праведник, лгунья и бог.

      Мелисандра была великолепной лгуньей. Она часто прибегала к иллюзиям, чтобы заставить кого-то верить, будто они стали свидетелями силы Владыки Света. Главными её инструментами была не магия, да и не связь с Р’глором: обычные порошки, травы и сподручные зелья. Какие-то из них заставляли огонь гореть ярче и теплее, благодаря другим же всякий, кто попал под влияние, чувствовали страх или страстное, иступленное желание. Кинвара, знающая о методах своей протеже, изредка подшучивала на тему того, что асшайской девице следовало бы не жрицей стать, а фокусницей при странствующем цирке, но юная Мелисандра привыкла считать себя всё же хорошей, — скорее даже превосходной, — служительницей единственого истинного бога, а не дешевой шарлатанкой, зарабатывающую на хлеб то всякими простыми небылицами, то потрахиванием всё в том же цирковом шатре. Ведь вера её шла от не самого чистого, не самого праведного, но всё же бьющегося и горящего исключительно ради Владыки сердца: не было ни единого дня, когда она позволяла себе усомниться в правильности своей веры, своего мнения, своих решений.. Решения.       С годами принимать их стало значительно труднее. С самого прибытия в Вестерос, с момента начала их странного союза со Станнисом, с того самого мига, когда она увидела, на что способен другой жрец. Тот, кто предпочитал заливать в себя дешёвое пойло, тратить время не на молитвы, а на девиц из таверн, и развлекаться со стайкой бродяг под командованием Лорда-Молнии, чьё существование ставило под сомнение вообще всё, что было известно о мире, жизни и о самой смерти. Шут, пьянчуга, быть может в какой-то степени бард, но уж точно не жрец. Не в глазах Мелисандры.       Да и в своих собственных глазах, раз уж на то пошло, Торос из Мира был кем угодно, но не проповедником веры, одежды которой гордо носил. До образца, заслуживающего такую силу, ему было столь же далеко, как если бы нужно было пойти пешком от Королевской Гавани до родного для Мелисандры – Асшая, по раскалённым углям.       Она лжёт, когда улыбаясь поддразнивает его тем, что Владыка, должно быть, и не слышит уже его бормотания себе в бороду, которое когда-то звучало громче, торжественнее и, быть может, даже искренне. Лжёт, потому что оба понимают, что именно его, видимо, только и слышно.       Торос из Мира был абсолютной её противоположностью, и это, в свою очередь, было равносильно полной противоположности идеала жреца на службе их общего Бога. Когда непутёвый появлялся рядом, женщина стискивала челюсть, едва ли кулаки не сжимала и, в свойственной ей манере, мученически прикрывала глаза, чтобы в противном случае не пришлось их закатывать. Следы от ногтей, вонзающихся в иллюзорно мягкую кожу ладоней, которые покрывались морщинами старческими и становились настолько дряхлыми, что смотреть тошно, стоило ей снять ожерелье, сохранялись на них лунками сизыми, лишний раз напоминая о том, как же сильно её раздражает этот человек своей назойливостью. Мелисандра лгала и в этом: она не ненавидела его за нрав, ей претила симпатия её Божества к нему.       Она помнила всё, что сказал он ей в той мрачной, освещаемой лишь бледным светом нескольких факелов и слабыми, блеклыми мазками света от костра, пещере в их первую встречу. Облик Берика Дондарриона: побитого, немытого и уставшего, что шавка с Блошиного Конца, которого она рассматривала с таким любопытством, сейчас в памяти расплывался цветными пятнами, но вот голос, светлые-светлые голубые глаза жреца и его, казалось, смущение, женщина помнила так ярко, словно каждый день была вынуждена проживать те минуты вновь и вновь, в поисках разгадки вопроса, травящего ей душу хуже любой отравы. — Ты не должен обладать такой силой! — Я и не обладаю. Владыка возвращает его.       