Если ты спросишь

      Бабочка, не сводя глаз с темной фигуры генерала, на негнущихся ногах подошла к двери в свою комнату, открывая и тут же при входе срывая плакат на стене одним резким движением, будто бумажка была ее заклятым врагом. Мгновенно плакат, за который в Капитолии некогда бы предложили сумму, сравнимую с бюджетом небольшого дистрикта, превратился в бесформенный ком и отправился в ближайшую мусорку.        — Полагаю, поездка в столицу была продуктивной? — прокомментировал действо Артемис, с нескрываемым любопытством наблюдая за действиями Бабочки. Она обернулась к нему, тяжело дыша и с трудом фокусируя на нем взгляд.        — Кто вы такой, черт побери… — прошипела девушка, бессильно сжимая пальцы в кулаки. — Победитель Игр, ужас всего Капитолия…        — Шестьдесят вторых, — прервал ее бесстрастным голосом Артемис.        — Что?.. — она даже не сразу поняла, что он хотел ей сказать. Только спустя какое-то время в ее сознании всплыли цифры — шестьдесят вторых. Это было одиннадцать лет назад… сколько же ему сейчас лет?.. Нет и тридцати, очевидно, но… двадцать… шесть? Семь? Восемь?        — Шестьдесят вторых Игр. Мне было пятнадцать лет, — отчеканил хозяин дома, будто давал интервью. — Вы так и не поняли?       Девушка поджала губы и помотала головой, словно отгоняя видение. Генералу, министру внутренних дел Панема всего двадцать шесть лет. Выглядит, если не заглядывать в глаза, еще моложе, будто он навсегда застыл в том возрасте, когда выиграл свои Голодные игры. Душой он сравнится разве что с Президентом Сноу. Неудивительно, что он так ценит своего цепного пса — лицо мальчика и старческий взгляд невольно вызывали мурашки у любого, кто на него посмотрит.        — Я перестала понимать что-либо, еще когда приехала сюда, — промямлила Бабочка, потирая рукой лоб и слыша собственную речь будто через бетонную стену — глухо, отдаленно.        — В девятом дистрикте мне делать было нечего. Я не хлебопек. Зато стратег на поле боя куда нужнее.        — И вы пошли на Игры затем, чтобы…        — Применить свой талант там, где он действительно необходим. Я получил место в военной академии по протекции, а мой дистрикт — обеспечение продовольствием на год. Разве это не выгода для всех?        — Выгода? Вы… вы… — Бабочка даже вздохнуть не могла, чтобы произнести то, что так и срывалось у нее с кончика языка. Сами слова застревали в ее горле. — Вы из людей…        — Да. Не вдаваясь в подробности, чтобы вас не шокировать, я действительно мастерил некоторые подручные средства из того, что придется. Это игра на выживание, кому как не вам знать об этом. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что это звучит сомнительно с точки зрения общечеловеческой морали…       Где-то на половине его речи Бабочка села на диван, глядя в стену и слыша его голос будто эхом в своей голове, как бессвязный набор звуков. Живот неприятно крутило, а перед глазами все плыло. Среди размытых слов она с трудом различила «как себя чувствуете?» Эта реплика, даже этот тон, профессионально-сухой, были ей знакомы. Любой считающий себя профессионалом новомодный коуч-психолог в Капитолии обязательно задавал этот или чуть видоизмененный вопрос едва ли не на каждом сеансе. Их будто штамповали на конвейере.        — Как себя чувствуете… у меня постоянно это спрашивали. Я узнаю этот тон. Эти слова, — тихо бормотала Бабочка, укладывая раскалывающуюся голову на спинку дивана, даже не замечая, как невольно сжимаются зубы.        — Ничего удивительного. — Артемис кивнул, только подтверждая ее слова. — Вы же не думаете, что я занимаюсь только драками за ювелирку?        — Хотите сказать…        — Капитолийские врачеватели душ тоже работают на меня.       Бабочка с болезненным стоном закрыла глаза, прикладывая ко лбу руку. Все это для нее было слишком. Розовые очки разбились, и стекло так попало в глаза, что они болели до сих пор, а осколки еще не вынуты. Она забралась на диван прямо с ногами, обхватывая руками колени и обессиленно опуская на них голову.        — Я хочу побыть одна.        — Ваш тон говорит об обратном.        Бабочка чувствовала жжение в переносице и покалывание в уголках глаз, но они остались сухими. Слезы текли будто через горло, струясь в ее надтреснутом голосе. Он попал в точку, но разве она могла общаться с ним как с простым человеком? Какие слова подобрать? Как достучаться до сердца, которое, кажется, никогда не было живым?        — Я не могу просить вас о сочувствии, ге-не-рал. Вам оно не знакомо. Я только что осталась одна в целом гребаном мире, мне некуда возвращаться, мне нигде не рады, я… я просто хочу спрятаться. Раньше я хотя бы танцевала и пела для кого-то, а сейчас…       Девушка всхлипнула, шмыгая щедро припудренным носом, и проглотила комок воздуха, недолго думая, что она еще могла ответить в своем положении. Она и так сказала то, что думала об Артемисе, о себе. Вряд ли что-то могло пойти еще хуже.        — Все в порядке, генерал, идите… у вас наверняка много дел и без меня. Не хочу быть вам обузой.        — Это с одной стороны. А с другой?        — Вы так и не уйдете?        — Пока не услышу о другой стороне, нет.        Бабочка помолчала, то сжимая пальцы, то разжимая, невольно царапая обивку дивана. Это было глупо, просить о таком психопата. Но раз он сам спрашивает…        — Я хочу, чтобы меня обняли и пожалели. Довольны?        Генерал на это ничего не ответил поначалу, держа скрещенные руки за спиной и возвышаясь почти двухметровой горой над одинокой фигурой Бабочки. Но потом он внезапно ожил.        — Особо опасных преступников сажают в «одиночки» не только потому, что они могут причинить вред сокамерникам. Для обычного человека полное отсутствие физического контакта чревато негативными последствиями в силу его биосоциальной природы. Поэтому… в том, что вы просите, нет ничего зазорного.       Тихий, непродолжительный шорох ткани заставил Бабочку поднять голову. Артемис раскинул руки и даже улыбнулся. Даже вроде бы вполне искренне, если не присматриваться — в уголках его черных глаз залегли премилые «гусиные лапки», и Бабочка ощутила странное поскребывание в области груди. У него оказалась потрясающая легкая улыбка, от которой невозможно было отвести взгляд. Она не могла поверить, что это был тот же психопат, о котором ей рассказывала Эффи.       Девушка нерешительно качнулась в его сторону, а затем поползла, поднимаясь с кровати и оглядывая генерала, приглашающего ее обняться. Всего лишь обняться, почему она так медлит? Еще недавно он резал себе руку и предлагал выпить его кровь, а теперь ведет себя как обычный человек и даже, наверное, слишком дружелюбно… ай, к черту. Бабочка закрыла глаза и подалась вперед, обнимая Артемиса. Тепло. Даже через глухой китель она чувствовала его тепло.        — Вы думали, я буду холоден как ящерица? — тихо спросил Артемис, касаясь рукой ее длинных светлых волос, тем самым заставляя девушку вздрогнуть от неожиданности. Он гладит ее по голове. Вселенная, за что. Это что за розыгрыши. Его будто подменили в одночасье, и сейчас с ней был его брат-близнец — заботливый, понимающий… живой. И безмерно очаровательный. Так, каменюку - к его обожаемому президенту, а вот эту версию, добрую и мягкую, оставьте, пожалуйста.        — Н-нет… просто… гене… Артемис… это немного не так работает. Обнимать надо не по расписанию, не потому, что у меня, по вашим словам, есть потребность. Обнимать надо, когда хочется обнять человека. Вы понимаете меня?..        Генерал молча склонил голову набок, любопытствующе заглядывая в ее лицо, и Бабочка повела плечами, будто на нее повеяло легким холодком отчужденности. Разве этому человеку было знакомо подобное? Он вообще когда-нибудь чувствовал хоть что-то к кому-нибудь?        — Артемис… Вас никогда ни к кому не тянуло?        — Нет, — ответил генерал как нечто само собой разумеющееся. — Я же говорил. Люди мне неинтересны.       Бабочка отступила на шаг, затем еще на один, отходя в дальний угол комнаты. Она сжала руками плечи, пытаясь сохранить остатки чужого тепла. Для него люди — лишь… инструмент, помеха, материал? А может, все и сразу. Может, и она для него лишь будущий материал, который просто надо держать в хорошей кондиции, несмотря на все заверения в том, что он лишь заботится о подарке и знаке доверия высшего лица государства.        — Мне было бы проще, если бы вы были машиной.        — Вы имеете право так думать.        — Не могу. Вот поэтому не могу. — Бабочка обернулась к нему, простирая руки и бессильно их опуская. — Я не верю, что вы пошли на Голодные игры, не верю, что вы резали людей, что вы просто так порезали себе руку, что вы даже обнимать готовы по расписанию…        — Есть еще объяснения, как я в двадцать шесть лет оказался здесь? Президент Сноу увидел безупречную машину насилия. Он не пройдет мимо такого механизма и непременно поставит к себе на службу. Если он отдаст приказ завтра вырезать весь Капитолий — я сделаю это.        — А я вот не уверена, — упрямо заявила Бабочка. От его слов сжималось сердце, но не от праведного гнева или отвращения, ведь она прекрасно помнила, что ей сказала Эффи. Жалость к человеку, который не имеет представления о том, что жизнь может быть другой, полной ярких эмоций?.. Синдром любимчика* от безысходности?.. — Можете думать о себе что угодно, генерал.        — Воля ваша. Что намереваетесь делать с этими убеждениями дальше?        — Только не притворяйтесь, что вас интересуют мои планы. Какая разница? Я не пленница, по вашим словам, но все равно просто… «подарок».        Генерал в ответ лишь улыбнулся одними уголками губ и, заведя руки за спину, принялся неспешно вышагивать по комнате Бабочки, рассматривая плакаты на стенах и богатое убранство, будто видел их в первый раз.        — Видите ли, вы вызвали у меня определенную толику любопытства. Я полагал, агрессивная кислотная среда Капитолия вас переварит и выплюнет уже с измененным сознанием. Но вы оказались намного крепче… и интереснее, чем я представлял. Браво, вы смогли удивить даже меня.        — И чем же?..        — Любая другая дама на вашем месте начала бы беспокоиться о материальной составляющей — чтобы ей вовремя подвозили последние новинки капитолийской моды, комнату ей побольше, отдельный бассейн, приглашенные мастера индустрии красоты и доступ на все мероприятия в высшем обществе. Я же говорил, что мне не составит труда обеспечить полное покрытие всех расходов, даже самых импульсивных. Но вы… дело в вашем происхождении из дистрикта, или в чем-то другом?        — Я просто хочу обычную жизнь. Без всего вот этого. Без клейма «подарок». У меня все еще остается мечта просто шить, и я удивлена, как я сама о ней не забываю.        — Вам нужна студия?        Бабочка неторопливо, почти что сонно окинула взглядом серо-кофейный китель Артемиса. Он все еще казался серым на фоне пестрых плакатов, изображающих красивую жизнь, полную глянцевого блеска. Серым, прямым, угловатым, безупречным во всем. Как ему объяснить, что дело не в окружении и не материальных вещах?..        — Генерал… Артемис. Давайте считать, что я всем довольна и ничего не прошу. Если мне что-то будет надо, я скажу. Хорошо? Мне сложно объяснить.       Он какое-то время стоял молча, будто обдумывая предложение Бабочки, после чего еле заметно кивнул.        — Понял. Оставляю вас.        — Спасибо… — почти одними губами прошептала девушка, сворачиваясь в своей постели на комок и слушая, как за Артемисом закрывается дверь. В голове все еще не могло уложиться, как за несколько дней все могло так поменяться. Ее забыли… стерли начисто из жизни города, будто и не было никакой Бабочки. Теперь же была только она, Яна. Но что она из себя представляла на самом деле, она сама не имела ни малейшего понятия и не надеялась узнать это когда-нибудь. ***        — Господин Сноу, к Параду Трибутов все готово. Наши люди расставлены у каждого входа и выхода, кроме главного, чтобы не создавать помехи операторам. Также на трибунах будут рассажены сотрудники в штатском для подстраховки...       