Часть 1

      Это вышло не так эпично как завещали в Звёздных воинах. Когда Все за одного обозначил факт отцовства, Изуку не упал на колени, не забился в истерике, не закричал во все горло от отчаяния, или как там полагается Люку Скайуокеру? Он пожал плечами, обдумал и смирился. Посчитал, что гештальт отсутствия в жизни отца можно считать закрытым. Теперь придется разобраться с проблемой его наличия. Желательно обезналичить раньше чем матушка узнает в какой чертов стыд выблудил его блудный отец, вместо заработков в далёкой Америке. Однако данный план был несколько неосуществим в его обстоятельствах. Учитывая, что отец бездельник суперзлодей (даже звучит смешно) так же решил восполнить собственное отсутствие в жизни ребенка, мутировав из не вовлеченного типа в надзирательский, выкрав его и поместив в более приемлемый аналог хранилища. И ежедневно третируя семейными связями.       — Папа, Изуку. В детстве у тебя получалось лучше, — Все за одного ненавидел, когда Изуку пускался в формальности и выстраивал субординацию.       В детстве он не отдавал себе отчёт, что и кому говорит. В детстве его отец не убивал его друзей по площадке и не грозился ему жизнью матери. Изуку действительно все тщательно обдумал и сказал свое веское слово:       — Уважаемый отец, — он улыбнулся самым невинным манером, растрогав сердца присутствующих. — Пожалуйста, горите в аду!       Теперь он понимал, отчего же Даби так чесалось поскорее прикончить основателя своего семейства. Было что-то удовлетворяющее в отцеубийстве, пусть и стыдно недостойное концепции геройки. Изуку, правильный герой, хороший мальчик, утешался тем, что дело его правое, а усыновить себя заново уболтает Всемогущего. Где-то хлопнул себя по лбу (по руке на лбу, если точнее) Шигараки, а Курогири тяжело вздохнул (он даже бормотал что-то о проблемных детях, но Изуку не был уверен, что не достраивает желаемое и знакомое). Все за одного подумал тоже. И сказал, но уже не ему:       — Томура.       Шигараки без дополнительных указаний отвесил Изуку отрезвляющую пощёчину. Больно и скверно, но четко выверено, до искр перед глазами. Парень упал на колени, едва сдерживая слезы и вскрик боли, крепко сжав губы. Затрещина вышла такой мощной, что разбила ему нос — по губам пробежала струйка соленой крови.       — Бедный мальчик, — слова мужчины могли показаться жалостью к сыну, но он явно наслаждался самим процессом воспитания. Больной, безответственный ублюдок. — Ещё не понимает, что говорит. Всегда знал, что воспитание ЮЭЙ никуда не годится. Стоило давно забрать тебя у матери.       Мать никогда не обращалась с ним так, в ее концепции воспитания насильстаенные действия были неприемлимы. Так с ним обращался разве что Каччан, может поэтому он так быстро привык к ударам за оплошности. Подобные сцены повторялись неоднократно, очень уж Хисаши Шигараки не нравилось вспоминать о том, какой он грешник и бездельник со слов глупого сына. Сам отец его не бил, вероятно подозревая, что способен случайно и убить в процессе, не рассчитав силу. Он кивал Томуре и уже новообретенный брат применял на нем все изученные техники, только посмеиваясь над попытками давать сдачи.       Подавляющий причуду ошейник крепко стягивал горло, а еще по началу бил током каждый раз, когда Изуку желал применить что-нибудь из арсенала на многоуважаемых родственниках. Стоит ли говорить, что он, со своим упрямством, активировал ток практически ежеминутно, так что спустя всего-то сутки ошейник сменили на обыкновенный подавляющий. Как сказал чертов отец (с нервно подергивающимся глазом, Изуку считал это своей личной победой!): «В любом семейном конфликте важен компромисс». Наверное ему не улыбалось, чтобы выкраденный с таким трудом и любовью сын, отдал концы так скоро и глупо. Иначе кого травить рассказами о глупом младшем брате, глупой сбежавшей жене и сыне первом, излишне геймере, и втором, излишне герое. При чем непонятно, что из этого хуже. Отправленные в Курогири приставки, расщепленные джойстики, оры по ночам и огромные суммы, исчезнувшие с карточки ради донатов, или товары с всемогущим, фирменные фразы и полное нежелание удовлетворять злодейские амбиции родителя.       — Ты даже сенсея умудрился достать. А ведь он мне не верил, что ты один из этой кучи нпс тянешь на роль внезапного трикстера, — рассуждал Шигараки, по приказу того же сенсея помогая ему остановить носовое кровотечение. Он вытер лицо младшего брата полотенцем и приложил лёд к щеке. — Ну и мерзкий из тебя получился персонаж!       — Сказал главный злодей, — Изуку вздохнул совсем печально. — То пиздишь меня, то утешаешь…       Ладно, все-таки его понять было легче чем Бакуго, но те высокие отношения вообще находились за гранью фантастики и в пример не годились.       — Я не могу понять наш уровень взаимоотношений, — Шигараки даже изобразил улыбку. Изуку рвотный рефлекс. Удивительная синхронность рассмешила их двоих. Мудак его братец, но мудак забавный.       Первое время Томура упивался полученной властью. Рука на шее стала почти постоянным аксессуаром, угрозы — музыкой для ушей, а наличие Шигараки рядом привычнее собственного отражения в зеркале. Язвительного комментатора, что поверить не может в обретенную цель для наблюдения и насмешек. Однако удовлетворить свои комплексы на неожиданно закаленном «глупом героишке» трагически не вышло. Изуку, жертва суровой школьной дискриминации и политики невмешательства от персонала, смотрел на него как закаленный в бою ветеран, все еще неудовлетворенным уровнем подготовки зеленых юнцов.       «Я вырос на Бакуго, братец, меня окунали в фонтан у порога школы чаще, чем я принимал ванну, твой расщеп — просто комариный писк. А добил меня многоуважаемый батюшка, оказавшийся немножко помесью Воландеморта и Дарта Вейдера. Да я только поблагодарю тебя за законченный земные мучения…» — заключал он про себя на каждый подобный опус.       Томура смирился, когда обнаружил звездообразные шрамы на его руках, что были излишне стары для последствий любой геройской деятельности.       — Кого мне убить, чтобы дальше спокойно издеваться над тобой? — спросил он с наивностью какой позавидовала бы шестилетняя Эри. Изуку откашливался долго, но молчал. Как минимум, Каччан слишком раздражал его отца одним своим существованием, чтобы избавляться от него.       Сперва Изуку придерживался позиции гордого игнорирования всех тварей злодейских, мнящих себя право имеющими. Любые издевки Томуры улетали мимо. Но одиночество, такая сволочь, располагало. Курогири был его нянькой, но кроме кофе и горячего шоколада ничего путного предложить юному герою не мог (даже пить запретил, зараза, а от энергетиков отгонял его настоящей шваброй, что за гадство) — соблюдал дистанцию, будто сторожевая собака. Отец — то, что лучше держать на расстоянии. У Изуку и без того едва не случился припадок, когда этот престарелый мегамозг надумал поиграть с ним в монополию и даже одолжил старые комиксы, когда он пожаловался Томуре на скуку. Так желанное расстояние возросло до нескольких тысяч километров. Отец полагал, что держать на расстоянии стоит Изуку, вернее подальше от подчинённых, возможно ещё желающих крови (Тога вполне буквально). А может надеялся, что лишенный социума сын будет лучше поддаваться его попыткам в: «я вернулся с хлебом, как дела в школе… ой».       Жаль школу планировал уничтожить. Вот и не поговорили. Изуку показал средний палец (тщательно, как по инструкции, скопированный у высокоразвитого интеллектуала Каччана). Отец сетовал на влияние ужасного отродья второго (что бы это не значило), колючие волосы (Изуку решил, что отцу все-таки стоит прописать таблетки, но явно не те, что принимает припадочный Шигараки), и обещал за ещё один такой палец отправить его в дядюшкино хранилище. Возможно со все еще хранящимся там трупом первого. Палец был убран во избежание. Томура медленно но верно умирал со смеху, когда многоуважаемый сенсей отворачивался. Столь выразительно страдающие рожи Изуку явно приближали его к истеричной скоротечной кончине.       Томура вдруг стал его спасением. Изуку даже разрешали доступ в интернет, если рядом был Томура, который пресекал попытки отправить анонимные сообщения героям с: «Шото, выкуси, мой отец хуже твоего, хотя это кажется физически невозможным!». По крайней мере мог поделиться приставкой, а еще на спор даже прокачал ему отряд в геншине. «У тебя же есть Арлекино, а сборка как у дауна, отдай телефон, иначе я расщеплю тебе башку» — наверное можно было посчитать за благое намерение.       — И что ты опять устроил? — припёрся Томура, по обыкновению бесстыдно оккупируя его личное пространство. Рука обхватила его шею, без того покрытую синяками. Шигараки, получив его тело в пользование, считал своим долгом наставить синяков на любом участке доступной кожи.       — Саботаж с целью освобождения, — вздохнул Изуку, запакованный в смирительную рубашку как эскимос в меха. Уважаемый отец не оценил его «дикарские» попытки разбить головой важное оборудование. Однако похвалил за изобретательность. Насколько Изуку знал, Курогири тщательно записывал самые уморительные попытки бегства в семейный архив. Отец хранил их так же бережно, как сказания об эпических побегах первого. Ностальгию не убить и спустя два века.       — Неудачно, лузер. Давай, каторжник, выползай, твой срок скошен.       Освобождение из тисков рубашки не принесло радости. Зато открыло новые возможности.       — Я и так в расстроенных чувствах, не видишь? — он патетически указал средним пальцем на свежий синяк и полное отсутствие слез. Отец и брат особенно ненавидели проявление такой слабости. Плакать под их присмотром он разучился в первые месяцы злоключения.       — Бедненький. Тебя пожалеть? — издевался он. — На коленку подуть?       — Не слишком ли банально? — фыркнул Мидория.       — А что не банально, нуб?       Как правильно взаимодействовать с сиблингом? Сиблинги сами по себе существа странные, единственным детям, вроде него самого, вовек такой тайны не постичь, а все испытатели рассказывали что-то совершенно разное. Он вспомнил как Фуюми Тодороки готовила для Шото бенто и кутала Нацуо в шарф. Как Мирио и Эри рисовали в альбоме. Как Тенья созванивался с Тенсеем, с тщательной рассудительностью информируя об уровне своего обучения. Но старший брат? Он задумался. Так серьёзно, что начал бормотать.       — …поэтому у меня не самый богатый опыт общения с таким типом родственников, можешь подсказать…?       — Даби сказал, что закрывал Шото в ванной и выключал свет… — принялся припоминать Томура. — О, а сенсей запер брата в банковском хранилище, наверное так поступают все братья…?       Изуку, узрев тень хранилища в обозримом будущем, решил не будить лихо пока оно задротит.       — Пожалуй, я передумал. Давай ты подуешь на коленку?       Так продолжались их общие неловкие попытки в встраивании сиблинговой связи. Изуку импровизировал и действовал по образам друзей. Шигараки даже не поленился, проконсультировался на форуме и скачал парочку визуальных новелл (правда быстро таковые удалил, когда до него дошло, что дела приобрели излишне семейный оборот). Но в основном приносил ему подарки и играл с ним в приставку. С его точки зрения в этом заключалось прокачивание отношений. Изуку не возражал, это все еще было лучше отца, что пытался нянчиться с ним и воспитывать, периодически забывая что ему не шесть, а шестнадцать. Изуку пригрозил голодовкой за такие покровительственные выходки, чем ещё больше обрадовал ненормального отца, пустившегося в даже более пространные рассуждения о семейном наследии дядюшки. После наказаний шло утешение и утешать отправляли Шигараки, воспринятого им благосклонно.       — Скажи честно, твой сенсей решил выстроить между нами эмоциональную связь, чтобы я не смог сбежать без тебя. Но поскольку у тебя промыты мозги, попытка окажется неудачной и сломает меня морально? — скептически приподнял бровь Изуку.       — Ну типа, — толкнул свое веское слово Томура, не отрываясь от лиги легенд. Изуку все еще размышлял, была ли злодейская лига венцом его фантазий, или Томура на самом деле реальность от игр не отличал. Хотелось бы верить в первое, но второе с каждым днем преобладало, особенно когда бедолага Шимура потерянно смотрел в угол комнаты, будто искал варианты ответа прямо во время диалога. — О, да ты не лох! Дай старшему брату решить вопрос, мелкий!       