Тогда в голову Мелисандры ударила простая, но точно ядом смазанная стрела, мысль: он был лучше чем она. И осознание это душило, липло к подкорке мозга, когтями стальными сковывало и разрывало горло, к которому от обиды, — на себя, на Тороса, да даже на клятого Р’глора, — ком подступал. Глупая и пустая была та ярость, выше которой Мелисандра привыкла себя считать, потому что была уверена, что Бог слышит и слушает её, даже если не отзывается. На просьбы пропащего пьяницы, который лез в битву с горящим мечом наперевес и дурманом от эля в башке, Р’глор охотно откликался: охотно, мгновенно, до иступляющей слепой ненависти демонстративно.       И разница, быть может, была именно в том, что Торос знал, кто творит магию. Мелисандре хотелось, чтобы силой обладала она сама: самой контролировать огонь, самой, — по-настоящему, не с помощью глупых иллюзий, — творить волшебство. Да даже та фраза, с которой она обратилась к Торосу, коря его за то, что он не должен этим владеть, выдавала её с головой, потрохами, и в целом выворачивая наизнанку всё её нутро. Женщина ведь искренне верила, что они могут что-то решать. Ей так отчаянно хотелось получить хоть что-то от Владыки Света, что стало бы платой за её верную службу. Но жрец из Мира, в отличие от неё, гораздо лучше понимал порядок вещей: и он, и она — инструменты. Берик Дондаррион, тот единственный, кого на тот момент Владыка несколько раз упрямо возвращал к жизни — тоже. ***       Берик Дондаррион сожжён. Отдал последнюю жизнь за девчонку Старков, которая спасла весь Вестерос от неминуемой гибели и исчезновения. Стоило ли считать, что спася её, мужчина тоже стал спасителем мира? Торосу, пока он читал молитву над телом товарища, которого в этот раз Бог отказался спасти, хотелось верить, что да. Он, как настоящий герой, должен оказаться в Алых Чертогах, и пить с их Богом самое лучшее вино. Думать о том что после смерти, со слов самого Берика, ничего не было, Торосу не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось, пока он стоял во дворе Винтерфелла и наблюдал за тем, как огонь медленно разъедает ледяное тело друга, ушедшего на этот раз окончательно и безвозвратно.       Отвратительным выдался день после победы над армией Короля Ночи. ***       — Теперь и ты такой силой не обладаешь.       — Никогда не обладал, ты это знаешь. Мелисандра ходит тихо, точно те тени, которые она способна порождать. Услышав об этом впервые, надо признаться, Торос не поверил. Задумавшись и припомнив образ знакомой, впрочем, согласился: должно быть, она и не на такое была способна.       — Да, но обычно Владыка прислушивался к тебе, а в этот раз..       — А в этот раз поступил так, как поступал с тобой? Ему сразу же пришлось пожалеть о вырвавшихся словах. Мелисандра подалась назад, словно он отвесил ей звучную пощечину, и уставилась на него своими рубиновыми глазами. Такими же красными, как и всё в ней: платье, гладкие стекловидные волосы, алеющие от обиды щеки, – а может, и от мороза, хотя куда уж ей? – и руки, давно уже бордовые из-за оставшейся на них крови тех, кого Мелисандра охотно приносила в жертву Владыке, не сильно задумываясь о ценности кого-то, кроме самой себя и своей веры, извечно стоящей в углу всего. Торос не был уверен, действительно ли нужно было это их Богу, но ещё больше он желал понять, получала ли от этих действий садистское удовольствие сама женщина. Где-то глубоко, там, под легкими, но точно не подле сердца, теплилась надежда, что нет.       