Глава 8. Хочешь, сожжём их?

      Он дёргается, пытаясь вырваться, но каблук тут же вдавливается сильнее. Лёд прожигает кожу сквозь ткань рукава. Амелия замечает, как по его телу катится волна капитуляции: мышцы спины обмякли, плечи упали. Ладони медленно раскрываются и поднимаются в жесте сдачи.       — Моя рука, — поворачивает кисть, будто рассматривая впервые. Бледное кольцо холодно блестит в тусклом свете. — Стандартная комплектация. Пять пальцев, все на месте. Хочешь пересчитать?       Такой сладкий, ядовитый голос.       — Замолчи.       И он замолчал. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. Воздух вокруг сгущается, и только их прерывистое дыхание нарушает тишину — её, тяжёлое и свистящее, его — сдавленное, словно на грудь положили камень.       И эта тишина взрывается внутри черепа.       Не просто воспоминаниями, а ощущениями. Тактильные воспоминания. Сука.       Жирные пальцы, впившиеся в волосы и рвущие их у корней. Грубая, потная ладонь, сжимающая её челюсть, заламывающая голову так, что хрустели шейные позвонки. Тошнотворный запах чужого перегара и пота. И синяки, которые проступали на её коже на следующее утро.       А сквозь этот ад, сквозь пелену боли и унижения, проступила ещё одна деталь. Рука. Чистая, вроде ухоженная. Она не делала больно. Она просто присутствовала. Наблюдала. А на безымянном пальце — блядское кольцо.       — Ты там был, — шепчет Амелия.       Он моргает с искренним непониманием. Так мастерски играет. Она даже была готова на секунду поверить. Отличная работа, Уизли.       — Где «там»? О чём ты, Лавкрафт?        — Не смей! Даже не пытайся!        Фред хочет приподняться на локтях, но она сильнее давит на запястье каблуком с костлявым хрустом. Его челюсть сводит судорогой, а во взгляде вспыхивает раздражение. Или злость? Да, злость. Он не привык, что из его рук выбивают контроль. Привыкай, ублюдок.       — Не притворяйся идиотом! Ты был в том подвале. Ты стоял и смотрел.       Рыжие пряди падают ему на лоб, слипшись от снежной влаги.       — Ты не пояснишь нормально?       Ей дико хочется ударить его. Не каблуком, не коленом. А по-простому — врезать кулаком в это спокойное, наглое лицо. Выбить из него ложную невозмутимость.       — Я видела твоё кольцо! — выдыхает она.       Звучит, как последний аргумент.       А он... смеётся. Тихо, восторженно. Этот смешок хуже любого удара. Уизли дёргает пальцами, пытаясь продемонстрировать украшение.       — Восхитительно. Ты не задумывалась, что такие магловские ювелиры по десятку в час штампуют?       Он пытается переиграть. Сделать вид, что это она сошла с ума, что она — истеричка, обвиняющая его во всех смертных грехах. Он пытается вытащить себя из петли, что она уже набросила ему на шею.       Амелия ему больше не поверит. Вся её ярость, вся боль, всё отчаяние внезапно улеглись. Ушли вглубь, оставив после себя странную пустоту.        — Это ты, — повторяет ровно.       Его лицо искажается.       — Нет.       Она точно размажет его морду по снегу после этого «нет».       Онемевшие от холода пальцы медленным движением направляют палочку. Кончик древка упирается в грудь Фреда, прямо над сердцем.       Он даже не дрогает. Его взгляд с преувеличенным спокойствием опускается на палочку, а затем так же медленно поднимается на Амелию. В глазах интерес.       — Зачем ты это сделал?       Фред вздыхает, изобразив усталое разочарование.       — Амелия, давай вместе подумаем. Ты строишь целую теорию заговора на основе куска дешёвого металла, который видела в темноте, сквозь... что там у тебя было? Шок? Панику? Слёзы? Ты действительно думаешь, что я стал бы участвовать в таком... мусорном деле? Похищение? Пытки? Это же так отвратительно и банально.       Конченный ублюдок.       — Я был в другом месте в тот вечер. Мы проверяли эльфов на нашем производстве. Полдюжины свидетелей в виде домовиков. Я могу назвать их имена. Ты хочешь имена? Или тебе удобнее верить в удобного монстра?       Уизли смотрит на неё без упрёка. Наоборот же, с каким-то отеческим сожалением.       Он объясняет и чертовски хорошо это делает. Амелия знает, что он лжёт. Знает костями, нутром, сердцем, но...       А если?       А если память подбрасывает ей ложный образ? Если кольцо — это случайность, безобидная деталь в пережитом хаосе? Если она сходит с ума?        Если это не он?        Еслиеслиесли.       — Ты ищешь виноватого, я понимаю, — голос становится тише, проникая под кожу. — Ищешь того, на кого можно излить всю ярость. Это проще, чем признать, что иногда с хорошими людьми случаются ужасные вещи. Гораздо проще поверить в злой умысел, чем в идиотское стечение обстоятельств.       Делает паузу, позволяя словам осесть.       — Но выбирать меня... Лавкрафт, это даже обидно.       Сомнение расползается внутри. Оно подтачивает её решимость. Она хочет верить в его вину. Эта вера даёт силу, оправдывает ярость, превращает её из жертвы в судью. Если он невиновен, тогда она — озлобленная истеричка?       Пальцы дрогают на палочке, после чего в уголках глаз Уизли заплясали чёртики торжества.       — Я бы не сделал тебе больно, Амелия.       Это не он.       Он издевается над ней. И явно наслаждается этим. Наслаждается её смятением, её болью.       Еслиеслиесли.       Он предлагает выбор: либо он — чудовище, либо она — сумасшедшая. И то, и другое выгодно только ему. В первом случае Уизли проигрывает только физически, но во втором — уничтожает её морально.       Лавкрафт медленно выпрямляется, снимая каблук с его запястья. Палочка всё ещё направлена на него.       Ничья, Уизли.       — С этого момента считай наш брачный договор недействительным. Как, впрочем, и всё остальное между нами.