Выпрямившись по струнке, как оловянный солдатик, генерал Артемис отчитывался перед Кориоланом Сноу. Шоу должно быть безупречным, но в кадр попадет лишь красивая картинка — Капитолий не обязан знать обо всех приготовлениях, в них нет ничего развлекательного. Именно такие неприглядные стороны хорошо доверять прагматичным людям, которых не заботит форма — только содержание. И Президент Сноу знал, на кого делать ставку в таких ситуациях. На доклад Артемиса он коротко кивнул и даже слегка улыбнулся сквозь серебряные усы.        — Хорошо, генерал. Кстати, блестящая идея с маскировкой — такое задание лейтенант точно не забудет.       Артемис коротко кивнул в знак признательности за высокую оценку его идеи. За неточное выполнение его указания Корнелла вырядили как настоящего капитолийца — в наряд, больше похожий на ростовой костюм сахарной ваты, и накрасили от души так, будто собрали весь глиттер с производственных складов. К чему лишняя возня с выговорами, лишением денежного довольствия, если можно ударить побольнее — по мужскому самолюбию?        — Все во благо Панема, господин Сноу.        — Не хотите ли почтить своим присутствием Парад? Возможно, вас заинтересуют какие-либо участники? Или Вы хотели бы осчастливить своими прогнозами наше скромное общество?       Надо быть дураком, чтобы поверить в формальную вежливость. Они оба прекрасно знали, что служебным собакам не место на выставках. Артемис уже успел выучить пристальный, расчетливый взгляд президента Сноу — то было не приглашение, но испытание.        — Премного благодарен. — Обязательно выказать признательность за щедрое предложение. Теперь же, когда формальность соблюдена, можно настоять на своем. Черные глаза почти не мигали, а тонкие губы тихо, четко, с безупречной дикцией проговаривали каждое слово. — Но служба не терпит отлагательств, а отсюда мне видно гораздо больше, чем с трибуны.        — Хорошо, я прощаю вам такую маленькую вольность. — Артемис уловил в его голосе почти мурлыкающие нотки, будто кота погладили по шерсти. Президент Сноу удовлетворен непритязательностью и рвением к службе цепного пса. И следующая реплика, более неформальная, более… уязвимая стала тому подтверждением. — А что же мой подарок?        — Не могу жаловаться, господин Сноу. — Здесь вполне можно допустить больше искренности. Это не холодная вежливость, требующая соблюдения драконовских правил. Артемис отвел взгляд в сторону, вспоминая эти несколько дней, проведенные в непривычной обстановке — внезапное общество чужого человека. Его ожидания и опасения, к счастью, не получили подтверждения. — Я более чем удовлетворен, она сохранила удивительную ясность ума при полной дезориентации. Вы умеете приятно удивлять.        — И ценить безграничную преданность и безукоризненную службу. Вы свободны на сегодня, генерал.       Артемис ответил легким поясным поклоном, и голограмма исчезла вместе с тихим гудением проектора. Больше всего он любил эти мгновения тишины и спокойствия, когда задача выполнена и отчет сдан. Значит, он функционирует исправно и система продолжит свою работу. Парад Трибутов состоится, а он его увидит только как схематичную голограмму, ведь ему не оценивать красоту нарядов. В конце концов, на это есть целый Капитолий и два не затыкающихся ведущих.       Он вернулся к плану территории, рассматривая голографические изображения и оценивая размещение охраны и охранных средств. Мероприятие готовилось еще задолго до Жатвы, из года в год мало что менялось, поэтому обычно капитолийцы предвкушали увидеть работы стилистов и самих трибутов, не обращая внимание на все остальное. Казалось бы, все готово и можно расслабиться, но Артемис не позволял себе лишний раз упустить хотя бы малейшую деталь. В контрольный раз проверив, все ли готово с его стороны, он выключил проекцию, стоя в пустом зале как изваяние с заложенными за спину руками.        