В наступившей тишине хорошо было слышно, как звенят кольчугами во дворе воины: северяне, безупречные.. чёрт их разберёт. Где-то там сейчас должен был бродить и Сандор, который после смерти Берика так и не подошёл к Торосу, чтобы поговорить. Да и что бы он ему сказал? Клиган никогда не отличался ни симпатией к ним, ни болтливостью, ни щенячьей, что было парадоксально, преданностью бывшим товарищам       Жрец сидел, прислонившись спиной к ледяной стене. Воздух на Севере был стылым и морозным, казалось, что при слишком сильном вдохе лёгкие разорвутся. Фляга покоилась у него на поясе, и мужчина даже не предпринимал попыток взять её и опустошить, что было совсем уж для него не свойственно.       Рыжие, некогда яркие, даже порой под солнцем пылающие огнём волосы, теперь уже выцвели, заржавели: липли ко лбу, покрывались от стылого мороза инеем, и пучок как-то очень уж невесло свисал на самой макушке, покосившись в большей степени вниз. Он был жалок, и Мелисандра хотела самодовольно улыбнуться себе под нос, радуясь победе, но не смогла. Это было бы самой большой ложью. Он не был жалок: ей было его жаль.       В первую их встречу взгляд горящих неподдельным интересом и насмешкой голубых глаз был, по какой-ио неведомой ей причине, удивительно живым и почти что ласковым. Почему-то от него становилось тепло, что казалось женщине глупым: она-то в принципе никогда не мёрзла. Ровно как никогда бы и не призналась самой себе, что ей нравилось, когда Торос смотрел на неё именно таким образом. Дурацкий, лохматый, отпускающий неуместные шутки, он, кажется, действительно ею восхищался. Мелисандра не помнила, чтобы кто-то ещё на неё смотрел так. Дондаррион косился с подозрением и неловкостью, Станнис в ней видел скорее ключ к победе и объект вожделения, которым хотел обладать, питаясь и никогда достаточно не насыщаясь её убеждениями в том, что он избранный, а Давос желал ей смерти за малышку Ширен, и его презрительный, смешанный с отвращением и подлинной ненавистью взор, заставлял мурашки бежать по спине, а ноги кусала крапивница.       Торос бы, наверное, тоже осудил убийство ребёнка. Да и не наверное, а точно: это было, по мнению Мелисандры, глупой его чертой, но мужчина являлся очевидным и неисправимым эмпатом, умудряясь видеть лучшее в худшем.       Быть может, по этой самой причине он не кривился при взгляде на фанатичную убийцу?       Мужчина вздрагивает и удивлённо смотрит на опустившуюся рядом с ним жрицу: где-то на краю сознания мелькает мысль о том, что ткань изысканного красного, — ну разумеется, — платья после такого придётся отстирывать, но Мелисандра умудряется сохранить равнодушный вид, ибо и без того в курсе, что подол уже дерьмом, снегом и слякотью перепачкан. Север Вестероса ей всем претил: и погодой, и местной землей.       — Ну и зачем?       Женщина непонимающе вскидывает тонкие брови, встречаясь взглядом с уставшими, — потухшими, — глазами мировца. Он стал значительно серьёзнее с их последней встречи. Это ощущалось странным, непривычным и неправильным.       — Я не могу сидеть там, где пожелаю? С каких пор ты стал лордом Винтерфелла?       У неё получается изобразить однобокое подобие улыбки и, видимо, это смотрелось излишне странным и жалким, потому что последовавший за этим смешок со стороны собеседника был скорее неловким, каким-то неуверенным. Чтож, он хотя бы не разучился улыбаться.       — С тех же самых, с каких ты внезапно заинтересовалась чьими-то терзаниями. Нет, правда, чего ты хочешь, Мел?       Она не сразу поняла, что именно прозвучало последним. Зависла, переваривая услышанное, а потом неловко принялась поглаживать между собой пальцы обеих рук, как провинившаяся девчонка, отчаянно хмуря брови и сосредоточенно пытаясь высмотреть что-то на белоснежной, слегка покрасневшей коже костяшек.       — Мел..       Повторила, словно пробуя звучание на языке. Словно звали её так впервые, хотя это было неправдой. Подобные попытки уже предпринимали и Кинвара, и Станнис: от последнего её имя, подобным образом сокращенное, звучало требовательно, настойчиво, без всякого намёка на нежность. Со стороны Кинвары же это сокращение приобретало давно забытые оттенки материнской ласки, хотя женщины были едва ли не ровесницами, а о матери своей, не сожалея об этом, Мелисандра ничего и не знала.       