***

      Дома тишина. Её нарушает только мерное тиканье напольных часов в его спальне. Фред отодвигает стеклянную дверь и выходит на балкон, ноги шуршат по морозной плитке. Где-то далеко ухнул филин, и на этом мир вновь рухнул в молчание.       С мокрых рыжих волос на ключицы падают холодные капли, которые он не стряхивает, а, наоборот, закрывает глаза и подставляет лицо ветру.       На нём только полотенце, небрежно затянутое узлом на бёдрах. Грудь всё ещё горячая после душа, но холод постепенно вгрызается под кожу.       На первом этаже тихо. Значит, Джордж давно спит.       Фред бросает взгляд на стеклянный столик. Пустая кружка с разводами кофе на дне и старая зажигалка, оставленная Люком. Уизли поддевает её пальцами, щёлкает, наблюдая, как вспыхивает маленькое пламя.       Зажимает зажигалку между пальцами, крутит, потом резко щёлкает ещё раз. И ещё. И ещё. Огонь отражается в его глазах, короткие вспышки света, будто кто-то пробует включить сердце, у которого, кажется, садится батарея.       Он опускается на край стула, наклонившись вперёд, локти упираются в колени. Несколько долгих секунд сидит молча, прислушиваясь к чему-то внутри — там, под рёбрами, где поселилась тяжесть.       В последнее время всё играет против него.       Сначала Каэрфиниан. Проблема, которую он рассчитывал решить быстро и тихо. Но вместо точного разреза вышло мясо, хаос и ненужный шум. Потом письмо от Министерства с любезным приглашением на допрос.       И теперь Амелия.       Сука.       Он сжимает зажигалку так резко, что острые углы врезаются в ладонь.       В его и так трескающиеся по швам планы не входило, что она всё узнает. Ни сейчас, ни позже. В идеале — никогда.       Он соврал ей не потому, что боится правды. Он соврал, потому что правда разрушит всё динамитом, подложенным под единственный мост, который вёл его к цели.       Правда заставит её уйти. И он не может этого допустить.        Фред отлично знает, как это звучит. Сентиментально. Он не любит эту липкую мешанину. Но это не эмоции, а расчёт. Она нужна ему, как ключевая фигурка на шахматной доске. Без неё он проиграет Каэрфиниану. Точка.       Их союз изначально был просчитанной сделкой. Она помогает ему с Каэрфинианом — он защищает её и поднимает её магазин.       Защищает. Твою мать. Какое слово.       Приставил к ней охрану, следившую за кварталом. Просчитывал маршруты, где её могли поймать. Сто раз повторял себе, что делает это ради сделки и что Амелия Лавкрафт — стратегическая инвестиция.       Но всё пошло по пизде в тот момент, когда он понял, что защищает её не от кого-то, а от себя.       От своих решений. От своих людей. От тех, кому он когда-то пожал руки. От конфликтов, которые в один прекрасный момент начали решаться кровью. И вот Лавкрафт увидела этот кровавый шов в его реальности. Увидела и ощутила его прикосновением на собственной коже.       Уизли улыбается. Только безрадостно.       Чувствует ли он себя чудовищем?       Да.       И это ему пиздец как не нравится.       Хочется взять нож и содрать с себя это чувство, как кожу. Вырвать с мясом, вычистить до крови, лишь бы не видеть её глаза каждый раз, когда он закрывает свои.       Но получается только хуже. Потому что сквозь отвращение к самому себе, просачивается другое. Тёплое и совершенно невыносимое. Жалость к Лавкрафт.       Он правда дал добро на её похищение. Правда стоял в полумраке, наблюдая, как её бросают на цементный пол. Правда слышал, как воздух вырывался из её лёгких коротким выдохом, сменяясь всхлипами.       И Фред правда, остро и до тошноты ясно, понял тогда, что он не просто использует Амелию. Он ломает её.       Это же уже является достаточным основанием для её ухода?        Она и ушла.       Уизли сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Пусть он чудовище. Пусть он сломал её. Пусть она ненавидит его всем своим существом.       Но он не позволит ей уйти.       Амелия Лавкрафт будет стоять с ним плечом к плечу в этой войне против Каэрфиниана, даже если её плечи содрагаются от отвращения при его прикосновении. Она нужна ему.

***

      Когда порт-ключ разжимает пространство и выплёвывает их на выложенную плиткой аллею, первым делом Амелия ощущает тепло. Нет колючего ветра, снега, этого бесконечного серого холода, который уже успел надоесть ей за последний месяц. Рядом с лёгким хлопком материализуется Гермиона, поправляя волосы и недовольно щурясь на солнце.       Они в Вероне.       Чемоданы и сумки, вырванные из их рук силой порт-ключа, валятся на влажную землю. Гермиона, не моргнув глазом, тут же принимается собирать их, ловко сгребая в охапку дорожную сумку, два чемодана и выпавшую из рук Амелии дамскую сумочку.       Белоснежный особняк возвышается над идеально подстриженными кипарисами, его стены кажутся ослепительными на фоне чистого голубого неба Северной Италии.       Амелия делает осознанный вдох.       Правильно ли она сделала?       Такой навязчивый вопрос, от которого она бежала сюда через пол-Европы.       Когда Гермиона узнала, что Лавкрафт собирается в Верону, подруга была уверена в том, что «Козни» лягут на её плечи. Но Амелия почти насильно заставила её ехать вместе с ней, потому что Грейнджер была единственной, чьё присутствие не вызвало бы желания спрятаться ещё глубже.       А магазин она просто закрыла. Повесила табличку и повернула ключ. Плевать, что до Рождества оставалось всего ничего, самый разгар сезона. Все эти хлопоты о прибыли и клиентах вдруг показались такими незначительными на фоне того, что её жизнь раскололась надвое.       Аллея, вымощенная старой плиткой, ведёт прямо к чёрному кованному забору. За ним открывается сад — кусты, подрезанные в виде идеальных сфер, дорожки, усыпанные светлым гравием, который хрустит от каждого шага.       Как и хруст гравия, тишину режет настойчивый голос Грейнджер, от которого Амелии уже хочется пустить себе пулю в висок.       — ...и это я ещё не считаю потенциальные упущенные продажи подарочных наборов «Ёлок-метёлок», — тараторит Гермиона, пытаясь перехватить выскальзывающую дорожную сумку. — Ты сама говорила, что в этом сезоне они ушли бы на ура. А мы что? Вешаем табличку «Закрыто на неопределённый срок» за три дня до Сочельника! Это не просто нерационально, Амелия, это… это финансовое самоубийство!       Лавкрафт идёт впереди, поглядывая на белеющий вдали фасад. Мысли о предстоящей встрече уже сверлят в груди холодной тревогой, а тут ещё и этот бесконечный поток цифр и упущенных возможностей.       Она резко оборачивается. Пронзает Гермиону не просто недовольным взглядом, а молчаливым, чётким приказом:       Заткнись. Прямо. Сейчас.       Грейнджер спотыкается то ли о камень, то ли от внезапной тяжести этого взгляда. Губы смыкаются в тонкую упрямую линию.       — Ладно, — вздыхает, глядя в спину Амелии, которая снова отвернулась. — Ладно. Может, ты и права. Магазин… магазин подождёт. Он никуда не денется. А вот ты… — она делает паузу, подбирая слова. — Тебе правда нужно было сменить стены, воздух. Чтобы всё это… всё, что связано с Фредом…       Лавкрафт замирает на месте. Она медленно, очень медленно поворачивает голову, бросив на Гермиону новый взгляд. Если предыдущий был ледяным клинком, то этот — раскалённое докрасна железо.       Гермиона вообще ничего не знает о том, что «связано с Фредом».       