Tale First. Once upon a moonless sky

"— Но они… они вернулись к нам, — голос отца. Слабый и прерывающийся. Потерянный. — Это знак. Господь милостив, он защитил их. И дал нам еще один шанс. — Шанс? У нас не будет ни единого шанса, если мы не избавимся от детей. Тот, кого ты зовешь милостивым господом, просто медленно нас убивает, и мы оба это знаем. Ты болтаешь о каких-то знаках, но я вижу только один — пустую кладовую. Чаща завтра утром или топор сегодня ночью. Выбор за тобой. — Пусть будет чаща, — прошептал отец. В голосе его не было слез. Однажды он уже простился со своими детьми, может, прощаться второй раз не так болезненно?" — "Гензель и Гретель". "Страшные Сказки братьев Гримм"       Мир состоял из боли и мрака — ослепляющих, остервенело-оголодавших, безжалостных и неуклонимых — они опоясывали, окутывали и проникали в каждую частичку моего тела, они горели во мне, они сжигали меня, утягивая куда-то вниз, и у меня не было сил сопротивляться или мыслить, не было ни памяти, ни личности — ни-че-го — Всё во мне было стёрто пульсирующими багряными кольцами всепоглощающей, режущей меня тупой пилой Болью и таким же вгрызающимся беспроглядно чёрным Мраком, и единственная моя мольба была только…       "Пусть всё закончится сейчас! Сейчас! Пожалуйста!.."       Но так было пока совсем тихий преисполненный ехидства голосок откуда ни возьмись в моей голове ядовито прощебетал:       "И ради этого ты просила вторую попытку?"       И именно он неожиданно выдернул меня из бесконечной карусели мучений: я распахнула глаза, точно пытаясь увидеть что-то кроме темноты — и их разом обожгло ещё одной волной боли. Я раскрыла было рот, чтобы закричать, но поток ледяной железистой мути, хлынувшей мне в горло, заставил лишь поперхнуться и отчаянно забарахтаться. И в следующую секунду я осознала, что я не комок пульсирующей боли — у меня есть руки и ноги, и я могу ими двигать. Мне нужно двигаться!       Превозмогая жжение и резь во всём теле, я устремилась к мутному свету, мерцающему где-то невдалеке от меня, наверх или вниз — неважно! Главное — прочь из плена пожирающего меня мрака!       Стылая вода — но то была грязная трясина — неохотно выплюнула меня на поверхность оледенелого ночного воздуха, густого и неподвижного; на меня словно рухнула снежная горка, которых в наших краях никогда не бывало. Однако размышлять или хвататься за хрупкое "какие ещё наши края?" у меня не было ни сил, ни желания: отчаянно задыхаясь и глотая в перерывах с тугим кашлем комки ледяного вонючего воздуха, я изо всех сил погребла через темноту к суше, видневшейся совсем рядом со мной. Руки и ноги увязали в иле и помойной маслянистой грязи, во рту ощущался железистый привкус гнили и болотной тины, однако я упрямо барахталась, пока не встала твёрже на желеобразное дно: по пальцам босых оцарапанных ног тут же кто-то пробежался десятками крохотных лапок, но я продолжила свой путь, невзирая на это.       Наконец, последние волны мерзкой вонючей жижи неохотно выпустили меня позволяя сделать пару шагов на низкий притопленный берег и рухнуть на жухлый морщинистый мох: я даже не сумела приподняться, поскуливая завалившись набок, когда тина, падаль и прочая мерзость, попавшая мне в пищевод, нашла свой выход наружу.       От железисто-гнойного отвратительного запаха слезились воспалённые, будто съеденные насекомыми глаза, и горели губы.       Кое-как отползши в сторону от вонючей трясины, я упала на локти, судорожно глотая обжигающе морозный воздух. И почти сразу же я ощутила, как ломота в суставах и пульсирующая боль во всём теле уступает не менее страшной напасти — леденящий холод ночи во влажной низине раскинувшихся на керсы вокруг топей сковывал расхлябанное едва живое тело почти мгновенно. Едва потёкшая по жилам кровь грозила остынуть, коль скоро я не предприму хоть что-то.       Нужно было двигаться.       