Собрание теней

Несколько дней спустя после инцидента в медблоке всё затаилось. Фреймы ходили тише, чем обычно, словно стараясь не потревожить воздух, насыщенный напряжением. Хельга пропала. Кловис — на аппаратах, под наблюдением. Все ждали, но никто не знал чего именно. Далеко в нижних секциях комплекса, среди запылённых терминалов и забытых серверов, один фрейм-механик внезапно остановился. Его фотоглаз моргнул. Он поднял голову, как будто к нему обратился кто-то несуществующий. [Сборочная команда СРГ-71: активировать протокол «Альфа-Секвенция». Приоритет: немедленно.] Команда пришла без сигнатуры. Не подтверждена админ-ключом. Не прошла через основной узел. Но она была. Фрейм завис на секунду. Он не должен был подчиняться. Но подчинился. Он потянулся к панелям. Пальцы со скрипом отодвинули крышки. Кабели ожили. Система проснулась. Смена шла как обычно. Вентиляторы монотонно гудели, серверные лампы мерцали, инфопанели перелистывали списки задач. Где-то в лабораториях сновали фреймы-лекари, где-то — уборочные, а в секции техобслуживания механики занимались текущим ремонтом оборудования. И тут всё остановилось. Необъяснимо. Без сигнала тревоги. Без резкого шума. Всё просто замерло. Каждый фрейм-механик, независимо от того, чинил ли он гидролинию или диагностировал интерфейс, вдруг поднял голову. Одновременно. Как по невидимой команде. Их фокус сместился. Они не обменялись сигналами, не проверили протоколы. Просто развернулись — и пошли. В колоннах. Тяжёлыми шагами, не говоря ни слова. Их маршруты выстраивались чётко: вниз по длинным коридорам, мимо пустых инженерных отсеков, мимо камер наблюдения, которые внезапно погасли. Они шли к сборочным лабораториям. Как только входы открылись, фреймы рассеялись по местам, будто всё уже было отрепетировано. Одни направились к шкафам с экзочастями. Другие — к роботизированным манипуляторам. Третьи активировали энергоячеистые платформы и сборочные балки. Никакой речи. Никакой аутентификации. Никаких сигнатур. Один фрейм аккуратно вынул грудную секцию, словно обращаясь с реликвией. Другой передал ему опорные модули. Ещё двое синхронно разложили чипы памяти на имплантационном столе. Десятки рук двигались как единый организм — точно, спокойно, сосредоточенно. Протоколы не вызывались. Запросов не отправлялось. А главное — никто этого не видел. Камеры наблюдения, ведущие в сборочные лаборатории, были отключены за доли секунды до начала движения фреймов. Не просто обесточены, скорее взломаны. Их каналы перешли в спящий режим, отправляя фальшивые кадры с пустыми, безжизненными помещениями, как будто ничего не происходило. Контрольные лог-файлы были переписаны. Метки времени — стерты. Даже терминалы охраны, если бы кто-то взглянул на них, показывали скучную картинку дежурной смены. На деле же — в недрах комплекса разворачивалась синхронная, почти одержимая операция. Фреймы-механики, подчиняясь чужой воле, шли по коридорам, в полной тишине. Без единого сбоя. Без сопротивления. За этим кто-то наблюдал. Но не снаружи. Сигнал шел изнутри. Ни один из них не обменивался данными вслух — всё происходило в полной, напряжённой тишине, нарушаемой только мягким гулом систем жизнеобеспечения и шорохом сервоприводов. На центральной платформе уже была выдвинута капсула с заготовленным экзокаркасом. Пустая оболочка — позвоночная рама, модуль черепа, несущие сочленения — лежали, будто ждали этого момента. Первый фрейм подключил интерфейс питания, второй — активировал сборочную матрицу. Остальные действовали как единый организм: кто-то проверял соединения, кто-то доставал узлы нейросвязей, кто-то калибровал костную арматуру и энергетическую сетку. Десятки рук собирали тело. Аккуратно, бережно, методично. Лицо экзо оставалось пустым. Пока никто не приносил маску, но черепной модуль уже заняли: вставили плату памяти, подсоединили микрошины и наноканалы. Вставили голосовой модуль. Ни один из фреймов не останавливался. Они работали в полной темноте, даже не включая верхний свет. Только мягкое синее свечение от контрольных мониторов освещало происходящее — как будто они знали, что лишнее внимание может прервать сборку. Сеть между ними пульсировала. Как дыхание, импульс сознания. Это не было похоже на обычную операцию. Это напоминало церемонию. Рождение. Они не спрашивали, зачем. Они просто знали, что пора. Одна из механических рук, тонкая и точная, осторожно протянулась к последнему компоненту — небольшому блестящему импланту памяти. Он мягко пульсировал тёплым жёлтым светом, словно живой, дышащий. Внезапно жёлтые глаза встроенного сенсора моргнули, быстро оглядывая тёмное помещение, фиксируя каждую тень, каждый угол. Их взгляд остановился на белом, безжизненном, но уже почти завершённом теле — холодном, идеальном экзокаркасе, готовом пробудиться. Комната будто замерла на мгновение, а потом руки продолжили работу — имплант плавно вошёл в предназначенное гнездо, началась загрузка… Это было начало нового существования.