Она рассказала ей версию. Про ссору, про то, что они «оказались слишком разными», про то, как Амелии стал противен фиктивный брак, и она, вся такая гордая и принципиальная, разорвала контракт. Классическая история без подвалов.       Лавкрафт сама до конца не понимает, зачем солгала.        Осуждения она не боится. Чушь. Гермиона разнесла бы Уизли в клочья, узнай она хоть половину. Вцепилась бы в эту историю зубами, подняла бы шум, подключила бы Министерство, Аврорат, Мерлина, чёрта лысого. Она бы поверила.       И, возможно, именно поэтому Амелия и заткнулась.       Потому что тогда всё стало бы окончательным.       Потому что если Гермиона узнает, если произнести это вслух — он стоял и смотрел, он знал, он позволил — тогда сомнения исчезнут. Тогда не останется этого мерзкого а если. Тогда Уизли станет не тенью, не подозрением, не чудовищем со сноской, а необратимым фактом.       А Лавкрафт всё ещё не уверена на все сто.        Чёрт бы его побрал.       — Я помолчу, — быстро выпалила Грейнджер, смущённо опуская глаза к чемоданам.       Вблизи особняк кажется ещё величественнее. Ставни открыты настежь, и лёгкие занавески внутри лениво колышутся от сквозняка.       Они почти доходят до крыльца, когда Амелия резко тянется к груде сумок в руках Гермионы.       — Дай сюда, — хрипло говорит она. — Мне нужна палочка.       — Амелия, ты видишь, у меня руки заняты! — возмущается Грейнджер, пытаясь удержать равновесие. — Я сейчас всё уроню!       — Так уронишь через две секунды. После того как отдашь мне мою сумку, — Лавкрафт дёргает за ремешок.       — Там всё утрамбовано! Ты же сама...       Ремешок выскальзывает. Один чемодан опасно кренится, затем второй, и вся эта конструкция с глухим стуком валится на гравий.       — Блестяще, — выдыхает Гермиона. — Просто...       Дверь открывается. На крыльце появляется женщина. Полная, невысокая, с мягкими чертами лица и тёплой, материнской улыбкой. На ней светлая униформа, безупречно выглаженная, и передник, который она машинально вытирает ладонями.       Амелия замирает. Растерянная, неловкая, не знающая, что делать с руками и куда девать взгляд. В груди неприятно сжимается. Сейчас будет пауза. Сейчас её будут рассматривать, оценивать, вспоминать письма, на которые она так и не ответила.       — Синьора Д'Амико, я...       Женщина даже не даёт ей договорить.       — Синьорита Амелия! — радостно восклицает она и, не раздумывая, спускается с крыльца.       Тёплые руки уверенно хватают Лавкрафт за запястье и тянут ближе. Через мгновение её буквально утаскивают в крепкие, мягкие объятия, пахнущие чистотой и чем-то домашним.       — Наконец-то! Мы так ждали вас. Так ждали!       Лавкрафт теряется. Тело реагирует раньше головы: плечи, напряжённые последние недели, медленно опускаются.       Синьора Д’Амико была одной из тех немногих фигур, которых язык не поворачивался назвать простым персоналом. Д’Амико держит на себе весь дом в Вероне: хозяйство, счета, расписания, людей. Знает, где что лежит, кто когда приходит и уходит, какие розы нужно подрезать весной и какой чай Ата пьёт, когда не может уснуть. И относилась к младшей Лавкрафт не как к подопечной, а как к собственной дочери, со смесью строгости, заботы и безусловной привязанности.       И вот сейчас эта женщина прижимает Амелию к себе так, будто все месяцы молчания, все неотвеченные письма и все километры между Шотландией и Италией не значат ровным счётом ничего.       — Madonna mia, — тараторит женщина, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть Амелии в лицо. — Посмотрите на себя… вы похудели? Конечно похудели. Эти английские ветра, эта сырость, я же писала, что вам нельзя там сидеть вечно! И пальто это… слишком тонкое, совсем не по сезону!       Её руки уже поправляют воротник, оглаживают рукава. Амелия лишь неловко улыбается, позволяя этому происходить. Возражать, если честно, не особо хочется.       — Я в порядке, правда...       — В порядке, в порядке… вы все так говорите, а потом валитесь без сил! Сначала обед, а разговоры — потом. Ата будет вне себя от счастья, когда узнает…       Женщина уже тянет её внутрь дома, крепко удерживая за руку. Сзади слышится возня. Гермиона, щурясь итальянскому солнцу и ругаясь вполголоса, сгребает с гравия чемоданы и сумки и решительно шагает следом.       И тут же с глухим бум врезается лбом во что-то невидимое.       — Да что за...       Амелия оборачивается. На губах скользит короткий смешок.       Естественно, на доме стояли фамильные чары, а войти внутрь можно только по приглашению Лавкрафтов.       — Прости, Грейнджер, — тихо хихикает. — Ты можешь войти.       Дом встречает обволакивающей прохладой. Солнце остаётся снаружи, но свет никуда не исчезает, он льётся сквозь высокие окна, отражается от светлых стен, играет на мраморной плитке пола.       Стены украшены картинами и старыми фотографиями. Широкие диваны с подушками, пледы, небрежно перекинутые через спинки кресел. Цветы повсюду: на подоконниках, на столах, даже на ступенях лестницы.       — Andiamo, andiamo, — синьора Д’Амико, подхватывая Амелию под руку, а затем, не церемонясь, и Гермиону тоже. — На кухню, subito! Вы с дороги, голодные, stanche, а я тут болтаю! Это непростительно!       — Я не голодная, — машинально начинает Гермиона.       — Все голодные. Особенно после порт-ключей. Они портят желудок, я всегда говорила!       Кухня оказывается просторной и залитой светом. Посередине — большой деревянный стол, на котором уже стоит корзина с хлебом.       — Садитесь, садитесь. Я сейчас принесу пасту, niente di speciale, но домашняя!       Амелия делает шаг и снова замирает.       Громкий, радостный лай разрезает воздух, и в кухню влетают две большие золотистые фигуры — счастливые ретриверы, виляющими хвостами. Они несутся вокруг стола, обнюхивают всё подряд, едва не сшибая стул, а затем синхронно разворачиваются и бегут к лестнице.       — Santo cielo, — смеётся синьора Д’Амико, даже не оборачиваясь. — Эти бестии!       Лавкрафт смотрит им вслед, и сердце странно дёргается.       Пока женщина увлечённо объясняет Гермионе, почему итальянская паста лечит все болезни, Амелия отходит назад. Тихо скользит к лестнице и поднимается следом за собаками.       Скрип ступеней глушит шум кухни. Коридор тянется вперёд длинной, светлой полосой. Высокие окна по правую сторону впускают мягкий дневной свет. Где-то вдалеке слышны шаги собак, их когти негромко цокают, потом звук исчезает.       Липкие мысли начинают всплывать сами.       Она знала, что этот момент настанет. Просто надеялась, что не так скоро.       Поворот в конце коридора.       На полу, прямо возле открытой двери в спальню, сидит Ата. Колени подтянуты к груди, юбка голубого платья смялась. Она беззвучно смеётся и обеими ладонями гладит собак, которые развалились у её ног, подставляя животы и довольно фыркая. Свет из комнаты падает ей на волосы.       Светло-золотистые. Длинные. Свободно спадающие на плечи.       Лавкрафт нервно сглатывает.       Вот он.       Тот самый блядский момент.       Сколько она её не видела? Три года? Четыре? Кажется, целую вечность. Тогда Ата была угловатой, худенькой, со слишком большими для лица глазами. Сейчас ей двенадцать, вроде. Почти подросток. Был бы второй курс Хогвартса. Если бы Амелия собственноручно не отрезала ей эту дорогу, решив, что так безопаснее.       Но дело не в времени. И не в страхе увидеть, как сестра выросла. И даже не в грядущих вопросах, которые точно неизбежны.       Амелия боялась этих волос.       Этих мягких линий лица.        