из каждого предельца в этих пещерах и этих горах! За яд в воде, за нескончаемую боль и за жажду, которая хуже боли! Надо подняться и прекратить ритуал! Обрушить ярость стихий, заполнить пещеру молниями и огнем! Призвать кланфира! Надо хотя бы открыть глаза… Пытка могла длиться час, сутки или половину вечности, но наконец-то прекратилась. Ведьмы сменили песню, песня спокойна и плавна, течет полноводной рекой. Нож прекратил работу, нож свое дело сделал, он растворился бесследно в сиреневой дымной мгле. У ведьм ловкие руки, у ведьм быстрые пальцы, они споро и ловко наносят на раны мазь. Мазь холодна, мазь жжется, она пахнет серой и тленом, и свежей зеленой листвой. Ведьмы всё сделали верно, ведьмы допели песню, закончился ритуал. «Да я вам не цыпленок!» – хотелось заорать Веле, когда ее стали натирали, словно птицу перед запеканием. Вместо крика получился едва слышный, невнятный стон. В этот раз всё закончилось гораздо быстрее, и вот уже на плечи ложится шершавая ткань, которая тут же прилипла к коже. Порезы пылали, словно в них насыпали раскаленных углей. Под нос данмерке суют что-то вонючее. Омерзительный запах жженых перьев и неизвестной травы немного рассеивает дурман, возвращая контроль над телом. Ноги у Велы дрожат настолько, что только стоящая рядом карга не дает упасть. Пальцы с трудом удерживают ставший неимоверно тяжелым боевой посох, его Веле сунула вторая ведьма. Даже дышать казалось непосильной задачей. Сиреневые блики костяного костра слепят глаза, запах дыма и трав мешается с таким желанным, таким дразнящим запахом человеческой крови. От него всё нутро мучительно свело, а ногти превратились в острые когти, такие удобные для… – За..зачем? – только и смогла шепнуть Вела. – Теперь твои вопросы будут слушать, шалан, к тебе отнесутся, как к равной. Вела сдавлено зашипела. Не раздирай тело боль при каждом вдохе, то рассмеялась бы во всё горло от нелепости ситуации. Она спасла Предел со всеми его горами и кланами, прошла испытания  Дебрей, но только располосованная по живому спина доказывала, что с ней можно иметь дело, что она достойна доверия. – Ты поймешь и убедишься, – из голоса Матроны исчезла прежняя отстраненность, теперь в нем слышалось скорее наставление. – А теперь иди к своему клану, шалан. – У меня нет клана, я данмер. Матрона явно хотела что-то ответить, но карга, стоявшая все это время у костра, остановила ее фразой на родном языке. И ведьмы отступили от Велы, давая дорогу и лишая помощи. Опираться оставалось лишь на посох, злость и гордость. – Иди-иди, – уже на тамриэлике произнесла карга у огня. – Воину не место со старухами, не сейчас, не сейчас. Иди. В центральной пещере Велу встречали почти торжественно. Мужчины и редкие женщины клана образовали живой коридор, стучали топорами и мечами о щиты, что-то кричали на своем. Пройти между ними, слыша ритм сердец и шум манящей пылкой крови по жилам, и ни на кого не кинуться, оказалось непросто. С трудом же удалось изобразить даже подобие достойного вида: держать спину прямо, не споткнуться и не выронить оружие, хотя накинутый сюртук непомерно давил на израненные плечи, посох норовил выскользнуть из рук, а жажда готова была поглотить целиком. В конце казавшегося бесконечным пути ждала верная Печенка. Она, завидев хозяйку, вжалась всем телом в пол в попытке угодить и стать, как можно ниже. Гончая не вздрогнула ни одним мускулом, пока Вела садилась в седло. Затем собака плавно поднялась и крадучись зашагала к выходу из грота. Снаружи крупными хлопьями шел снег. И Веле безумно захотелось зарыться с головой в ближайший сугроб. Или нырнуть в ледяное озеро, или в лазурную плазму, чтобы остудить пылающие раны и бурлящий разум. *** Давно он не ощущал такой жгучей, всепоглощающей ярости, очень давно. Она лежала на кровати на животе, левая рука над головой, правая вытянута вдоль тела. Дыхание прерывистое, лицо напряженное. Она полуобнажена. Ее кожа, покрытая сетью черных вен и измазанная в засохшей крови, практически светится в свете свечей неправильной, неживой белизной. Витиеватый узор раскинулся по ее плечам. Он смотрел на ее спину и боролся с желанием выхватить кинжал, рукоять которого невольно сжал так, что побелели костяшки. Хотелось воткнуть клинок поглубже, а затем всыпать в открытую рану полную горсть семян и привязать душу к умирающему телу. Чтоб чувствовалось, как лозы, медленно разрастаясь, рвут плоть и внутренности. Заставить колючие стебли проникнуть в горло, чтоб ни звука, ни крика сорваться не могло. А пальцы он скормил бы поднятым мертвецам, прямо так, не отделяя от рук. И слушал бы как музыку хруст костей. Он знал и умел держать жертву в сознании, чтобы та видела и чувствовала всё. И он хотел утопить  скамповы Дебри в Пылкой Крови на глазах у ведьм. Чтоб они видели, как нежитью восстают убитые, идут против собратьев, загоняют на арены и рушат проходы, запирая в ловушке живых. Он хотел за каждый изгиб узора, за каждый миг страдания оплаты болью и смертью. Он хотел, но не мог. И дело не в том, что он заперт в Делодииле. В Дебри приглашают, но приходят добровольно и дальше тоже. Она сама так решила. Могла отказаться, но прошла все три испытания, а потом согласилась на ритуал. Выдержала и его. Нет смысла вырезать клан за чужой выбор, мстить не за что. Впрочем, когда-то он умел не только оживлять трупы. Он сел на край кровати, чуть слышно нараспев затянул давнее, почти забытое заклинание, с его пальцев потекла магия. Как мог близко, едва не касаясь, он вел ладонь над ранами, заставляя те затягиваться. Останутся шрамы, всегда остаются. Даже окажись тут профессиональный целитель, а не мертвый некромант, бесследно не залечить. Иногда она морщилась, вздрагивала, но постепенно дыхание выровнялось, напряжение ушло. Уже не опасаясь разбудить, он провел пальцами по черной линии вен на ее предплечье. По коже – теплее, чем у него, холоднее, чем у живых – чуть влажной и нежной пробежали мурашки.