Часть 1

Больше всего у него в палатке мне нравится телескоп. Он — символ далеких знаний недоступных простым смертным — простые смертные могут в него просто с любопытством заглянуть. Я заглянула. Ты подошел, чтобы что-то мне объяснить и настроен был решительно, но меня разобрал такой смех и мне так хотелось тебя поцеловать, такого решительного и, боже ж мой, какого умного, что я все испортила – весь урок астрономии. Еще волшебный шар. На подставке. Я не помню для чего он. Должно быть, прорицать будущее — на ярмарках так. Я попросила посмотреть, а потом забыла — и посмотреть и вернуть — ну, как забыла вернуть — просто забыла, потеряла где-то в спешке, а, может, он до сих пор валяется у меня в сундуке под грудой всякого барахла, и мне просто лень искать его. Он ничего не сказал, просто в ближайшем магазине купил точно такой же, поставил туда же! Следуя логической цепочке, я очень хотела еще раз попросить этот шар — закольцевать событие. Буквально еле сдержалась. Ну, нельзя так, наверное. Но он бы дал и даже нотацию бы не прочитал. Это так мило. Еще мне нравится оставаться в его палатке на ночь — во-первых, весь лагерь шепчется и подмигивает — смотри, смотри, у них будет секс — а это весело, даже безотносительно секса, во-вторых, он смущен и рад, а мне нравится и то и другое— и пятна румянца нравятся, в-третьих, у него всегда! есть какие-то конфеты, какие-то сладости — я думаю, он специально для меня их покупает — каждый раз разные. Но однажды я отметила, какие мне понравились больше всего и в следующий раз он купил их. И это тоже мило. А утром, когда холоднее всего - холодный воздух так и лезет в палатку — высунешь руку — трава мокрая — кажется, что даже холоднее, чем на самом деле. Сжимаешься под одеялом — тонкое! — но все равно мерзнешь. Он укрывает меня своей мантией, и это тоже так мило. Я притворяюсь, что крепко сплю и смотрю из-под ресниц, как он полуголый сидит рядом и о чем-то думает, а потом, и правда, засыпаю, ну, или я ною и тяну его под одеяло к себе — он теплый, только руки и ступни холодные – обхватываю его ногами, прижимаюсь покрепче — провокация с прогнозируемой реакцией — целую его в грудь — туда, где этот глупый рисунок, а потом просто сплю дальше — с ним тепло. Он любит вечер, а я люблю утро. Утро — всегда начало, даже если начало конца, с другой стороны — конец будет в любом случае – просто перед ним много-много маленьких начал. Много-много-много-много. - Знаешь, Гейл, – говорю я, — а как ты узнал, что ты маг? - А как маги узнают? Ты же как-то узнала? - Разумеется. И это было смешно. А, нет, не смешно. Но я потом расскажу, как у меня, расскажи как у тебя. - Мне просто повезло, что мне нравилось то, чему так отчаянно хотела научить меня мать, — он хмыкает. — Это, правда, везение. Я бы хотел сказать — провидение или судьба, но не уверен. Просто повезло. А будь у меня склонность к чему-то другому («К чему, например?» — думаю я в этот момент, —«К военному искусству или воровству, интересно? А, хороший мальчик из Глубоководья?») я был бы самым несчастным человеком на свете — мне бы пришлось выучить магию в таком же совершенстве как и сейчас, но с невероятными страданиями и ощущением своей полнейшей никчемности. «Да, — думаю я, — сейчас-то все совсем не так. Сейчас-то все иначе». - Ты — совершенное воплощение скромности, — отмечаю я. —Это нельзя оспорить. Никто не сможет. Он улыбается. - Не то, чтобы моя мать плохая женщина… - Да-да-да, когда говоришь про родителей, всегда надо сказать «не то чтобы они плохие люди», а потом подробно рассказать, какие они плохие. Он смеется. - Ну, то есть эта неплохая женщина хотела, чтобы ты был лучшим. — Я тяну одеяло на себя и, кажется, немного отбираю у него. Да от холода