Этой болезненной нежности во внешности, которой в лавкрафтовской породе быть не должно.       Ата всегда была копией мамы.       Той, чьё лицо Амелия вытравливала из памяти с упорством, лишь бы заглушить боль. И вот теперь это лицо смотрит на неё из другого тела.       Большие карие глаза поднимаются и встречаются с её взглядом. Секунда. Всего одна секунда незамутнённого удивления. Амелии даже показалось, что вспышка чего-то влажного мелькнула в них.       Но лицо девочки мгновенно бледнеет, а затем словно покрывается тонкой маской безразличия. Она тут же опускает глаза, уткнувшись взглядом в золотистый бок пса.       — Vattene, — доносится до Амелии.       Фраза звучит грубо. По-взрослому презрительно.       — Что это значит? — тихо спрашивает Лавкрафт, делая шаг ближе.       — Ничего.       «Ата будет вне себя от счастья, когда узнает...» — эхом отзывается радостный голос сеньоры Д’Амико.       Оно и видно.       Амелия медленно садится на корточки рядом с собаками, но на расстоянии вытянутой руки от сестры. Она смотрит на профиль Аты — на упрямо поджатые губы, на длинные ресницы, опущенные вниз.       — Ты же всегда хотела лошадь, — собственный голос звучит странно хрипло.       Ата замирает. Пальцы перестают двигаться в густой шерсти.       — В прошлом году мы с сеньорой Д’Амико писали тебе письмо. Я спрашивала, можно ли мне взять пони из приюта.        У Амелии внутри всё неприятно сжимается.       — Ты не ответила, — добавляет Ата спокойно. Без упрёка. — Как обычно.       Как. Обычно.       — Хорошо. Тогда сейчас. Мы можем купить тебе пони сейчас.       — Non lo voglio più, — отрезает Ата, вставая. Собаки, почуяв резкость, встают рядом, настороженно глядя на них обеих.       Лавкрафт поднимается следом. Внезапная высота, физическое преимущество над младшей сестрой ничего не дают. Она чувствует себя неловкой и чужой.       — Я не знаю итальянский, Ата.       В глазах девочки мелькает что-то сложное — презрение к этому незнанию, усталость и желание, чтобы всё это поскорее закончилось.       — Я сказала: «Не хочу его больше», — переводит она, и каждый звук отточен, как лезвие. — Это было год назад. Сейчас я не хочу пони. Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое.       Она разворачивается и заходит в свою комнату. Дверь не захлопнула, Амелия всё равно не войдёт.       На следующий день солнце в Вероне вставало с таким бесстыдным оптимизмом, что Амелия могла принять это за личное оскорбление.       Она стоит на заднем дворе, у небольшого оливкового деревца, и с тупой яростью выдёргивает сорняки. Задание ей выдала сеньора Д’Амико:       Синьорита, воздух и земля — лучшее лекарство от вашей английской тоски.       Помогать. Делать что-то простое и бессмысленное. Чтобы руки были заняты, а голова — чуть меньше.       Верона, наверное, действительно на неё влияет. Как минимум потому что навязчивые, мысли о кое-чём рыжем отступили на второй план, сдав позиции чему-то более немедленному. Теперь её череп сверлит один-единственный вопрос:       Как, чёрт возьми, наладить хоть какой-то контакт с сестрой?       После вчерашнего «разговора» — если этот обмен ледяными фразами можно так назвать — Ата избегала её. Амелия видела её только сегодня утром за завтраком. Девочка вошла на кухню, кивнула сеньоре Д’Амико, пробормотала что-то домовым эльфам и уселась с тарелкой в самый дальний угол стола. Все её реплики были на итальянском. Быстром и не предназначенном для ушей сестры.       Амелия с силой дёргает очередной сорняк, чувствуя, как у неё дрожат пальцы. Не от злости, а от стыда, который грызёт её изнутри.       Она сама во всём виновата. Вся её взрослая жизнь, все её поступки были подчинены одной, как ей казалось, святой цели: безопасность Аты. Уберечь её от магического мира, в котором для Лавкрафтов нет места. Отсюда этот дом вдали от всего, и запрет на Хогвартс, и её собственный уход обратно в Шотландию — чтобы быть ближе к эпицентру опасности, но держать её как можно дальше от сестры.       Но сейчас она осознаёт простую, дурацкую истину: ребёнку нужна не только безопасность. Ему нужна семья.       А у Аты осталась одна-единственная семья — Амелия. И та, вместо того чтобы быть рядом, сбежала.       Спина ноет, пальцы саднят от земли и мыслей. Лавкрафт выпрямляется, успевает сделать ровно полшага, когда в неё с размаху врезается что-то тяжёлое.       — Да твою же…       Пёс с радостным фырканьем ставит передние лапы ей на грудь, не обращая ни малейшего внимания на её возмущённый вопль. Лапы, разумеется, вымазаны в грязи. Он виляет хвостом, норовит лизнуть её в подбородок и оставляет коричневые отпечатки на светлом кардигане.       — Слезь! Аргус, мать твою, убери лапы! Это не игрушка, это одежда!       Он радостно чихает ей в лицо и, кажется, только сильнее воодушевляется.       — Прекрати, я сказала! Сеньора Д’Амико тебя...       Короткий свист разрезает воздух. Пёс мгновенно замирает, новострив уши. Хвост замедляет ход. Ещё один отрывистый звук, и Аргус соскальзывает с Амелии, разворачивается и пулей несётся туда, откуда прозвучал сигнал.       Лавкрафт, всё ещё отряхивая кардиган и пытаясь стереть грязь с лица тыльной стороной ладони, медленно разворачивается.       Конечно. Её покой просто не имел права продолжаться так долго.       Фред стоит под кроной старой оливы, в шагах двадцати от неё. Он опускает руку, а Аргус, виляя хвостом, тычется мордой ему в ладонь, получает почёс за ухом и тут же падает к его ногам на спину, подставляя живот.        — Какого. Чёрта, — выдыхает Амелия.       Уизли не спеша проводит взглядом от её испачканного кардигана до землистых ладоней.       — Садоводство, — растягивает слово. — Кто бы мог подумать.       Её челюсть сжимается сама собой. Сердце делает неприятный скачок.       — Убирайся. Немедленно.       — Я же только пришёл, — он делает шаг вперёд, выходя из тени. Солнце высвечивает рыжие блики в волосах.       — Ты перешёл границу. Буквально. — смыкает расстояние между ними, останавливаясь так близко, что может различить каждый штрих на его лице. — Это частная территория.       — На этой частной территории ворота были открыты.       Это становится последней каплей.       Амелия выбрасывает руку вперёд. Пальцы, всё ещё грубые от земли, с силой впиваются в мягкую ткань его пальто у локтя.       — Ты сейчас же уйдёшь, — она шипит, уже разворачиваясь и начиная тащить его за собой, прочь от дома, к фронтальным воротам. — Я не знаю, как ты сюда добрался, и мне плевать. Ты не имел права появляться здесь. Я сказала, что всё кончено.       Фред не сопротивляется. Позволяет ей вести себя, идёт с показной покорностью.       — Я успел соскучиться по этому.       — Закрой рот.       — Видишь? Всё как раньше.       Они выходят на передний двор. Амелия тут же застывает, её пальцы разжимаются, высвобождая его рукав. Взгляд прикован к тому, что стоит за воротами.       Чёрная карета и шесть фестралов в упряжи. Их костяные крылья отбрасывают искажённые тени на солнечную плитку.       Амелия медленно поворачивает голову к Фреду. Вся её ярость куда-то уходит, сменившись на ледяной ужас.       Неужели Уизли настолько сдаёт позиции? Организовывать похищение средь бела дня? Решил, что после провала в Англии нужно действовать ещё глупее?       Её взгляд метнулся к окнам дома. Там же Ата. И Гермиона.       Твою мать, Гермиона... Если она сейчас выглянет...       Лавкрафт ощущает, как холодная волна паники бежит по спине.       — Я закричу, — произносит сквозь зубы. — Подниму на ноги весь квартал. Магический и немагический. Твои костяные кобылы не успеют даже взмыть.       Фред смотрит на неё со скучающим выражением лица. Даже не успевает ничего ответить, как дверца кареты с лязгом распахивается, и из неё вываливается Люк в чёрной обтягивающей футболке и солнечных очках.       — Уизли! — кричит он, размахивая рукой. — Слышишь? Я меняю гражданство!       Фенвик подходит к самому забору, ухватывается за прутья и, как ребёнок, приникает к ним лицом.       — Можно, я тут останусь? Буду виноград давить или с собаками гулять.       Амелия смотрит то на Люка, то на Фреда, то на гробовую карету. Мозг отказывается складывать картину воедино. Это не выглядит как очередное похищение.       — Что... — начинает, но голос срывается. — Что это, Уизли? Что за клоунада?        Усталый вздох. Фред бросает Фенвику короткий взгляд, от которого тот мгновенно притих, снял очки и сделал вид, что заинтересован узором на воротах.       — Это моя попытка проявить инициативу. Я пришёл к логичному выводу, что после нашего последнего... не самого приятного разговора, ты вряд ли ответишь на мои письма с просьбой о встрече. Поэтому мы прилетели сами.       — «Мы»? — она с истерическим смешком вскидывает руку в сторону кареты. — Для частного визита нужен кортеж с фестралами?       — Скорее, для приватности.       — Какой ещё приватности?! Уизли, я же сказала, что всё кончено. Нам не о чем говорить.       Надменность с его лица на миг куда-то исчезает.       — Я считаю своим долгом объясниться. Это может прозвучать смешно, Лавкрафт, но я... — он запинается, что было для него так неестественно, что Амелия напрягается сильнее. — Я не желаю быть тем монстром, в которого ты, очевидно, меня превратила в своей голове.        Вместо того, чтобы дождаться её ответа, он поворачивается к карете и делает отрывистый жест рукой. Дверца распахивается полностью.       Из темноты один за другим выходят шестеро мужчин. Они одеты неброско, но в движениях читается какая-то неестественная собранность. И взгляды пустые.       Они под Империусом. Все.       Лавкрафт хочется кричать.       Мужчины выстраиваются в шеренгу на гравии, между каретой и воротами, безжизненные и послушные.       Это какой-то цирк.       Сердце уже начинает глухо случать. Амелия чувствует подвох, но не понимает механизма.       — Вытяните руки, — спокойно командует Фред.       Как один, шестеро поднимают руки ладонями вниз. Солнце бьёт в металл.       Дыхание перехватывает.        На безымянном пальце у каждого — кольцо. Точная копия того, что она запомнила в подвале. Мир сужается до этих шести бликов.       Это доказательство? Или он продолжает издеваться? Может, он надел им всем по колечку под Империусом?       — Видишь? — голос Уизли рядом. Он стоит совсем близко, наблюдая, как она изучает каждую руку. — Массовое производство, Лавкрафт.       — И ты купил им всем по штуке? На оптовом складе? И это должно было меня убедить?       Уголок его рта дёрнулся. Амелия ненавидит это. Как он вечно лыбится, когда она сходит с ума.       Это даже жалко. Она должна поверить, что Уизли носит это «массовое производство»? Этот дешёвый ширпотреб?       — Убедить? Нет. Я показываю тебе альтернативную версию реальности, где я не единственный в городе с куском дешёвого металла на пальце. Но... — он делает паузу. — Я не был бы собой, если бы остановился на полумерах. И было бы несправедливо, если бы ты судила меня за чужие грехи.       Он вынимает из внутреннего кармана небольшой флакон с прозрачной, слегка мерцающей жидкостью.       Нетнетнет.       Это уже грёбанный фарс. Это самый настоящий абсурд.       Уизли подходит к первому человеку в шеренге. Подносит флакон с сывороткой правды к его губам. Тот автоматически делает глоток.       — Вопрос первый: видел ли ты раньше Амелию Лавкрафт? Если да — где и при каких обстоятельствах?       Монотонный, лишённый эмоций ответ:       — Нет, не видел.       Фред кивает и переходит к следующему. Процедура повторяется. Второй, третий, четвёртый, пятый... Ответы сливаются в однообразный гул в её ушах: «Нет. Не видел. Не знаю».       Она почти начинает верить. Амелия и до этого повелась на его слова. Но сейчас это ужасно, унизительно и логично.       Это блядская сыворотка правды.       Фред останавливается перед последним мужчиной.       — Видел ли ты раньше Амелию Лавкрафт?       Мужчина замирает.       — Да. Видел.       Уизли положительно качает головой. Его рука впивается в крупное плечо, фиксируя на месте. С другой стороны к ним подходит Люк и хватает мужчину за второе плечо, замыкая в тиски.       — Где ты видел её в последний раз и при каких обстоятельствах?        — На старом складе на набережной Темзы. Её доставили под Петрификусом и допрашивали о рапсодии.       Он назло это делает? Снова и снова погружает её в кошмар. Заставляет вспоминать.       — Ты лично её допрашивал?              Не он.       Она намертво запомнила те руки. У этого мужчины были другие.       Пока он, задёрганный сывороткой правды с тёмной магией, пытался сформулировать ответ, Фенвик с размаху всадил колено ему в живот. Тот согнулся пополам и выкашлял на гравий:       — Не я. Я рядом стоял. Потом помог грузить обратно.       С того самого дня Лавкрафт копит в себе тонну ненависти к тем людям. За то, как они плавили её мозги, за то, что показали ей, каково быть на глазах у всех беззащитной.       И Уизли находит настоящего преступника. Доказывает, что это был не он. Чтобы что? Чтобы унизить её ошибку и показать, какой он благородный, разыскивающий правду?       В её глазах и так уже всё перекошено.       — Зачем ты это делаешь?       Люк, не дожидаясь команды, грубо подхватывает мужчину под локоть и, отряхнув его, тащит обратно к карете. Остальные пятеро, всё ещё под Империусом, покорно следуют за ним. Дверца с глухим стуком захлопывается, оставив перед воротами только Фреда с Амелией.       Уизли проводит рукой по лицу. В этом жесте она впервые за весь день видит усталость.       — Потому что я пока не готов тебя отпускать. Министерство вызывает меня и Джорджа на допрос. После нового года. И это целиком заслуга Каэрфиниана.       Лавкрафт издаёт горький смешок.       — Ну вот опять. Опять тебе нужна помощь, опять Каэрфиниан, опять...       — Помолчи, — резко перебивает её. — Мне нужна помощь. Правда нужна. Но в ней не будет никакого смысла, если ты будешь смотреть на меня и видеть того, кто стоял в том подвале.       Делает шаг ближе. Они стоят почти нос к носу.       — Всё это, — он вскидывает руку в сторону чёрной кареты. — Это не для того, чтобы унизить тебя. Это для того, чтобы у тебя не осталось сомнений. — Он замолчал, набираясь смелости для последнего вопроса. — Лавкрафт. Ты веришь мне? Не как деловому партнёру. А просто... веришь ли ты тому, что я сейчас говорю? Что меня не было среди тех, кто делал тебе больно?       Легче не становится.       Он доказал.       Поздравления, Фред Уизли.       Медаль тебе, блять, выдать?       Ненависть никуда не делась. Они ни капли не стала меньше от того, что Уизли оказался «не тем».        Его вопрос Лавкрафт слышит сквозь вакуум. Фред устал. Она раньше не замечала в нем эту усталось. Плечи напряжены. Он не играет с ней, не давит как обычно.       Её перетряхивает судорогой. По телу, мышцам, костям. Судорогой от того, что она действительно верит.       — Верю.

