*

      Мыши не умеют думать. Они не очень хорошо умеют чувствовать — для сложных эмоций нужны сложные нейронные связи, которым неоткуда взяться в их маленьком мозгу. Но этот мыш — а он был именно мыш, весьма видный (по мышиным меркам) мужчина — по-своему привязался к хозяину большого тёплого дома.       Хозяин неизменно оставлял ему крошки от каждого перекуса — а крошек было много, потому что как следует поесть этот хозяин садился нечасто, предпочитая перебиваться хлебом и сыром, которым он тоже делился щедро и охотно.       Каждый раз он приветствовал мыша улыбкой и словами, которые мыш, конечно, не понимал, но которые он привык считать своей кличкой: «Alla, indorince nityo». Длинная кличка, но уж какая есть, и мыш быстро выучил, что за ней всегда следует что-нибудь приятное. Такие вещи звери запоминают легко.       Мыши не умеют думать, и чувствовать они умеют не очень хорошо, но сколько было тех чувств, все они принадлежали хозяину большого тёплого дома — и когда пришёл огонь и страшный шум, от которого умерло шестеро жителей их большой норы, не выдержав накатившего ужаса, мыш повёл себя очень странно.       Вместо того, чтобы забиться в самый дальний глухой угол — или, если на то пошло, вместо того, чтобы объесть такие вкусные мягкие ткани с лица свежего трупа, как это сделали его родственники и родственницы, пережившие грохот — он поспешил к рабочему столу хозяина кузни и засуетился, пытаясь понять, что с тем случилось.       Мыш, по скудости своих умственных способностей, не мог понять, что нынешнее пиршество его родни — тот самый свежий труп, лежащий в луже подёрнутой плёнкой полусвернувшейся крови — и есть хозяин дома. Он даже потыкался в труп носом по дороге, ухватив кусочек мягкой косточки из любезно отрубленного большого пальца на левой руке, лизнул, не удержавшись, ещё тёплой кровушки, но на пир не остался — слишком спешил.       Он был очень целеустремлённым мышем.       Труп он не опознал потому, что он не пах хозяином — металлом, теплом и крошками. Он пах свежим мясом и вкусной кровью, как пахли все трупы на свете. Нет, хозяином пахли вещи на его столе: бумаги (которые, мыш это сумел выучить, почему-то нельзя есть), перья (тоже нельзя), куча всяких железяк, а особенно — изящный подстаканник.       В нём-то мыш и свернулся, наслаждаясь знакомым и приятным запахом. Он не думал о хозяине, потому что думать мыши не умеют, и чувствовать-то в общем тоже, но что-то внутри него успокаивалось, когда он лежал вот так. Подстаканник был ему как раз впору, можно было хоть вытянуться, раскинув лапки, хоть свернуться клубком. Можно было даже развлечься, попытавшись поймать собственный хвост.       Ему было так хорошо, этому мышу, что он задремал — и проснулся только тогда, когда кто-то очень противный, пахнущий несъедобным и ядовитым, попытался отнять у него подстаканник. Мыши не знают слова "Саурон", но они знают, когда укус может быть смертельно опасен — и всё-таки мыш впился зубами в его указательный палец, да так, что брызнула чёрная кровь.       Расплата не замедлила ждать: один удар — тем самым подстаканником — и от умного, находчивого и любопытного зверя осталась смятая шкурка, пятно крови и мешанина костей и мяса, к которым уже устремились вечноголодные сородичи... * * *       Мыши не умеют думать и чувствовать, но здесь, сейчас, вдруг — он обрёл и душу, и слова, и мысли, чтобы выразить их словами. Огромный и добрый Зверь склонился над ним, обдавая горячим дыханием, даря жизнь, даря разум и сердце.       — Ты был храбрым и добрым, мой сын, — сказал Зверь. — И как подобает доброму зверю, ты до последнего защищал хозяина. Чего ты желаешь в награду?       — Я хочу стать воином, — ответил Мыш, хотя ещё несколько мгновений назад не знал, что это такое.       — Но ты не сможешь ему отомстить, — сказал Зверь. — В той песне не место говорящим мышам-воинам.       — Я не хочу мстить, — возразил Мыш. — Я хочу, чтобы больше никто не умер так, как умер хозяин того тёплого дома. Это ведь он лежал там, у колонны, и на его трупе пировала моя родня?       — Он, — согласился Зверь. — Но не бойся. С ним будет всё хорошо.       — Я не боюсь, — ответил Мыш.       Он не боялся ещё тогда, когда у него не было ни сердца, ни разума — и тем более не боялся теперь.       — Не печалься, — поправился Зверь.       — Хорошо. Я не буду печалиться. Так можно мне стать воином?       — Ты останешься мал и слаб, многих ли сможешь ты защитить, мой сын?       — Даже если кого-то одного, мне этого хватит. Ради хозяина тёплого дома, я буду сражаться, — серьёзно и строго ответил Мыш. — Но я не стану в этом клясться, тоже ради хозяина тёплого дома.       Потому что теперь те слова, что были когда-то лишь шумом, как шум ветра или ропот речной воды, обретали смысл — и Мыш знал, что хозяин тёплого дома не одобрил бы клятв.       — Хорошо, — сказал Зверь. — Да будет так. * * *       Это была славная жизнь, полная веселья и приключений, и Мыш не жалел, что прожил её — но всё должно подойти к концу, и славная жизнь тоже. Это он понял в тот день, когда бывший когда-то звездою волшебник сказал:       — Один из вас должен остаться в Земле Аслана.       Кто же, если не он? Он видел так много, так много испытал — кому, если не ему, отправляться за край мира? Так он сказал своим друзьям, по крайней мере.       На самом деле, на самом деле, причина была иной.       Нет, не той, что не стоит королям оставлять страну навсегда ради последнего приключения — довольно с них и того, что они оставили её на время ради неведомых земель и пропавших друзей отца.       И не той, что если отплыть выберет кто-то ещё, то корабль не сможет вернуться домой — а от Мыша не так много зависело и он только спал, ел да болтал, без него будет всем только легче.       Нет. Причина была иной.       Мыш надеялся.       Он не жалел о прожитых годах. Своё старое имя он перевёл на местный мышиный язык, получилось неплохо — Рипичип; свою старую жизнь вспоминал иногда, и с годами всё реже и реже, но...       ...но сейчас он смотрел сквозь новых друзей, по-над морем, в далёкий и неведомый край — и надеялся.       И когда он сошёл с корабля — то есть, вылез из утлой лодчонки — на песчаный берег за гранью этого мира, надежда его исполнилась.       Там, высокий и стройный, непохожий сам на себя — без тяжкого груза сомнений и обид, что навеял на него раньше срока печальную зиму — стоял его друг из тёплого дома. Пил свой чай из стакана в красивом подстаканнике.       И, увидев Рипичипа, он ему улыбнулся, замахал левой рукой, на которой все пальцы были на месте, и крикнул:       — Alla, indorince nityo!