я вообще хочу завернуться в одеяло как в кокон! - Да, — говорит он, — просто… Просто я сам хотел быть лучшим. А ты? - Я тоже, – говорю я, — Я тоже хочу быть лучшей. Но я и сейчас лучшая. Или нет. - Как это в тебе уживается? — говорит он. — Мне, правда, непонятно. - Что? — спрашиваю я, — Противоположное ощущение себя? И тот и другой одновременно? Он кивает. - Честно сказать, плохо. — Ура, одеяло мое! — Но – они уживаются. Меня саму это… нет, уже давно не удивляет. Пусть себе противоборствуют друг другу. - А твои родители? - А что они? Ты переводишь разговор, Гейл. Ничего не скажешь, пока не скажу я? – Я начинаю понемногу согреваться в отобранном одеяле. – Откровенность за откровенность? Такова твоя цена? Ну, ладно – им было наплевать, что я маг. А мне нет. А сейчас их уже нет. - Прости, – говорит он. – Мне жаль. - Да, – говорю я, — Спасибо. А теперь ты. Я была достаточно откровенна? - Ты такая красивая, — говорит он. – И ты такая неправильная. И… я тебя хочу. Ну… вот как. - Это такой ловкий способ ничего мне не рассказать? — я упираюсь ему в грудь. — И я не отдам одеяло! - Нет, — он целует меня в губы. — Я, правда, хотел рассказать. …Ну, зачем тебе одеяло? Отпусти его! Отдай его мне немедленно! … Но, когда ты что-то говоришь, я вижу только как двигаются твои губы и эти движения меня завораживают. Ты как будто говоришь что-то, но я не понимаю этот язык, а только пытаюсь понять. - И что я говорю, по твоему мнению? — Одеяло утрачено навсегда. - «Возьми меня». «Настоящим» Гейлом тебе нравится быть все чаще, а ведь больше всего на свете ты боишься быть собой. Хотя, нет, другой случай — ты боишься показать настоящего себя, когда уж не прикроешься ни фразами, ни мастерством. Номы все боимся, Гейл. Некоторые выставляют наружу придуманную личность, а непридуманная ловко или неловко спрятана, нитки свисают, шов кривой — видели мы такие примеры, прямо неподалеку и видели. Впрочем, ты тоже пытаешься выставлять что-то придуманное, просто получается плохо. Вот так вот совершенствуешься, совершенствуешься, становишься, наконец, совершенством, постигаешь такие неведомые и сияющие глубины и вершины магии — все потрясены безусловно! — а уязвимых мест – сколько угодно. А я? Я тоже, наверное, боюсь. Хорошо, что придумали это слово — «наверное». Наверное, хорошо. Но иногда — и ты и я — мы тащим друг друга в звездные дали, где можно делать немножко больше, а думать о том, что делаешь немножко меньше. Единственно, о чем нельзя тебя попросить - побыть кем-то еще. Удивительно, да? Мы не знаем, кто мы на самом деле, мы пестуем свою неопределенность, свою невыносимую сложность, мы играем кучу ролей, иногда так вдохновенно, так самозабвенно, но терпеть не можем, когда нас просят побыть кем-то другим. Ахахах. Потом он варит мне кофе — сам, я пью огромную чашку — а еще об эту огромную чашку я грею пальцы, а он маленькую, его кофе быстро остывает. Он целует меня в голые плечи. - Знаешь что, — говорит он, — давай убежим на следующую ночь в город, снимем номер в гостинице, там не будет никого, кого мы знаем и - там будут настоящие кровати. Мы смеемся. - Там-то нас и поймают, — я забираю из его рук его крохотную чашечку и выпиваю полуостывший кофе одним глотком. - Чужое вкусней? — говорит он и целует меня в шею. - Конечно, – говорю я, - всегда. - Ну, так что? Мое предложение? Два боевых самых лучших мага не отобьются? - Я дикий маг, помни. Мало ли что может случиться, уменьшиться или увеличиться. - Главное, чтобы не уменьшилось самое главное. - Боже, ты пошло шутишь! — я хохочу так, что падаю на спину. — Я так понимаю, увеличение тебя не слишком пугает? - Не слишком. Он падает рядом, и мы смотрим в уже бледное, но еще немного звездное небо. Без телескопа.