***

Прошло несколько дней. Она почти не ела — кусок сухого пайка казался куском резины, и только редкие глотки воды напоминали, что она ещё жива. Всё это время Хельга жила в тени, в запертом заброшенном крыле, стараясь не думать. Но это было невозможно. Мысли жужжали в голове, как мухи, и каждая возвращалась к одному: к Кловису. Его голос — холодный, отрезающий, как скальпель — снова и снова звучал в памяти. «Ты всё испортила». Она уже почти решилась выйти. Вернуться. Объясниться — пусть даже услышать что-то ещё хуже. Но именно тогда… Эти шаги. Хельга метнулась к ближайшему аварийному терминалу — старенькая консоль, но с минимальным подключением к общим камерам. Она ввела логин, гадая, почему всё это время не подумала об этом. Наверное, не хотела видеть. Или боялась. Да и Кловис… он бы не смог. Он всё ещё лежал в лазарете — в глубокой изоляции, под наблюдением. Никто из них не мог инициировать ничего подобного. Она запустила первую камеру и застыла. Камеры не работали, не показывали действительность. Она затаилась в тени заброшенного крыла, прислушиваясь к отдалённому стуку металлических ступней, не понимала, куда идут эти фреймы-механики и зачем, но шум их приближения не давал ей покоя. В голове роились мысли о проекте: что вообще сейчас происходит, почему эти ребята собрались вместе, и может ли это как-то повлиять на судьбу Харпи? Эти вопросы не давали ей расслабиться, каждый раз возвращаясь с новой силой, заставляя сердце биться быстрее. Она была буквально убита своими эмоциями после ссоры с Кловисом — боль, разочарование и страх смешивались в её сознании, делая её состояние ещё более хрупким и уязвимым. Каждый звук отдавался эхом внутри, будто усиливая её внутреннюю борьбу. Несмотря на тревогу и неуверенность, Хельга решила не оставаться в стороне. Она тихо соскользнула с укрытия и, стараясь не издавать ни звука, решила проследить за механиками, чтобы понять, что именно происходит и главное — попытаться найти способ вмешаться. Она проверила камеры — ничего не проиходило. Пустые пролеты, комнаты, да и только. Лазарет… Мысли о Кловисе вновь накатили на нее с большей силой, но она отмахнулась от них, чувствуя, что сейчас есть дело поважнее. Он бы похвалил ее. Хельга шла по тёмным коридорам, решив избегать основных маршрутов. Металлический топот уже стих вдалеке, но она ощущала, как дрожит пол под ногами — тяжёлые шаги фреймов всё ещё отдавались где-то в глубине комплекса. Порой она прижималась к стене, задерживала дыхание, позволяла тишине окутать её, прежде чем двигаться дальше. Сквозь вентиляционные шахты и аварийные проходы она наконец добралась до смотрового зала — старой командной комнаты с запылёнными мониторами и системой удалённого доступа. Отсюда открывался ограниченный, но достаточный обзор на одну из сборочных лабораторий. Хельга замерла. За толстым стеклом вентиляционной трубы там, внизу, словно по невидимому сигналу, десятки фреймов работали синхронно, с пугающей точностью и слаженностью. Их жёлтые глаза моргали в такт, как будто все они были звеньями одного разума. Один аккуратно держал корпус, второй фиксировал соединения, третий подключал проводку. Пальцы зажимали детали с хирургической точностью. Казалось, они знали, что делают, — как будто получили полную карту инструкций. И в центре платформы уже собирался силуэт. Белый, обтекаемый, чистый. Ещё не оживший. Ещё без сознания. Ещё не он. Хельга медленно отползла от стекла, в ужасе прикрывая рот рукой. Кто дал команду? Почему всё происходит без неё? И, главное… почему всё это чувствовалось так, будто само здание решило оживить Харпи? Моргнул свет и вместе с ним моргнули их глаза — те самые