Торос же сказал это так просто и буднично, как что-то само собой разумеющееся, что ей на мгновение показалось, будто она жаждет слышать это каждый раз, когда к ней кто-то обращается. Когда к ней обращается он.       — К тебе что, всегда только официально, по титулу? Уж простите, леди Мелисандра, что нагрубил, — мужчина явно собирался продолжить череду своих острот, когда собеседница измученно вскинула руку, умоляя его перестать язвить. К её удивлению, жрец послушно умолкает, переводя взгляд обратно на сцепленные в замок руки: сначала её, после – свои собственные, хотя она и не сразу поняла, что сама же повторила его жест.                   Мелисандре из прошлого, той, какой она была всего пару месяцев назад, наверняка бы пришлась по нраву его покорность. Да и в принципе понравилось бы, что стало с ним после смерти товарища. Вот только сейчас, заяви она, что её устраивает состояние жреца, это снова оказалось бы ложью.       Женщина подобрала колени, моментально обхватывая их руками. Она напоминала сейчас скорее маленькую девочку, которая, как и Торос, не знала и не догадывалась, что будет делать дальше. Будущее казалось крайне неопределённым, особенно после того, как на рассвете было предотвращено её самоубийство. Юная, но доказавшая свою силу Дейнерис Таргариен заявила, что ей было бы интересно поговорить с Красной Ведьмой, а Мелисандра, в глубине души совсем не желающая умирать, зацепилась за это предложение, как утопающий за соломинку. Не охотно соглашаясь считать себя трусихой, жрица упорно лгала самой себе, что просто её время ещё не пришло, и через наследницу железного трона Владыка, видно, пытается удержать свою слугу на этом свете.       — Ему ведь плевать на нас, верно?       Асшайка вздрогнула, на миг подумав, что жрец, кроме дара воскрешений, наделён от Владыки ещё и способностью проникать в чужой разум. На деле же, Торос просто поделился с ней своими собственными мыслями.       — Всегда так было. Ты, я.. Берик. Просто его игрушки. Инструменты.       — Владыка...       — Ой, прошу тебя. Я верю в него ничуть не меньше, чем ты, — мужчина запрокинул голову, упираясь затылком в прохладный камень, — вопрос в разнице отношений. Он существует, но ему всё равно на нас. А ты хочешь думать, что что-то для него значишь.       Он осёкся на последних словах, явно прикидывая, как лучше стоило бы сформулировать свою мысль. Жажда Мелисандры в одобрении, и её отчаянное желание быть важной хоть в чём-то, были заметны даже одному одноглазому лорду, что уж говорить о том, кто без труда разгадывал всю подноготную людей.       — Если тебе это так важно: даже для меня ты имеешь большее значение, чем для нашего Владыки.       Мелисандра поморщилась. Последнее, во что ей хотелось бы верить, так это в то, что их Богу на них плевать, и ещё сильнее она не верила, что жрец ценил её больше, чем тот, кому она посвятила жизнь. Потому что это было бы с его стороны глупым, наивным и.. И ещё множество слов, описывающих неоправданность его отношения. Мелисандре было, в любом случае, всё равно, что он думает о ней: она не нуждалась в жалости или привязанности пропащего жреца, который лишился смысла существования с потерей друга, и теперь искал себе новых близких людей. Хочет он или нет, но она — точно не из тех, кто должна обзаводиться такими связями.       И это тоже было ещё одной большой ложью. Мелисандра отчаянно нуждалась в ком-то, кто не будет видеть в ней слугу или монстра. Даже если волосы у него заржавели, вместо крови в нём бежит эль, а слова его – лишь способ отвратить её от веры.