Шигараки старший брат. Этот вечно чесоточный и припадочный, буйный тип, угрожающий то отпинать, то расщепить в пространстве, то не взять с собой в катку и сводный брат! Его все еще выводил на смех сам факт их вынужденного сосуществования. Но Изуку, вечный мыслитель, все равно анализировал поведение Томуры. То, как он таскал за собой новообретенного брата, как искал повода пообщаться, даже если это общение заканчивалось стыдной грызней на тему геройства-злодейства, как сжимал руки на шее, дыша в затылок, как часто проходил мимо его комнаты, как вручал ему джойстик и тщательно разъяснял правила. Что же, симптомы одиночества Изуку знал на лицо, по визитам к зеркалу. Как и признаки незнания банальных человеческих норм, позволяющих внятно объяснить желание и суть проблемы, по визитам в дом Кацуки. За годы общения с Бакуго, скорого поднимать руку, он выучился подмечать малейшие перемены эмоции, скрытые чувства и импульсы. Как дети выросшие с бьющими родителями. Томура, по сравнению с Каччаном, был таким, в сущности, ребёнком. Жадным и голодным, диким, но ребёнком, готовым скакать перед отцом на задних лапках за дозу похвалы. Готовым любыми путями привлекать внимание брата, даже если это внимание негативное и испуганно-настороженное. Довольно быстро Деку осознал, что спорить с братцем бесполезно — ему просто нравится выводить обретенного сиблинга на разговор.       Не может просто сказать, что хочет попробовать стать определённого рода друзьями. Ему нужно убедить всех, а прежде всего Изуку и самого себя, что такое ему и в голову не приходило. Однако нашейные синяки Изуку все еще неимоверно бесили и с этим стоило что-то сделать. Продолжить дрессировку пока не шибко ручного (каламбур!) родственника.       Однажды, когда Томуре вновь накапало пообниматься, Изуку сам взял новоявленного брата за руку. Всего за четыре пальца из безопасных. Томура был жаден до прикосновений, тем более добровольных, инициативных — он не выдернул руку. Мидория видел как он плавился от редких прикосновений отца, а теперь постарался скопировать жест, вызывая правильные ассоциации, так, чтобы не напороться на приступ агрессии. Продолжая эксперимент, Изуку направил его руку к своей щеке. Она была мозолистой и шершавой, прохладной и влажной от нервного пота. Под ногтями засохла кровь, наверняка от вечного чесания шеи. Томура почти не дышал, наблюдая за ним не моргая. Боднувшись о ладонь, словно кот, Изуку потянул её выше, к волосам, оставив на макушке. Вот так делала мама. Аккуратно и ненавязчиво гладила по волосам. У отца получалось просто отвратительно — каждый раз насильно и не спрашивая, он хлопал его по макушке так, что у Изуку звездочки сыпались из глаз. Стоило научить Томуру варианту получше. Изуку сам шагнул ближе, так осторожно, словно шагал по невероятно ломкому льду. Ткнулся носом в ключицу пахнувшую потом и стиральным порошком. Руки сомкнул поперёк пояса. Шигараки сам разобрался, куда деть вторую руку, заведя её на поясницу Мидории.       И это вышло хорошо. Даже приятно. Изуку страх как истосковался по объятиям матери (не у чертова отца же их просить, или Курогири, ну упаси Всемогущий остатки его геройского достоинства), а Томура таковых вовсе не знал — поэтому так подрагивал от смеси неловкости, жажды и наслаждения. Греясь и плавясь в вовсе не таких уж опасных руках сводного родственника, Изуку думал, что уж если они здесь застряли вдвоем, будет недурно обрести сообщника. Тем более такого приятно обнимательного. Или хотя бы избавиться от вечных синяков на шее, все плюс, может раздобревший и отогревшийся Томура прекратит вешаться на него со всей нехилой силы.       — Вот так это делается, — буркнул Мидория ему в ключицу. — Не обязательно всякий раз душить меня, в порыве нежностей, договорились? — поведал Мидория так же, как в детстве убеждал Каччана, что ломать чужие носы, когда тебе что-то не нравится — как минимум не цивилизованно, как максимум не совсем законно. Не сказать чтобы это помогало.       Но Каччан не был ему братом. А Томура был. Не по крови, но все же брат. Сказать по правде в особенно гадкие дни отрочества он мечтал, чтобы у него был сильный старший брат, способный вломить затрещину любому его обидчику. Но пока что брат вламывал только ему. Жизнь — удивительная штука.       — Геройское отродье, — бросил на выдохе Шигараки.       — Рукалицый, — лениво отозвался Изуку, прикрывший глаза.       Тепло человеческого тела утешало. Лучше насильных проявлений пугающих чувств отца. Они стояли так долгое время, пока сердце Томуры не выровняло темп. Пока у Изуку не заболела макушка от остроты подбородка Томуры и тело от излишне грубых пережиманий кровеносных потоков.       Теперь Томура, помня наставление, брал Изуку за руку куда аккуратнее, уже не дергая как ниточную куклу на поводке, видимо успокоившись от осознания, что прикосновение и без угроз ему доступно. На следующий семейный ужин он протянул Мидории два пальца, чтобы ухватился, а не драл за руку так, словно намеревался лишить братца столь важной части человеческой конструкции. Когда они сидели за столом, даже сумел воздержаться от пинков по голени, когда неразумный младший пытался огрызаться. Это можно посчитать за прогресс в стезе приручения буйного родственника?       Наверное Томура считал, что сам его приручает, раз выглядел таким довольным. Может и он был недалек от истины. Быть прирученным (ирония) Томурой оказалось вовсе не так плохо.       — Ты рано ушёл и без десерта. Курогири теперь в депрессии, — поведал Томура, врубивший свет в его комнате-тюрьме-скажи-спасибо-что-не-хранилище. Мидорию все еще запирали (наверное не стоило в первые дни пытаться запустить в отца решительно всем мебелерованным содержимым комнаты?) и открыть место его странного заключения мог лишь псевдо брат и, к сожалению, не псевдо отец. Чем Томура пользовался чтобы грызть его нервы и портить жизнь. Но уж лучше Томура. Из двух зол, брат устраивал его куда больше.       — Сил нет наблюдать происходящее.       — Чего так? Вкусно же, — для Томуры степень сладости десерта означало степень удачности банкета. А то, что многоуважаемый отец между делом рассказал как на сей раз захватывал Японию посредством террора и устрашения, нисколько не портило аппетит. Томуре, потому что у того промытые мозги. Курогири, потому что и у того мозги были начисто промыты. Испортился только вкус Изуку, чьи мозги активно мылили, но домыть так и не смогли из-за стойкой пуританской жилки, доставшейся от дядюшки. Отец не забывал в обязательном порядке об этом напоминать, а затем пускаться в проникновенные монологи о неблагодарных родственниках. Даже если бы Изуку жаждал уничтожения общества, после таких речей поступил бы ровно наоборот чисто из принципа, поэтому принимал многовековое раздражение первого.       — Я вроде мечтал стать героем, а пока что стал лишь сиделкой для буйно-помешанных, желающих выплеснуть на меня свой отцовский комплекс. Или старый братский, я даже не знаю что хуже! Он смотрит на меня так, что блевать хочется, — Изуку спрятал голову под подушкой, ощущая себя сомнамбулой. — Будь добр, выключи свет. Я надеюсь, что проснусь в своем общежитии.       — Забавный эскапизм.       — Сказал задрот легионер. Будешь шуметь — скажу Курогири, кто доедал за тобой брокколи.       Томура наловчился выкидывать все сколько-нибудь зелёное из своей тарелки, так, что даже сенсей оставался в блаженном неведении.       — Охренел, засранец?       Томура без приглашения смахнул его вещи и ленно занял другую половину постели, вальяжно рубясь в приставку. Его лицо жутковато подсвечивалось в темноте, пока тот мочил боссов. Но Изуку про себя с довольством отметил, что звук таки сбавил. Тонкая нить взаимопонимания была с невероятным трудом выстроена и Шигараки хватило ума не рвать её так сразу. А вот Бакуго бы ободрал ее с особым вкусом, просто из любопытства… Что с ним творится, если даже по печальным инцидентам прошлого он вспоминает с такой тоской?       — Чего тебе так неймётся? Просто не выпендривайся, тогда не будешь получать по первое число. Он и так от одного твоего вида в восторге.       — Его благодушие имеет цену слома моих геройских принципов, — буркнул Изуку, смиряясь с тем фактом, что при наличии рядом этого зловредного комментатора, он не то что не уснет, не устанет. — Он в восторге не от меня, а от той картинки покорного сына, какую создал для себя. У него точно братский комплекс. Я не привык, чтобы родительская фигура являлась фигурой такого иномирного ужаса. Даже вселенского.       — Всего-то привык к полнейшему наплевательству. Мать твоя точно не могла не заметить синяков, — Шигараки (аккуратно, не может быть) взял его руку и вытянул. Шрамы излишне старые, чтобы быть приобретенными в праведном бою. Просто Бакуго жег об него сигареты. Не самая лучшая геройская предыстория. — Просто наплевала. Никому не было до тебя дела. Этот мир вытирает о тебя, тряпку, ноги, а ты не можешь вломить ему с ноги.       — Это так ты пытаешься настроить меня против и внушить общность пережитой драмы? — уточнил Изуку.       Томура молчал долгое время, так, что Изуку даже успел позабыть о заданном вопросе. Зато ответ заставил его в конец продрать глаза.       — Если бы не твоя мать, мы бы даже выросли вместе, — вырвалось у Томуры с какой-то детской, невинной, для такого смертельно опасного увальня, обидой. — Ты бы меня любил. Совсем как Хана.       Вот ведь. Ревнивый и жадный Томура. Такой же беспризорник, но обозлившийся на весь свет. Мидория испытал практически праведное прозрение, как по частицам собирая достаточно грустную мозаику сути Томуры. Чутко, по кусочкам. То, что не такие уж они разные. Их судьбы — вопрос удачи. Только и всего. И почему-то Изуку непременно захотелось вытащить его. Именно его, такого нерадивого, чесоточного, рубящегося в приставку под боком. Взять за шиворот из этого злодейского болота, где его так долго топил отец, выудив на свет. А потом вдвоём ходить в кино, играть в игры и кушать готовку матери. Вместе учиться в ЮЭЙ, может даже. Или излишне оптимистично? А, плевать. Томура совсем как Эри — потерянный ребёнок, которому никто не помог найтись. Теперь он жалел лишь о том, что встретился с ним так поздно.       Но Изуку оптимист, причем неисправимый. Изуку не верит в невозможность, он сам по себе невозможен. Изуку видит цель и ломает ноги на пути к ней. Даже если цель — несостоявшийся брат.       — У меня бы не было выбора. Он и тебе его не оставил, — вздохнул Изуку, объясняя совсем как тогда, в торговом центре. Потому что Томура глупый. Сильный, но глупый, хуже маленького. — Как и сейчас. Я хочу тебя любить. Ты такая же жертва…       — Я? — Шигараки расхохотался почти до истерии. Протянул руку и прижал его к своей груди, уже не столь резко давя на шею и кадык, скорее напоминая братские объятия. — Идиотский ты герой, нашёл кого жалеть! Я заставлю тебя забыть всю эту чушь!       Изуку улыбнулся. Возможно впервые со дня похищения искренней улыбкой радости. Пока он жалел Томуру и мечтал его спасти, Томура так же жалел глупого Изуку, мечтая оставить при себе, под своим крылом и защитой. И жесты, которые Изуку считал грубыми, были собственническим жестом защиты, жестом покровительства. Он подполз чуть выше, удобнее устраиваясь затылком на чужой груди. Шигараки прижал его к себе.       — Чего ты лыбишься так довольно? Давно пора показать тебе, чмошнику хуеглазому, что все эти твои геройские бредни — чушь собачья.       — А потом мы будем творить хаос и разлад на благо дивного нового мира? — выгнул бровь Изуку. — И чтобы удача всегда была с нами?       — Этот ехидный тон, бесишь…! — шикнул Томура. — Из тебя бы получился на редкость мерзкий злодей, мелкий.       — А из тебя на редкость вредный герой.       Может, притираясь друг к другу, влияя друг на друга, они и станут чем-то лучшим. Чем-то более совершенным. Он — младший брат, которого Шигараки никогда не имел. Он — семья, такая нормальная, какой Шигараки не знал. Томура — всего-то плачущий ребенок в оболочке травмированного подростка. Изуку не научили выискивать красные флаги и обходить их. Изуку не учили мстить до гроба и ненавидеть. Изуку умел утешать и сочувствовать, даже когда человек сам себе посочувствовать не мог. Изуку видел покалеченную душу и хотел её собрать.       «Вот же влип» — заметил он, рассеянно перебирая пальцы Томуры, заключённые в перчатку. Смертельно опасное оружие на нем было просто средством поддержки, подзатыльника, или утешения. — «Придется убалтывать маму подобрать это чудо природы. Ну не в Тартар же его такого…».       Такого ну совсем по-братски тёплого, забавного, временами родного. С тупым чувством юмора, раздражающим чесанием шеи. Глупого. Но все же старшего брата, которого он должен был защитить.