Клинок в сердце

       Какое счастье, что в это утро будильником Бабочке послужила не очередная фальшивая переделка ее песен, а бодрая, мастерски сымпровизированная речь Цезаря Фликермана, самозабвенно рассказывающего о начале нового отбора на семьдесят третьи Голодные игры. Бабочка поджала губы и выключила телевизор. «Что, снова нечего без меня показывать?» Она грустно усмехнулась собственному отражению в погасшем экране и полезла в шкаф за банным халатом и полотенцем для ванной.        После нескольких минут скитаний в поисках того, где может находиться в этом огромном доме-крепости ванная комната, учитывая странное расположение указателей, Бабочка наконец нашла нужное помещение. Не спа с золотыми рыбками для эпиляции, конечно, но ванна была достаточно большой, чтобы девушка расслабилась и погрузилась по самую шею в теплую воду, пытаясь выстроить планы на день. Итак, она закрыта в доме милитариста до мозга костей и настоящего психопата, который вменил ей в обязанности следить за его книгами. Тогда… тогда чего она тут рассиживается?!        Наскоро спустив воду и приняв душ, высушив на ходу волосы и бегом почистив зубы, даже не сделав полную многоступенчатую процедуру ухода за лицом, Бабочка бросилась бежать в свою комнату, уже слыша, как голосовой помощник объявляет время завтрака.        — Да бегу я, бегу! — Выбрав наконец более-менее удобный и приятный глазу наряд, девушка спешно оделась, стремглав мчась на выход и спотыкаясь сразу же на пороге. Не, высокие каблуки по последнему слову моды Центра Капитолия можно оставить, для такой пробежки больше подойдет летняя текстильная спортивная обувь. Как итог — в платье и кедах девушка понеслась по коридорам, прекрасно понимая, что за такую выходку в ее прошлой жизни она бы не отделалась легкой шумихой в прессе.        — Доброе утро, Яна. — Генерал не изменял традиции, оставаясь таким же серым, как его дом, лишь оттенок костюма изменился слегка в сторону более теплого, кофейного оттенка. А так — идеально уложенные крупными волнами волосы, все то же невозмутимое детское лицо и военная выправка. — Ваш завтрак готов. У меня сегодня есть настроение на кофе, так что его я заварил сам.        — Доброе утро… — Бабочка застыла в дверях, оглядывая фигуру генерала, не зная, имеет ли она право подойти к столу. В памяти начали всплывать вчерашние события, перед глазами предстала кровавая полоса, располовинившая его руку. Она покосилась на его замотанную ладонь — значит, вчерашнее ей не привиделось в кошмаре. — Как я могу называть вас?..        — Артемис, — наконец представился генерал. Артемис. Может, это не было его настоящим именем, вряд ли бы такой человек стал выдавать все карты на-гора, но пусть будет такое имя, чем совсем никакого. С именем он казался более человечным, чем без него.        — Хорошо, Артемис, — эхом повторила Бабочка, присаживаясь напротив и разрезая еще дымящееся яйцо «в кармашке», тупо наблюдая за тем, как по стеклянной тарелке растекается жидкий желток. — Как ваша рука?..        — А что моя рука? Заживет как на собаке, — спокойно ответил генерал, листая вкладки на новостном коммуникаторе в перерывах между глотками кофе. — Капитолий говорит о вас, Яна. Похоже, народ опечален, что у него отняли его звезду.        — Мир переменчив, — уклончиво прокомментировала Бабочка, принимаясь завтракать. Яйцо, тосты с красной фасолью и овощная нарезка от нейросетки были, как и вчера, просты и хороши, но когда девушка попробовала кофе, ей показалось, что ей подали вкуснейший кофейный десерт.        — Как… как вам удалось соблюсти пропорции кофейных зерен, молока и сиропа?.. Это потрясающе вкусно, я такой божественный кофе последний раз пила в «Крыльях ангела»! — Бабочка подняла удивленные глаза на Артемиса, но он будто не услышал настоящей похвалы, ничуть не переменившись в лице и продолжив потягивать свой крепкий кофе.        — Я приготовил так, как представил себе ваши предпочтения, — отозвался он, не желая выдавать тайну рецептуры.        — Да, это больше кофейный десерт, согласна, но он безумно вкусный, я готова об этом говорить сто раз, — восторженно выдохнула девушка, делая мелкие глотки, чтобы еще раз распробовать этот чудесный напиток. Как только с ним было покончено, Бабочка отставила пустую кружку в сторону, жалея лишь об одном — что его было так мало. Выдержав паузу, она вскинула подбородок, обращаясь напрямую к генералу, который, судя по единственной чашке очевидно крепкого кофе перед ним, предпочитал завтракать в одиночестве и сейчас просто наслаждался минутами свободного времени вне своих служебных обязанностей в ее обществе. — Разрешите обратиться?        — Как официально. Разрешаю. — Артемис благосклонно кивнул, нацепляя на себя добродушную тень улыбки и отрываясь от новостной ленты.        — Мой вопрос по обязанностям. Генерал, я видела у вас сканер для оцифровки книг, я могу этим заняться? И еще…        — Не задавайте несколько вопросов сразу. Отвечу только на последний, — осадил ее Артемис, останавливая жестом поток ее речи. — Вы можете оцифровывать книги. Только не забывайте после оцифровки собирать их в отдельные архивные файлы, давать им имена согласно инструкции и формировать электронные реестры. Следующий вопрос.        — Хорошо, спасибо. — Девушка задумалась, а затем, поджав губы, взорвалась всем, что накопилось за время ее топографического кретинизма, возникшего в этом странном доме. — Что это за планировка, почему указатели развешаны по велению левой пятки?! Я с утра ванную нашла под плашкой «Игровой»! Как это понимать вообще?!        — В этом странная логика, но она есть. — Артемис, сохраняя бесстрастное выражение лица, как будто он предвидел этот взрыв, наблюдал за тем, как девушка всплескивает руками и всячески выражает свое недовольство. — Я говорил, что книга — это оружие, поэтому моя библиотека — это оружейная. Вы хотели отнести книги в читальный зал и не попали туда — это моя спальня, в которой я люблю читать книги перед сном. На ужин вас позвали в спальню — потому что после еды меня клонит в сон, и от этой привычки я долго не мог избавиться. Наконец, ванную вы обнаружили под табличкой игровой — мне не было равных в водном поло. Хорошо, что вы не пытались пробраться в гостиную.        — Почему?..        — В гостиной я принимаю только незваных гостей, — жутко улыбнулся Артемис так, что у Бабочки застыла кровь в жилах — да, он изобразил подобие улыбки, но его черные глаза оставались ничего не выражающими. Если бы она туда сунулась, ее бы не спасли никакие высшие силы, подумалось ей, и она притихла, молча принимаясь доедать свой завтрак. Больше они не обмолвились ни словом за это время, и генерал, привычным движением скинув салфетки и полотенца в уничтожитель, а кружку отправив в автомойку, ушел из обеденной зоны, лишь бросив напоследок, что беспокоить его нельзя, «даже если настанет конец света». Бабочка отчего-то вжала голову в плечи, с трудом откусывая от тоста. У нее возник соблазн просто забрать с собой остатки еды, но она усилием воли заставила себя доесть завтрак на кухне. «Артемис любит дисциплину», — напомнила сама себе Бабочка, и, хотя его тут не было, она чувствовала его незримое присутствие в каждой вещи вплоть до хромированных, лишенных украшений столовых приборов. После завтрака последовав его примеру и убравшись за собой, девушка направилась в «оружейную».        Библиотека встретила ее привычным запахом старинных книг и полной тишиной. В редких лучах солнца медленно парили еле заметные пылинки, оседая на разворотах страниц, и Бабочка, взяв мягкую сухую тряпку, аккуратно стерла тонкий слой пыли с потускневшей от времени бумаги.        — Мне кажется, здесь сереет все, — задумчиво сказала она себе под нос.        После ее манипуляций вскоре монотонно загудел и сканер, отправляя страницу за страницей на электронный носитель. Соблазн почитать, что же такое ценное нашел в этих книгах Артемис, разбился о первую же попытку заглянуть в текст: он настолько сочился профессионализмами и явно устаревшими словами, что Бабочка бросила это занятие. Она читала в основном художественную литературу, книги по рукоделию и стилю, но научные тексты, если бы ей пришлось с ними знакомиться, она бы согласилась читать только со словарем.       Вопреки ее представлениям, когда она только прибыла в столицу еще как трибут, читать умели все. Понимать прочитанное — от силы пара человек, но, кого ни спроси, хотя бы раз в неделю книгу в руки брал каждый. В разговорах считалось приличным тоном упомянуть между делом пару-тройку фамилий авторов, которые признавались классиками, и вот ты уже получаешь очки социального одобрения. Бабочка как без пяти минут капитолийка тоже ознакомилась с трудами светил литературного небосклона, но ничего из них не поняла. Зато вставить пару-тройку цитат в светскую беседу с упоминанием «как говорил великий…» и заслужить похвалу теперь она могла с легкостью.       А уж хвастаться коллекционными раритетными изданиями было чуть ли не соревнованием. Эксклюзивные иллюстрации от известнейших художников, коллаборации с ювелирными и модными домами, делавшими дизайн книжных обложек, превращая их в предметы роскоши давно стали обыденностью. Неважно, что книга могла просто храниться под стеклом на витрине и ни разу не открыться — она была предназначена не для чтения, а для того, чтобы очередной меценат, приводя гостей в дом, с особой сладостью на языке называл цену книги, по которой он выкупил ее на закрытом аукционе.        Но книги в доме генерала служили по своему прямому предназначению. Ими не надо было хвастаться, их не надо было показывать гостям. Артемис ценил их за содержание и называл своим главным оружием — есть ли в свете больший комплимент для книги и ее автора? Несмотря на плотный график, он старался с любовью и вниманием относиться к своей библиотеке, если можно, конечно, но отношению к нему было применить слово «любовь».       Руки уже привыкали к однообразным движением. Пролистнуть разворот-поднести к лучу сканера-подержать до звукового сигнала-отложить. Можно было уже не задумываться и даже не смотреть в экран, чтобы убедиться, что страницы отсканированы полностью. В таком режиме мысли начинали уноситься далеко, к утренней новости о семьдесят третьих Голодных играх. Кого отберут в этот раз из ее родного седьмого дистрикта? Она знает этого человека? Наверняка да. Но у нее рука не поднимется включить телевизор и снова видеть, как один за другим умирают несчастные «избранники», пытаясь принести своему дистрикту хотя бы один год в сытости и благоденствии. Хотя они не думают даже об этом. Они просто хотят выжить. Первый и второй дистрикты не считаются, наверное, там трибуты готовятся к этому дню как к обряду инициации.        Бабочка хорошо помнила тот день, когда была вытащена бумажка с ее именем, и бодрый голос сообщил на всю площадь: «Яна Флеминг!» Столько семей тогда вздохнуло с облегчением, и по ней никто не ронял слез. Отец умер от заражения крови после пустяковой, казалось, травмы на лесопилке. У матери случился приступ астмы на бумажной фабрике, в тот раз — последний для нее. Зато не надо было прощаться, грустно подметила Бабочка, она уже это сделала, когда пришло время.        