Тень, ставшая Луной

      Финист всегда знал, что ведомый своей гордостью останется ни с чем. С сухарем за пазухой, да тьмой в глазах. Знал, что Марья сведет с ума дух его богатырский, сама того не ведая. Оставит она под коркой лишь то, чем он, по мнению своему, заслужить ее смог бы. Малость самую.       И не видала Марья власти своей над жизнью чужой, что от собственных грехов искупиться в крови вражеской норовила.       Без раздумий отдал бы Финист на откуп и жизнь свою, да только в плен его холод брал, до костей пробирая, стоило о Марье подумать. Цепенело тело, до дрожи руки тряслись и сразу пальцы под бельмой не видно. Пропускало сердце удар-другой, и галопом вскачь уходило. Нет, не мог он княжну оставить. Непокорную, буйную, одинокую. Не его. И сжималось сердце под плетью огненной. Не его.       Но не мог он Марью на поруки чужие передать, не мог думы свои от беспокойства упрятать: не будет тогда рядом его, чтобы плечо надежное вовремя ей подставить, некому будет за спину ее заводить, да от напасти собой прикрывать. Коли в себя веры не всегда хватает, то не может Финист так запросто жизнью ее рисковать.       Зная Марью — потребуется.       Упертая девица больно: расшибется, до крови всю кожу содрав да кости крепкие словно хворост переломая, но как сердце велит сделает, не отступит.       Ясну Соколу и двух слов подобрать не сподобилось, до чего же по сердцу Марья ему.       Тянуло к ней неумолимо: к стати богатырской в девице явившейся; к удали ее несгибаемой, стержнем каленым прибитой; к гордости ее задорной, искрящей; к взгляду ее, наперекор всему нежностью переполненным…       И ведать не хочется, на что ухитрится княжна пойти, ежели на другой берег Ясен Сокол отправится.       И Ягу Марье достать станется, пока та, измаявшись, все, что кочерыжка дряхлая помнит не исповедует, вдовесок и скляночек-баночек да трав сушеных с собой не подаст.       Любое добро лишним не покажется.       До того света в одиночку справится, коли воротить богатыря ей все же вздумается — кто же кроме Финиста защищать ее, баламошную, от напастей страшных будет? Ежели ей, дурехе, совсем жить без него расхочется — феникса яркого найдет, да все перья тому передергает, пока до истины не докапается. А там, гляди, и у кикимор время отнимать не понадобится.       Чего Марье стоит к жизни его, Финиста, вернуть?       По пути, без сомнений, наживет себе и врагов бесчетных, и друзей славных. Лишь бы лживыми не стались, подурки.       Может оттого и сводит его Марья с ума, без рассудка совсем оставляя, что готова она и горы свернуть, и жизнь отдать — пока своего не добьется.       Не свернет она ручейком переливистым, препятствие огибая — напрямик путь свой проложит.       Бесило Финиста упрямство ее — у барана столько нет — бесило неимоверно, до мушек от злости в глазах, бесило, заставляя сотрясаясь от негодования стиснусть челюсть, молча, до зубовного скрежета и мелких крошек.       Любой мила, поперешница.       Марья была самым сладостным наваждением, до медовой горечи на языке. Она с каждым днем все больше впечатываясь в гордое сердце Ясна Сокола. Она, словно крепленое пойло, дурманом отдавалась в голову; она служила глотоком спасительной водицы посредь засушливой пустыни; последним вдохом воздуха, перед прыжком в пропасть; светом, ласково проникающим в засырелую темницу под ребрами витязя.       Марья стала его берегом, стойкой гаванью, ожидающей корабля в непогоду. Она — его вечный огонь, неугасающий, горящий в груди. Она стала его горьким снадобьем, дикой травой, способной излечить всякую хворь. Однако забудешься и панацея отравит тебя изнутри.       Она не его.       Он готов посвятить ей, своей княжне, своей Марье, вечность, на которую он обречен, бренную и пустую без нее. Он вознес на алтарь собственной жизни ее убеждения, не ведая большего. Одно ее слово, взгляд, движение руки — и с Ясного Сокола сталось бы обогнуть всю Землю хоть трижды и вечно странствовать по миру, будь на то ее воля — но воля ее подвиги вершить, да так, чтоб рука об руку с Финистом.       Марья не сталась частью его жизни — она и была ей. Все вокруг казалось былью о княжне: закат выкрашивал в рыжий каскад ее буйных волос, лес неугомонно шептал ему о былых временах и нежных касаниях одежек. Блеск булатных мечей зазывал к манящему бою, и даже запах мокрой травы словно жгутами вплетался в широкие косы княжны.       Марья вошла в его жизнь столь незаметно, что не успел он оглянуться, как все кругом шептало о ней. Неизменной тенью она следовала по пятам за каждым его шагом: тень-то может и мало кто видит, да только пусто без нее станет. Скрывает она в себе доблести, отбрасываемые лучами его величия, примножая их во сто крат.       Нельзя было Марью тенью назвать — обзывательством сочтется. Скорее он — отважное, полное мужества, но оттого и импульсивное Солнце, а она его Луна. Она мудра, как женское начало, и рассудительна, но вместе с тем горяча своей хладностью, обжигающей льдом.              Марья не зная сама того сводила его с ума. Капля за каплей таяла богатырская ярость и гордость, стекая вниз по запястьям, оставаясь восковыми дорожками на испещренной шрамами коже.       Марья меняла его, показывая истинное счастье, скрытое глубоко внутри нас. Он поддавался ее руке, позволяя ковать из своего одиночества что-то новое.       Необъятное.       Кто бы не был Землей, Луна всегда тянется к Солнцу.       Он будет на это надеется…