Он так любил копаться в истории, но почти никогда не вспоминал о своем прошлом, считая это лишним. До того момента, как его об этом спросила его гостья. Закрыв глаза, он снова видел безликую толпу людей, которые молча радовались, когда он вышел со словами «я вызываюсь добровольцем» еще до того, как было объявлено мужское имя. Участь выбранной девочки же была предрешена, но ей относительно повезло. Она умерла от ядовитого растения, перепутав его со съедобным и не встретив смерть от руки своего земляка.       Перерезать глотки было немного жаль. Жилы, немного подсушенные, хорошо годятся на тетиву и ловушки. Но лучше пожертвовать немногими ресурсами, чем позволить себя обнаружить. Все было сделано настолько тихо, что из спящих никто даже носа не почесал.       Артемис слушал, как один за другим гремят пушечные выстрелы, оповещая остальных трибутов о череде смертей в игре. Последняя соперница была убита, когда попыталась хитростью притупить его бдительность, предложив ему «сделать шоу еще зрелищнее». В чем именно заключалось предложение, сомнений не оставалось, слишком уж характерными были ее жесты. Но она хотя бы пыталась оттянуть свою кончину, пусть и зря — Артемис подарил ей быструю и безболезненную смерть. Он сделал все, что от него требовалось, и выиграл себе новую жизнь.       Обычно победители Голодных Игр мгновенно становились звездами. Их осыпали поздравлениями, комплиментами, подарками. Их желали, о них мечтали — и покупали за их цену, насколько трибутам было дозволено капризничать. Но когда Артемис, как положено, явился на шоу, серый и невзрачный на фоне ярких декораций, зал мгновенно замолчал, и десятки презрительных, ненавидящих, грустных глаз впивались в его тогда еще узкую спину. Ему хорошо были знакомы эти взгляды, преследовавшие его с дистрикта. Лишним он был там, лишним остался во всей этой пестроте.       Тогда в последний раз произнесли на всю страну его имя. Больше он ни разу его не слышал, предпочтя назваться мужской вариацией имени богини охоты, о которой было написано в книгах по мифологии. Панему нужны символы, а не люди. Он счел это хорошим вариантом, чтобы сжечь последний мост, связывающий его с дистриктом, который он не мог назвать родным. Что с ним будет, никто не мог предугадать, даже высказать малейшее предположение, потому что никто не хотел связываться с человеком, не знающим ни чести, ни жалости. Так они себя уговаривали. Все было намного проще — они не могли видеть призму, сквозь которую шоу предстало таким, какое оно есть — череда убийств за право выжить, без благородства и героизма. Они не перенесли бы присутствие лакмусовой бумажки в их безупречном, лакированном обществе, и поэтому ждали, когда же интервью закончится, чтобы больше не вспоминать об этом сером пятне в их яркой жизни.       Но вдруг из толпы прогремел четкий, прекрасно поставленный голос с командирскими нотками. Юношу заберут в военную академию, с этого же учебного года, наравне с теми, кто уже достиг совершеннолетия, и никто не посмеет препятствовать этому решению. Впрочем, никто и не собирался. С той самой минуты судьба Артемиса была предрешена, и насколько выгодным оказалось это вложение, впоследствии смог оценить сам президент Кориолан Сноу, слыша о редких инцидентах неповиновения только в дистриктах. В столице же преступность свелась до неслыханного минимума. Шкафы, некогда забитые томами дел, освободились, как и время, которое надо было занять. Артемис распланировал и это, уделяя внимание и духовной пище, и телесным практикам.       