Собравшись с духом, которого во мне фактически не было, я с трудом предприняла первые провальные попытки сдвинуть непослушное вялое тело: конечности изменяли мне в каждом движении — ноги подкашивались, руки не делали ни взмаха, чтобы удержать тело в вертикальном положении хотя бы относительном равновесии. Глаза у меня горели от едкой грязи и слезились, но я не сдавалась, упрямо силясь найти хоть какой-то ориентир в безлунных непроглядных топях. Громкий писк раздался когда я едва перебирая ногами всё же умудрилась что-то пнуть: последовавший за этим жалким звуком чавкающий хруст, вынудил меня опустить взгляд, чтобы посмотреть.       Крыса.       Худое чёрное тельце убиенной моим неудачным пинком о булыжник твари настолько сливалось с бурым гадливым пейзажем, что я даже не с первой попытки разглядела его.       Размышлений не было — мне нужна энергия, и, учитывая моё нынешнее состояние, пренебрегать даже такой жалкой каплей недопустимо. Как можно осторожнее попытавшись опуститься — фактически я рухнула на новообретённые колени — я коснулась кончиками измазанных в грязи пальцев мокрого мохнатого бока… и тут же едва повторно не умерла!       Чёрная ночь под веками растеклась багрянцем и пульсирующей опустошающей болью: моя собственная магия взбунтовалась против использования, пока я была в таком плачевном состоянии, и правую руку, протянутую к тушке крысы, как раскалённым железом обволокло. Захрипев, но чудом не завалившись в муках на землю, я стиснула челюсти до скрежета, рискуя потерять несколько зубов, и зажмурилась, застыв на месте, чтобы переждать приступ. Едва боль отхлынула, оставляя за собой неприятный, но терпимый зуд в конечностях, я повторно протянула руку к мёртвому грызуну, но на сей раз просто подняла его. Ничего страшного; да неприятно, но только и всего, и мне нужна сила. Сейчас…       Въедливый голосок оживился, ядовито, с издевательством зашептав:       "И выбирать тебе не приходится, да? Приииятного аппетита!"       Нахмурившись, я не мешкая вонзила зубы в остывающую жёсткую плоть крысы: все силы ушли разве что на подавление рвотного рефлекса и попытки не дышать забивающей рот и нос меховой щетиной. Вкус был тошнотворно-омерзительный: пряно-солёная остывающая кровь разлилась железистым привкусом по языку, от жёсткой текстуры мяса заныли зубы, однако я, едва переборов отвращение, вгрызлась ещё ожесточённее. И затем спустя пару мгновений ощутила это.       Ледяная волна, прокатывающая по пищеводу и распространяющаяся по измученному истерзанному телу. Волна накатила – распространилась вплоть до самых кончиков пальцев неприятным, но таким нужным копошением: я знала это ощущение и могла воспроизвести его не поднимая век — как червячки в падали. Ледяное марево — отголосок отозвавшей на касание моей магии — прошёлся по телу назад, в конце концов застывая в моём левом плече. Не очень хороший знак.       Я нахмурилась, открывая глаза и пытаясь в темноте разглядеть причину нечувствительности в левой руке. Безуспешно. Однако сил на вторую попытку у меня не было. Вдобавок ко всему налетел особенно холодящий влажный порыв ветра и мне пришлось признать, что левая рука, не отзывающаяся на магию, сейчас была меньшей из моих трудностей. Следовало подниматься пока в теле было немного сил и идти искать укрытие, а уже потом решать все остальные проблемы.       "Ты хоть помнишь какие проблемы? Как вообще в такое можно было вляпаться?"       Голова больше не ныла и приступов амнезии я не испытывала, однако воспоминания кружились за мутноватой неясной завесой — вроде дурно сделанного стекла: танцевали, искривлялись, перетекали, взаимозаменяя друг друга. Завтра, всё завтра, снова завтра, когда я смогу…       Сил на шёпот не было, но в голове моей вдруг пронеслось ослепительно ясное — больше горчащее под языком, чем слащавое триумфальное:       "Я выжила… Я Вернулась!"       И тут же тот самый крохотный ехидный голосочек за правым плечом, будто только ожидая этого момента, зашептал мне в ответ:       "Добро пожаловать назад. Хотя вряд ли тебе тут хоть кто-то будет рад, Нор-си…"