***

      — No, no, assolutamente no. Здесь слишком темно, ткань потеряется. Нужно к окну.       — К окну?! Там сквозняк, и вообще, это шёлк, он не любит прямой свет!       — Он не любит прямой свет, зато любит пыльные шкафы. Да, Грейнджер?       Амелия стонет, утыкается лицом в подушку. Пытается удержаться в остатках сна, где не было этих криков.       — А вот это... что это вообще? На нём столько страз, что можно дракона ослепить.       — Это glamour! Для вечерней церемонии!       — Для церемонии вызова санитаров из Святого Мунго.       Щелчок дверной ручки. Шуршание тканей. Шаги. Много шагов.       Лавкрафт с силой открывает один глаз, потом второй.       И видит кошмар наяву.       В её спальню один за другим входят... платья. Не просто платья. Свадебные платья. Паря на плечиках в руках у домовиков, они проплывают по воздуху.       Нетнетнет.       Это продолжение сна.       Она ещё спит. Сейчас она встанет и окажется в Лондоне, или в своём магазине, или в аду — где угодно, только не здесь.       Дико хочется отвесить пощёчину самой себе, чтобы наконец проснуться. Но в этот момент матрас рядом с ней ощутимо прогибается.       Пенси с королевским видом устроилась в постели Амелии, едва не придавив ей ногу. На ней идеально сидящее по фигуре чёрное платье-футляр, а короткие тёмные волосы безупречно уложены.       — Вот это чудовище предлагает твоя экономка, — шепчет Паркинсон, указывая длинным ногтем на одно из платьев.       Блять.       Это не сон.       Амелия медленно приподнимается на локтях, оглядываясь. В голове беспорядочный шум.       Пенси тем временем уже вошла во вкус. Она вытягивает руку, водит ногтями в воздухе, указывая по очереди на платья.       — Это — сразу нет. Слишком закрытое, ты не монашка. А это, — она прищуривается. — Это оскорбление вкуса, ненавижу банты.       — Пенси, — Гермиона, пыхтя отодвигает кресло к стене, — почему ты вообще за неё решаешь?        Синьора Д’Амико распахивает шторы, впуская в комнату утренний свет.       — Потому что она сейчас находится в состоянии овоща, Грейнджер.       Это правда.       Амелия снова смотрит на Пенси. Как Пенси вообще вошла в дом? Её пустила Ата?       Ледяная трещина страха пронзает голову. Если Ата пустила Паркинсон, то...       Амелия срывается с кровати, не обращая внимания на возгласы. Босые ноги шлёпают по прохладному паркету. Она вылетает в коридор и застывает.       Суета ничуть не меньше. Домовики носятся по коридору в обе стороны, балансируя с подносами, на которых звенят хрустальные вазы с белыми розами и лилиями, со стопками белоснежных полотенец. Остальной персонал, нанятый синьорой Д'Амико, начищает до зеркального блеска уже и так сиявшие полы.       Лавкрафт подходит к лестнице. С ног её чуть не сшибают две золотистые шкуры Атласа и Аргуса, визжащих от восторга.       Ей не показалось.       Это грёбанная свадьба. В её доме. О которой её никто не предупреждал. К которой готовятся у неё за спиной, пока она спит.       И если Пенси здесь, значит в какой-то из этих комнат сидит виновник всего этого дерьма, которому Амелия с радостью открутит голову, когда увидит.       Лавкрафт спускается по лестнице. Шум из гостиной нарастает — смех, лай, приглушённые голоса. Останавливается на полпути, цепляясь взглядом за диван.       На нём сидит Ата, свернувшись калачиком с книгой, а рядом...       Рядом — рыжие волосы, знакомый профиль. Сердце на миг замирает, сжимаясь в ледяной комок ярости.       Но Амелия быстро отходит и признаёт в нём Джорджа.       — Аргус вроде старше Атласа, но такой же бешеный, — говорит Ата, наблюдая, как собаки носятся вокруг дивана.       — Фред тоже старше меня, — пожимает плечами. — Выводы делай сама.       Ата хихикает, отрываясь от книги:       — А у вас с ним есть домашние животные?       — У нас есть Люк.       Амелия, стиснув зубы, переводит взгляд дальше. Её поиски ещё не окончены.       Из кухни выходит Забини в белоснежной рубашке, ярко контрастирующей с тёмной кожей, и Люк — он что-то невнятно бубнит, жестикулируя.       — ...и я говорю, да пошёл он наху... — Фенвик спотыкается на ровном месте, когда Блейз, локтем толкает его в бок. — ...на хутор. Да. На хутор бабочек ловить. Потому что он... нехороший человек.       Забини довольно кивает и направляется к буфету с графинами, ища чего-то крепкого, несмотря на утро.       За спиной Лавкрафт синьора Д'Амико шуршит фартуком, спускаясь вниз. Медленно закипающая от ярости Амелия шагает ей навстречу и хватает за предплечье.       — Синьора, — выдыхает, понизив голос до шёпота. — Какого чёрта вы впустили в дом всех этих людей? Кто дал Ате право?       Д'Амико даже не пытается высвободить руку. Лишь приподнимает брови с непоколебимым спокойствием.       — Ah, sì! La festa! Синьор Уизли сказал, что вы собираетесь устроить свадьбу здесь, в Вероне. И что гости уже едут. Что я должна была сделать? Запереть дверь перед носом у жениха? Наконец-то в этом большом доме будет настоящий праздник!       У Амелии подступает тошнота.       Сохранять. Самообладание.       — Но почему вы послушались синьора Уизли? Почему не спросили разрешения у меня?        На лице синьоры Д’Амико появилось выражение искреннего, почти материнского недоумения.       — Мужчина в семье главный. Моя мать мне так говорила, и её мать говорила ей так. Он всё устроил. Он сказал — значит, так надо.       О! Отлично!       Уизли просто прекрасно устроился. «Главный мужчина» в её собственном доме! И все, от синьоры Д'Амико до домовиков беспрекословно приняли новые правила игры!       Ярость внутри не вскипела. Она окостенела.       — Где он?       — Al secondo piano. Первая спальня в левом крыле.       Амелия разворачивается и идёт по длинному коридору второго этажа. Каждый шаг отдаётся гулким и агрессивным стуком по паркету.       Та самая дверь была закрыта. Лавкрафт стучать не стала. Она с силой нажимает на ручку и толкает дверь внутрь.       И тут же врезается во что-то твёрдое и неожиданно тёплое.       Фред стоял прямо за дверью, будто собирался выйти. В идеальном чёрном костюме, белоснежной рубашке, галстук ослаблен. Обычно слегка растрёпанные рыжие волосы сейчас аккуратно уложены.       Он даже не пошатнулся от столкновения, лишь отклонился назад.       — Слава Мерлину, ты здесь, — выдыхает он.       Его глаза оценивающе бегут по ней сверху вниз, задержавшись на пижаме, растрёпанных волосах и босых ногах. Брови ползут вверх.       — Почему ты не собрана? У нас мало времени.       Это последняя капля.       Амелия делает шаг вперёд, вынуждая отступить его обратно в комнату. Она заходит, захлопнув за собой дверь.       — Ты конченный ублюдок!       Он отступает к окну, скрестив руки на груди.       — Это я уже слышал.       — Зачем ты это сделал? — её голос набирает громкость. — Почему ты не посоветовался со мной? Почему не предупредил? Хотя бы о дате! И какого хрена тебе пришло в голову устраивать этот цирк здесь? В этом доме? Ты знаешь, для чего он был куплен? Это убежище для моей сестры! Единственное место, где она могла быть в безопасности! А ты превращаешь его в проходной двор и в декорацию для своего спектакля!       Лавкрафт стоит посреди комнаты, сжав кулаки, дыша часто и прерывисто.       Фред смотрит на неё с совершенно серьёзным лицом. Ни тени привычной усмешки.       — Потому что «посоветоваться» означало бы дать тебе время на панику и споры со мной, — отвечает ровно. — У нас его нет. Допрос в Министерстве через несколько дней. Нам нужно быть мужем и женой в глазах общества до этого, а не после. Что касается места... — он обводит комнату жестом. — Это самый безопасный вариант. Дом под твоим именем, в нейтральной стране, вдали от глаз Каэрфиниана. И что самое важное — здесь есть ты. Твоё присутствие легитимизирует всё. Даже моё вторжение, как ты это называешь.       — Просто очаровательно! Но позволь мне прояснить одну деталь, Уизли. То, что я сказала, что верю тебе, не означает, что я доверяю. Если ты хочешь, чтобы я помогала тебе в этой войне, ты будешь советоваться со мной. Во всём.        Уголки его губ дрогают. Снова на лице эта маска насмешки.       — Советоваться? Как с равным партнёром?       — Ты невыносим.       — Это я тоже уже слышал, — Фред приподнимает бровь. — Ладно. Буду советоваться. Клянусь своей безупречной репутацией.       — Её не существует.       — Поэтому и поклялся, — Уизли делает шаг в комоду, на котором лежит маленькая кожаная шкатулка. — И раз всё твоё сегодняшнее утро состоит из сюрпризов...       — Мне ничего не нужно, — отрезает Амелия.       — Это ты сейчас так говоришь, — открывает шкатулку. — А я всё равно настаиваю. Считай это компенсацией за моральный ущерб.       Её дыхание перехватывает.       Это кольцо... Оно почти точь-в-точь похоже на то, из-за которого начались все проблемы.       Мир на секунду сужается до этого куска металла.       — Я тебя убью, — говорит она тихо. — Просто возьму палочку и убью. Прямо сейчас. И мне станет легче.       Фред скучающе вздыхает.       — Только после свадьбы.       Прежде чем она успевает отреагировать, он быстрым движением берёт её левую руку и надевает кольцо на безымянный палец.       — И успокойся. Оно лишь выглядит так. Это не серийная работа. Эльф делал его на заказ.       Он отпускает её руку, и Амелия машинально подносит её к лицу, разглядывая.       — И что же в нём такого особенного?       Фред наклоняется ближе, понижая голос.       — Это переносной порт-ключ. Привязанный к тебе. На случай, если захочешь сбежать от меня сразу после церемонии.       — О, я захочу. Поверь, это будет первое, о чём я подумаю.       Между ними повисает молчание. Амелия вращает кольцо на пальце.       Этот подарок — его очередная издёвка? Или что-то стоящее?        Она наконец отрывает взгляд от кольца и встречается с его глазами. Он уже наблюдает за ней, анализируя каждую микромимику.       — Кстати, — говорит он, разрывая тишину. — У меня есть ещё кое-что. Менее практичное, но, возможно, более интересное. Помнишь наш визит в твоё фамильное поместье?       Амелия непроизвольно морщится.       — Как такое забыть.       — Знаешь, что я понял? Не зря ты тогда швырнула меня в сугроб. Потому что мы бы всё равно ничего не нашли там.       Она напрягается.       — Аврорат конфисковал всё ваше имущество после ареста твоего отца. Обычная практика. И они забрали бы всё, что выглядело хоть сколько-нибудь важным: документы, книги, личные записи. Особенно если бы там было что-то, скажем так, компрометирующее. Например, связанное с рапсодией.       Сердце делает болезненный толчок.       — То есть... такие документы были?       Фред медленно качает головой.       — Вообще, это навело меня на мысль. Если бы что-то и было, оно давно лежало бы в архивах Министерства. — Он неспешно достаёт из внутреннего кармана пиджака не блокнот, а тонкую, потрёпанную тетрадь в потёртом кожаном переплёте. Аккуратно протягивает ей. — Поэтому я попросил Гарри об одной маленькой услуге. Покопался в недрах их авроратского хранилища. И нашёл это.       Кожица на ощупь сухая, рассыпающаяся. Лавкрафт открывает первую страницу.       Аккуратные строки пляшут перед глазами. Но это не английский и даже не руны, которые она ожидала увидеть.        — Что это за язык?        — Древнегреческий. Не классический. Скорее, поздний, византийский вариант. На нём могли писать алхимики, например. Скажем, о свойствах редких, запрещённых веществ.       Амелия медленно перелистывает страницу за страницей.       Отец говорил на древнегреческом?       Она роется в памяти, выискивая обрывки разговоров.       Нет, не припоминает.       Хогвартс, насколько она знает, не делал на этом акцента. Но её отец вращался в таких кругах... Где потребовался бы язык, который был бы ключом к знаниям, слишком опасным для широкого распространения.       Да, это может быть его почерк.       Сукин сын Уизли догадался. Понял, что искать надо не в опустошённом поместье, а в пыльных подвалах самого Министерства.       Он мыслит как они.       Она поднимает на него взгляд.       — Переводили?       Фред отрицательно качает головой.       — Пока нет. На это понадобится время, — уголки губ дрогают. — Пока мы её не расшифруем, для Каэрфиниана это — чёрный ящик. Который может содержать всё что угодно. В том числе и полное описание формулы рапсодии, все её побочные эффекты, все контрагенты по поставкам сырья... Всё, что нужно, чтобы свалить его раз и навсегда.       Он смотрит на неё, и во взгляде горит холодный, расчётливый азарт стратега.       — Эта тетрадь, Амелия, — наш козырь.