Нет нужды объяснять, как обстояли дела с пропитанием в дистриктах. Если победил не твой трибут, до следующих Голодных игр будешь сидеть на хлебе и воде, иногда без хлеба. В отощавшем до выпирающих косточек мальчишке никто сейчас бы не узнал генерала, чью крепкую физическую форму было видно даже под прямым силуэтом кителей. Если бы не его характер… Артемис не размышлял об этом специально, но он прекрасно понимал, что, если бы не его характер, капитолийцы сами бы устроили друг с другом Голодные игры за право лишь прикоснуться к нему, а за одну ночь с ним они были бы готовы продать все свои владения. Экзотическая красота полукровки с легким налетом феминности мало кого оставила бы равнодушным.       Только эта сказочная, почти невинная красота шла рука об руку с каменным сердцем, бескомпромиссностью и жестокостью. Его дурная слава, его репутация жуткого почти-призрака, предвещающего смерть, стали его спасением. Увидев его, дамы брали спутников под локоток и предпочитали держаться подальше, да и мужчины тем более не горели желанием встречаться с ним взглядом. На учебных, а позже и тренировочных спаррингах — а как еще поддерживать себя всегда в тонусе? — люди не выказывали особого желания иметь дело с Артемисом, который легко находил слабые места и пользовался этим в самый неожиданный момент, поэтому, да и не только, в его крепости живого противника заменил тренировочный робот с искусственным интеллектом.       Артемис никогда не проявлял агрессию. Не лез в драку и не провоцировал скандалы. Даже голос генерал не повышал без нужды. И он мог разделить толпу одним движением мизинца. Такая власть одурманила бы кого угодно. Не один министр внутренних дел и не один генерал поплатился за то, что посмел совершить поползновение в сторону богатства, больно соблазнительно перед глазами мелькали казенные деньги. Артемис не просил большего, и получил больше всех их, вместе взятых. Президент Сноу смотрел далеко вперед.       Все это привело его в день сегодняшний. С неизвестной переменной под названием Яна. Бабочка, трибут, ребенок седьмого Дистрикта… это все лишь ярлыки, прикрывающие истинную сущность человека. Знала ли она что-то, когда была еще символом успеха и мечты, или пребывала в сладком неведении, это уже не имело значения — так или иначе, осколки розовых очков уже давно стерты в стеклянную крошку.       Когда Артемис пошел искать ее, он обнаружил ее в оружейной. Она молча склонилась над сканером, монотонно отправляя в память компьютера одну страницу за другой. Что-то в этом было неправильное. Любопытная, иногда колючая и остро переживающая разительные перемены в ее жизни Яна не должна быть заперта здесь, среди молчаливых желтых страниц и пыльных корешков. Она еще не готова. Негромко кашлянув, чтобы привлечь ее внимание, Артемис переступил порог.        — Добрый вечер, Яна. Сколько времени вы провели здесь, если не секрет?       Девушка медленно моргнула, с трудом вспоминая, в какой стороне находятся часы. Она будто спала с открытыми глазами и только сейчас начала просыпаться.        — Понятно. Вот что, Яна, сажать вас за скучные фолианты — расточительство.        — Все в порядке… — она помотала головой, отгоняя непрошеную дрему и пытаясь наконец остановить блуждающий взгляд на высокой фигуре генерала. — Я просто хотела заняться делом…        — Для конкретно этого дела я добавлю в список расходов робота. Ваш мозг не под это заточен. — Артемис протянул Яне большую ладонь, будто приглашал ее на танец. — Предлагаю вам посмотреть шоу.       Ее большие глаза мгновенно распахнулись, приобретая невероятные размеры. От такой резкой перемены в лице даже он не выдержал и издал еле слышный смешок.        — Что, простите?..        — Вы можете видеть дальше этих блестящих фантиков, которыми Капитолий усеян как снегом в январе. Но, уверяю вас, под ними прячется не менее любопытное зрелище, чем те же Голодные игры.        — Мы будем смотреть, как дети из бедных районов убивают друг друга?       Артемис отрицательно покачал головой.        — Нет, Яна. Мы будем смотреть, как капитолийцы занимаются тем же самым.