Растерянные, оторванные от дома и семьи трибуты доверяли своим стилистам, а Яна со своей поссорилась в первый же день после Парада Трибутов, разозленная тем, во что ее нарядили — в глухой кокон, напоминающий ствол дерева. Ментор был в ужасе, но она решительно взялась за иглу сама. Некогда она наряжала соломенную куколку в бумажные платьица, представляя, что она великая капитолийская стилистка. Теперь же куклой была она сама. Ее платье до последнего оставалось тайной, пока наконец на ток-шоу с Цезарем Фликерманом девушка не явила миру как себя, так и свой талант модистки. Костюм ее земляка больше напоминал бумажного журавлика, согласно примете, исполняющего желания, но Яна дала самой себе крылья бабочки, слетевшей с газетных страниц, а каркасом им послужили симметричные ветви — путь бумаги от лона природы до капитолийских магазинов.        «Думаю, никто не удивится, если ваши золотые руки и приведут вас к победе!» — все еще звенел в голове бодрый голос Цезаря. Хватило подарка спонсоров — мотка бечевки — чтобы соединить гибкие ветви лиственницы в подобие плаща, под которым было удобно прятаться от других трибутов. Под ним она встретила и последний бой пушки, и громкий голос: «Приветствуем победителя шестьдесят седьмых Голодных Игр, Яну «Бабочку» Флеминг!»        Снова интервью у Цезаря. Договор. Тот самый, благодаря которому она теперь была неприкосновенна и дарила людям мечту с экранов телевизоров. Ее родной дистрикт мог забыть о голоде на год, а сама она стала прекрасной рекламой, эдаким пряником, который теперь был еще и полит сиропом и припорошен сахарной пудрой, символом легкой жизни — Бабочкой. Которые, увы, долго не живут, и как образ тоже.        И вот она здесь. Бабочка моргнула и очнулась, видя перед собой глухие стены, а в руках — книгу, открытую на последней странице. Сканер терпеливо ждал продолжения или завершения работы, и девушка закончила оцифровку хотя бы одной книги, собирая, как ей и наказывал Артемис, отсканированные страницы в один архив под заголовком по образцу. Сколько она просидела за одной книгой, в которой насчитывалось страниц двести, не меньше?.. Часы показывали десять утра. Она пришла сюда в девятом. Странно, а ощущение было такое, будто уже день клонился к вечеру.        Бабочка попыталась пошевелиться и только сейчас поняла, как у нее затекли ноги и шея. Так дело не пойдет. Она спешно поднялась и направилась в свой тренажерный зал — разгонять кровь и разминать мышцы. Под привычную веселую музыку с четким ритмом и в свободной одежде Бабочка почувствовала себя намного лучше, будто готовилась к очередному выступлению.        Но прямо посреди тренировки ее накрыло. Вряд ли Артемис при планировке учитывал проживание еще кого-то, кроме себя. Что было раньше на месте ее жилых апартаментов? У такого практичного человека наверняка каждый квадратный метр на счету. Не забыть при встрече спросить это. Бабочка тут же спрыгнула с тренажера, забегая в студию и ища по шкафчикам в поисках блокнота и ручки. «Что было на месте моей комнаты?» — быстро записала девушка, выдыхая с облегчением, что она этот вопрос не забудет. Хотя, с другой стороны… так ли важно ей это знать? Стоп. Важно. Ей важно знать, где именно она оказалась. И у кого. И на что этот человек способен.        Бабочка подняла взгляд на свое отражение, и ей показалось, что даже ее волосы как-то поблекли, хотя в библиотеке она провела всего два часа. Станет ли она такой же серой, как генерал?..        На мгновение она попыталась представить себе, каким бы был Артемис, одевайся он так, как было принято в высших кругах общества. Нет, даже внутри ее что-то от этого останавливало. Как бы она ни хотела отрицать это, но асфальтово-серый китель и идеально выглаженные брюки ему шли бесподобно. Люди в форме, они такие, умеют носить ее так стильно, что это превращается у некоторых капитолийцев в фетиш. Она не разделяла его, но прекрасно понимала тех, кто просит своих купленных трибутов переодеваться.        — Хватит прохлаждаться, — внезапно сказала Бабочка своему отражению. — Тебе генерал дал обязанности, и притом не самые трудные. А ты и это выполнить не можешь.        Решительно кивнув самой себе, девушка выключила музыку и закрыла за собой тренажерный зал. Времени ей хватит на еще одну книгу. Маршрут до библиотеки она уже почти выучила наизусть и добралась до нее гораздо быстрее, принимаясь за работу. В самом деле, пусть лучше так, пусть ей составляют компанию книги и сканер, а не какие-нибудь совершенно дикие фантазии высокопоставленных лиц. Трибуты не говорили об этом, но внимательный глаз мог нет-нет да и заметить под слоями красивой, роскошной одежды намеки на оставленные гематомы. Конечно, это предпочитали не замечать, и тем более никто не смел заговорить об этом вслух. Все просто знали и молчали об этом, воспринимая положение вещей как само собой разумеющееся. Это же не прежний рабский статус и угроза голодной смерти в дистрикте, не так ли?..        Бабочку не использовали напрямую, но на нее повесили столько золотых цепей, что она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Обязали дарить мечту капитолийцам, едва ли не облизывающим экраны и грезящим, что их полюбит именно такая красотка и будет принадлежать именно им.        Не получилось обхитрить систему. Ей напомнили, что она всего лишь товар, в ее случае — живая благодарственная грамота. Подарили. И ее хозяин говорит, что не знает, зачем она ему нужна, и выкидывать на мороз не собирается. Придумать бы себе самой цель, но не будет ли это противоречить его закрытому образу жизни?..        Взгляд Бабочки невольно упал на красочную иллюстрацию в книге. Какой-то кавалерийский бой, вздымающиеся в небо сабли, как лес кольев, несущиеся лошади в наглазниках. Из-за шор ничего не видящие, понукаемые своими всадниками и бегущие на верную смерть, и лишь удача поможет им остаться в живых. «И пусть удача всегда будет с вами».        Тряхнув головой и отогнав навязчивые негативные ассоциации, девушка продолжила монотонную работу, пока ее мысли неслись далеко вперед, как бумажные скакуны. ***        На обед Бабочка прихватила с собой записную книжку с вопросом. Она хотела было уже открыть рот, но Артемис подал ей знак есть молча, и она не могла не повиноваться. Самокопание уже довольно потирало руки, подкидывая один за другим мысли на тему того, как же она бесит генерала своими вопросами, но, едва стол оказался пустым, Артемис, положив голову на сцепленные руки, устремил цепкий взгляд черных глаз прямо на девушку, отчего ей стало не по себе.        — А вы любопытная дама, Яна. — По тону его голоса так и не было ясно, то ли он сделал комплимент, то ли сказал это в упрек. Если бы можно было и голос назвать серым, то Бабочка бы выбрала именно это слово. — Но послабления кончились. Детскую пословицу «когда я ем, я глух и нем» знаете? С этого дня она возвращается в обиход. После приема пищи говорите сколько хотите.       Если дело было только в этом, то Бабочка не сдержала вздох облегчения, возводя очи горе, будто с ее плеч упала огромная тяжесть. Конечно, конечно, она была согласна молчать, напротив, она даже удивилась, почему генерал не сообщил ей об этом правиле раньше, если хотел сразу ее дисциплинировать. Она бы поняла и приняла правила в его доме. Но еще одна вещь терзала ее совесть, да и здравый смысл иногда подпинывал.        — Вас не раздражает, что я слишком много спрашиваю? Вдруг я спрошу что-то не то? Что-то… — Бабочка поджала губы и посмотрела на скатерть так пристально и умоляюще, будто на ней должны были проявиться подсказки. — Что-то, что будет угрожать Вашей безопасности?        — Президент Сноу не из тех, кто благодарит пирожками с цианидом, — ответил Артемис. Поймав на себе недоуменный взгляд Бабочки, он пояснил:        — Даже если вы что-то и узнаете, дальше вас это никуда не уплывет. Вы накрепко связаны страхом, я могу утверждать наверняка, потому что я хорошо знаю шефа. Он бы не подарил мне то, что, как вы говорите, угрожало бы моей безопасности, и, к вашей чести, не подарил бы мне переродка. Они на порядок дешевле трибутов с сохранным рассудком.        — Я хотела спросить, что находилось на месте моих апартаментов до моего приезда, — выпалила Бабочка, заглянув в свою записную книжку, не зная, как на это отреагирует генерал. Он, не отрывая от нее взор, чуть склонил голову набок, будто пытаясь прочитать ее мысли и причины, почему она спросила именно это.        — Пыточная, — спустя какое-то время выдал с легкой усмешкой Артемис, на что девушка недоверчиво покачала головой и криво улыбнулась, хмуря светлые брови и подавляя нервный смех, восприняв услышанный ответ как черную шутку.        — Да не верю.        — Правильно. На самом деле там были временно пустующие складские помещения. Моя очередь. Почему вы решили, что я сказал вам неправду? — Бабочке на мгновение показалось, что в его обыкновенно безразличных глазах вспыхнула азартная искра. По ее коже пробежали неприятные мурашки; Артемис будто хотел достать ложечкой и распробовать ее душу, образ ее мыслей. Он бы мог, с его-то хладнокровием, она уже была свидетельницей этому, вон до сих пор рука замотана. Находись на его месте другой человек, бывший идол восприняла бы это как знак кокетства, это было не редкостью в кругах, в которых она вращалась. Но генерал был прямолинеен как железнодорожные рельсы, и отвечать ему следовало соответственно.        — Это… — Бабочка положила руки на стол внутренней стороной ладони вверх в открытом, уязвимом жесте, и принялась сбивчиво объясняться, пытаясь сопоставить все замеченное ею ранее. — Это чисто субъективные ощущения, интуиция, поэтому за достоверность не могу ручаться. Вы очень… своеобразный человек, не похожий на других капитолийцев, и я нисколько не удивляюсь, что про вас ходят зловещие слухи, и я до сих пор не могу забыть то, как вы просто так порезали себе руку, но… но я не вижу в вас садиста. Не думаю, что вам нравится смотреть на чужие страдания.       И тут же до нее дошел смысл сказанных ею слов. Она не чуяла в нем жажду крови и насилия, зато прекрасно помнила, у кого она встречалась. Почти у всех знатных капитолийцев, с которыми ей приходилось иметь дело. Почти все были фанатами Голодных игр. Почти все смаковали подробности смерти полюбившихся им участников, как ни в чем не бывало дегустируя канапе, на одну шпажку которого простой рабочий копил бы год, и запивая вином с лучших виноградников Панема. Дети баловались с игрушечным оружием и уже знали его предназначение, подражая увиденному с экранов телевизоров. А что они предпочитали делать с купленными трибутами… счастье, что Яна знала это только с чужих слов.        И эти люди про Артемиса говорили, что он жестокий. Может, она чего-то еще не знает?.. Конечно, она всего полтора дня с ним знакома и уже знает, что он способен на причинение боли, не поддающееся простой логике, но стоило ли доверять мнению тех, кто сам в себе этой жестокости просто не замечает?..        Когда Бабочка наконец пересилила себя и подняла глаза на генерала, он не испепелял ее гневным взором, и даже не казался холодной машиной. Напротив, ей показалось, будто он улыбается, пусть и одними только глазами.        — Вы правы. Мне не доставляет удовольствие кого-то мучить, если нет такой задачи.        — Вам вообще что-то нравится в этом мире? — внезапно спросила Бабочка, но тут же испугалась собственного вопроса, звучавшего как обвинение. Не слишком ли далеко она зашла? Не слишком ли это личное? Не воспримет ли он это как нападение? Тревожность в голове била набатом и выла сиреной.       Но даже сквозь вопли внутреннего голоса пробился тихий полушепот, похожий на заученную формулировку:        — Ничто не радует меня так, как выполненная задача.       