***

      Амелия смотрит на себя в зеркало. В груди предательски стучит, напоминает, как когда-то она мечтала об этом дне. Но судьба уже привыкла её пытать.       Платье, в конце концов, выбрала Пенси. Тяжёлый шёлк цвета слоновой кости безупречно обрамляет фигуру. Плечи с ключицами открыты, но длинные рукава скрывают руки до самых костяшек пальцев.       Сзади на коленях стоит Гермиона, с сосредоточенным видом возится со шлейфом. Паркинсон делает последний глоток шампанского и подходит ближе, её взгляд встречается с отражением Амелии в зеркале.        — Знаешь, — она проводит рукой по гладкому рукаву платья. — Если я когда-нибудь решусь на подобное безумие, моё свадебное платье будет чёрным.       Лавкрафт глядит вниз, как светлая ткань уходит в пол. Она бы тоже не отказалась от чёрного платья.       Когда они спускаются на первый этаж, ступеньки кажутся непривычно мягкими. Из-за ощущения сна, наверное.       В гостиной Джордж уже успел поставить музыку. Тут же, на периферии зрения, мелькает Люк, скинувший пиджак. Он несётся по холлу, а на его спине сидит Ата и визжит от восторга. За ними, лая и подпрыгивая, гонятся Атлас и Аргус. Лицо синьориты Д'Амико выражает священный ужас.       На террасе стоят Малфой с Забини, курят и что-то лениво обсуждают. И между ними — Фред.       — Она готова! — кричит Гермиона, спускаясь следом за Амелией.       Лавкрафт делает последний шаг со ступеньки на пол холла. С улицы Фред медленно скользит по ней взглядом. Не улыбается. Он коротко кивает ей, после чего разворачивается и направляется вглубь сада, где стоит свадебная арка.       Маленький эльф с фотоаппаратом подзывает всю компанию ближе к невесте.       Щёлк.       Амелию неожиданно ослепляет яркая вспышка.       — А ну, подвиньтесь, — Фенвик расталкивает всех и подсаживает Ату себе на плечи. — Смотрите, вот это кадр, бляд…       — Люк, — сквозь зубы цедит Пенси.       —...стящий! Блестящий кадр! Семейный, трогательный, прямо слёзы наворачиваются.       Эльф снова поднимает фотоаппарат.       Паркинсон предупреждающе кладёт ладонь Люку за плечо, а Гермиона сзади обнимает Амелию за плечи.       Щёлк.       Чуть менее ослепляющий.       Грейнджер опережает Амелию, позволив Джорджу себя приобнять. Все напрявляются в сад, а перед лицом Лавкрафт продолжают мелькать вспышки.       И когда в ушах начинает греметь торжественная музыка, Амелия пытается сдержать жалобный стон. Ладошки потеют.       Именно в этот момент Ата берёт её за руку.       Амелия смотрит вниз, на сцепленные руки, и внутри что-то болезненно сжимается в ледяной панический ком.       Она не хочет замуж.       Сад заливает свет. Очередная вспышка бьёт по глазам, выбивая воздух из лёгких. Лавкрафт моргает, позволяя Ате вести себя вперёд.       У арки стоит Фред. Руки заведены за спину, плечи напряжены. Он смотрит в пол, будто боится поднять взгляд раньше времени.       Они вступают на дорожку, усыпанную белыми цветами. Лепестки хрустят под ногами.       С правой стороны она была готова поклясться, что уже услышала сдавленный всхлип. Гермиона. И следом — эмоциональное причитание на итальянском. Синьора Д’Амико.       Твою мать.       Они правда плачут. От умиления.       Ещё одна вспышка.       И Ата отпускает её руку.       Амелия делает последний шаг одна.       Фред поднимает голову. Его лицо другое. Углы губ приподняты. Не в ухмылке, раздирающей щёки. Это была... просто улыбка. Достаточно мягкая. Почти... милая. Сложно ему, наверное, даётся эта эмоция.       Он протягивает ей свою ладонь. Амелия касается его пальцев, становясь напротив.       Сердце с новой силой содрогается от его взгляда. Торжественного взгляда. Ведь это его свадьба. Его праздник.       Взгляд Лавкрафт потерян. Что дальше? Клятва? Слова? Какие слова?       Фред ещё секунду молча смотрит ей в глаза. Лицо снова становится сосредоточенным. Его твёрдый, уверенный голос тут же слышится в тишине сада:       — Ты согласна стать моей женой?       У неё в голове новый щёлк. Не вспышка фотоаппарата. Это звук затвора пистолета, взведённого у виска.       Время останавливается.       Губы шевелятся сами собой, выталкивая наружу звуки.       — Я согласна, Фред.       Она назвала его по имени. Блядство.       Мерлин.       Всё.       Её слова были спусковым крючком. Тишину разрывают радостные крики. Джордж свистит в два пальца, а рядом всхлипывает Гермиона. Блейз восторженно орет. Синьорита Д'Амико смеётся и плачет одновременно.       Эльфы-фотографы теряют остатки смирения. Они носятся вокруг, щёлкая затворами с бешеной скоростью, запечатляя момент с «согласна» с дюжины ракурсов.       Эта свадьба будет везде.       Фенвик взбирается с бутылкой шампанского на каменную вазу и выкрикивает тост, который должен был произнести кто-то другой:       — А теперь муж может поцеловать свою жену!       У неё не получается оторвать от него взгляд. То ли от ужаса, то ли Амелия просто пытается впитать в свою память каждую его черту, чтобы потом так же быстро стереть.       — Я буду нежным, — сквозь смех шепчет Уизли.       Лавкрафт пихает его в грудь, отворачиваясь. Чтобы не видеть этой гримасы на его лице. Этой чёртовой издёвки.       Какой же придурок.       Руки Фреда сжимают её талию. Она чувствует его прикосновения, его парфюм, долбанное присутствие, которое недавно ненавидела всем нутром.       Всего чувствует.       Его губы едва касаются её, не пытаясь углубить поцелуй. Одно мгновение. Отстранившись, оставляет лёгкий след на её щеке. Проводит языком по губам, и на лице появляется привычная улыбка.       Вот и всё.        Пространство вокруг неё быстро заполняется Гермионой, она налетает с такими крепкими объятиями, что Амелия едва не теряет равновесие. Рядом стоит Ата. Она просто хлопает в ладоши, глядя на сестру с широко распахнутыми глазами. Её улыбки Лавкрафт сейчас более чем достаточно.       Поодаль позирует Паркинсон. Она притягивает за рукав проходящего мимо Джорджа, заставляет его пригнуться, чтобы сравняться с её ростом, и целует его в щёку. Идеальный поцелуй для кадра.       Малфой и Забини сдерживают Люка, который из своей палочки пускает в небо не салюты, а какие-то дикие, разноцветные взрывы. Один из снарядов чуть не попадает в мимо проходящего эльфа.       — Уизли, ты бы... — Драко морщится, показывает пальцем на свою щёку.       — Ты придурок, — фыркает Джордж, отступая на шаг. — Даже не надейся. Я не буду тебя целовать.       Кто-то в тишине прыскает со смеху, потом уже смеются все разом. Малфой медленно пожимает плечами. Забини, приблизившись к Амелии, тихо проговаривает:       — Сотрите ему кто-нибудь помаду с щеки, прежде чем он уедет домой.       Гости постепенно рассаживаются за длинными столами. Свадьба окончательно превращается в приём.       Амелия берётся за подол платья и оборачивается. Тут же хмурится. Фреда нигде нет. Ни у арки, ни рядом с Джорджем, ни среди остальных.       Прекрасно.       Корсет давит под рёбрами, и ей вдруг кажется, что она задыхается. Какое же оно, всё-таки, неудобное.       Пока Грейнджер силой пытается усадить Фенвика на стул, угрожая ему чем-то крайне неакадемичным, Амелия тихо отступает назад и почти незаметно скользит в дом.       В гостиной пусто. Только запах цветов и шампанского, доносящийся с улицы.       Она поднимается на второй этаж, не спеша. Заглядывает в спальни одну за другой. Чужие вещи, приоткрытые окна, разбросанные пиджаки.       В конце коридора распахнута дверь на террасу.       Лавкрафт выходит туда.       Наверное, это самое красивое место в этом доме. Белоснежную балюстраду со всех сторон обрамляют пышные кусты пионов. Розовые цветы повсюду: в горшках, в кадках, даже в щелях между плитами. И за ними — сад, такой же утопающий в пионах.       Фред стоит спиной к ней, облокотившись о перила.       Амелия останавливается в паре шагов от него. Рядом, но чтобы между ними всё ещё оставалось пространство. Тоже смотрит вперёд. Косится взглядом в его сторону.       В его руке — свёрнутая в трубочку тетрадь её отца, которую он показывал ей всего несколько часов назад.       Тёплый ветер шевелит лепестки, где-то внизу слышны голоса гостей и звон бокалов.       — Ужасные цветы, — говорит Амелия наконец.       Фред усмехается. Бросает на неё короткий взгляд.       — Потому что они тоже розовые?       Лавкрафт повторяет его смешок и обречённо кивает.       Его ладони тут же глухо хлопают по балюстраде, как бы ставя точку.       — Хочешь, сожжём их?