Артемис выглядел спокойным, даже бесстрастным, но Бабочке показалось, будто он этой репликой подбадривал сам себя и вообще вот-вот готов был улыбнуться уже не только глазами. С одной стороны, это лучше, чем совсем никаких интересов. С другой… Будучи идолом, Бабочка успела наслушаться в светских разговорах, насколько разными бывают человеческие радости: новая одежда, долгожданное путешествие, ребенок сказал «мама» или сделал первый шаг, наконец получилась картина или песня, приехали родственники, с которыми давно не было встречи. Но Артемис живет лишь от задачи к задаче, если он не привирает в том, что это единственное, что способно принести ему душевный покой. А что будет, если не ставить перед ним задачи?.. Придумает сам себе? «Отключится»?        — Тогда мы не сильно с вами отличаемся, — грустно улыбнулась Бабочка. — Мы оба лишь шестеренки в этой огромной системе.        — Когда шестеренка осознает, что она шестеренка, возникает естественное желание выбиться и сказать «я не шестеренка». Не противьтесь этому осознанию, так и должно быть, — вкрадчивый, мелодичный голос Артемиса лился ей в уши, как патока. Он говорил страшные вещи, но девушка чувствовала себя так, будто ей впрыскивают раствор яда осы-убийцы, и внутри нее боролись две реальности. — Мне повезло больше, мой внутренний протест угас, едва начавшись.        — Почему вы называете это везением? — Ей еле удалось пробиться сквозь завесу легкого транса, от которого у нее чуть закружилась голова, и Бабочка потерла виски, пытаясь привести в порядок затуманенные мысли. — Разве это не естественное желание живого существа — свобода?        — Разумеется. — Артемис не замечал или старался не замечать состояния собеседницы. Он нарочно говорил так монотонно и безэмоционально, чтобы сделать ее более восприимчивой, или попросту не слышал, какой эффект его голос производит со стороны? Бабочка напрасно вглядывалась в его по-детски круглое лицо — ни малейшего намека на то, что он наслаждается ее состоянием и вообще чего-то от нее ожидает. — Более того, свобода изначально принадлежит каждому из разумных существ, способных действовать на основании не инстинктов, но высшей нервной деятельности. В большей или меньшей степени она остается с вами, даже когда кажется, что выбора нет совсем.       — Даже когда ваше имя называют во время Жатвы? — горько усмехнулась девушка. Откуда ему знать этот леденящий, липкий страх, сковывающий по рукам и ногам, когда на всю площадь раздается твое имя, которое теперь будет постоянно мелькать в сводках и с огромной вероятностью в последний раз прогремит на всю арену и весь Панем между пушечным выстрелом и словом «погиб (ла)»?        — Жатва… давно это было. — Артемис усмехнулся так зловеще, обнажая клыки, что Бабочка уже начала подумывать, не начало ли его снова накрывать каким-нибудь приступом сумасшествия. Неожиданно он поднялся из-за стола и медленно приблизился к оторопевшей девушке, глядящей на него снизу вверх глазами лани. Только сейчас она заметила еще одну особенность: он почти не моргал и не сводил с нее глаз, как снайпер перед выстрелом без права на ошибку.       Спина наткнулась на жесткие прутья стула, дальше некуда было отстраняться. Артемис склонился над ней, закрывая широкой спиной длинные потолочные лампы и отбрасывая жуткую тень. Бабочка решительно не понимала, что происходит, но она застыла, как кролик перед удавом, и ей показалось, будто время вокруг остановилось; она видела перед собой лишь его бледное лицо и ярко сверкавшие на нем, как антрациты, черные глаза.        — Я вызвался добровольцем, потому что хотел этого. — Его тихий, ядовито-сладкий голос обволакивал и гипнотизировал, а смысл слов приводил в ужас, и Яна почувствовала, как ей стало не хватать воздуха.