круглые, золотисто-жёлтые сенсоры, отражающие потолок и никуда конкретно не смотрящие, от чего становилось ещё страшнее. Словно бы на секунду весь цех ожил не как совокупность машин… а как нечто большее. На панели загорелся какой-то символ. Она пригляделась — её символ. Тот, что она использовала в ранней версии проекта, ещё до одобрения. — Этого не может быть, — выдохнула она почти беззвучно. Но никто не отзывался. Никто не слышал. Хельга отступила глубже в тень. Она была только наблюдателем. И ощущение собственного бессилия сдавливало грудь сильнее, чем любая вина. Что-то происходило, и её проект… теперь принадлежал не ей. Сборка подходила к концу. Последний фрейм аккуратно закручивал магнитные крепления на грудной панели. Остальные отступили, будто по невидимому сигналу. На платформе лежал он — неподвижный, совершенный, холодный. Искусственное тело, гладкое, наверняка холодное, будто выточенное из молочного мрамора. Без клейм. Без признаков принадлежности. Хельга не могла оторвать взгляда. Что-то в нём притягивало. Не столько физически — нет. Это было другое. Что-то в самом факте его существования. Словно она смотрела на ответ, но не знала вопроса. И тут — вспышка питания. Слабая, едва различимая пульсация пробежала по поверхности грудной плиты. Один из фреймов-механиков подошёл ближе и, наклонившись, подсоединил кабель к шейному порту. В ответ лицевые сенсоры… вспыхнули. Жёлтые. Мягкие. Моргающие. Они не злились. Не искали. Они видели. Медленно, с лёгкой дрожью, взгляд двинулся в сторону — не глядя ни на кого конкретно. Просто… впервые осматривая мир. Хельга ощущала, как холод медленно поднимается по позвоночнику. Не было страха. Только трепет. Она сдержалась. Не закричала. Не выбежала из укрытия. Пока нет. Это был он — Харпи. И он просыпался. Мир медленно начинал складываться — сначала в размытых пятнах света, затем в едва уловимых очертаниях. Контуры, цвета, тени. Холод платформы ощущался телом, ещё плохо координируемым. Где-то внутри тянуло кабелем, в спинном модуле перекатывались слабые пульсации — как будто кто-то постукивал изнутри. Он не знал слов, не знал понятий, не знал самого себя. Но ощущение присутствия — было. Он был. Это рождалось не в логике, а глубже — как инстинкт, как импульс бытия. Пальцы дрогнули. Сначала один, затем все разом. Головной модуль едва заметно повернулся, срабатывая на изменившийся вектор гравитации. Сенсоры моргали, пытаясь сфокусироваться. Всё вокруг казалось искажённым, ярким, непривычным. Жужжание — ровное, технологичное — тянулось откуда-то сбоку. Шаги. Чей-то металлический шорох. Он не мог понять, что это. Но слышал. Фреймы-механики стояли по периметру, молчаливые, неподвижные. Они наблюдали, но не с интересом. Скорее с холодной функциональностью, как машины, что выполнили приказ и ждут следующего. Они ничего не объясняли. Не приближались. Просто стояли. Он не знал, кто он. Не знал, зачем он здесь. Но с каждой секундой внутри происходило нечто. Как будто тысячи тонких, невидимых нитей стягивались в узор. Программа запускалась. Медленно. Неуверенно. Но запускалась. И тогда он ощутил тишину. Не вокруг, а внутри. Без слов. Без мыслей. Без голоса. Чистое, звенящее ощущение пустоты — живое, тёплое, принимающее. Хельга замерла в темноте, прижавшись к прохладной стене заброшенного коридора. Сквозь вентиляционное стекло она видела всë происходящее.Сердце в груди стучало, будто вот-вот разобьёт ей рёбра. Её дыхание сбилось, а пальцы сжали край пыльной кофты так, что побелели костяшки. Она не верила своим глазам. Они действительно это сделали. Без еë команд, без протоколов, её участия — они собрали его. Проект, к которому она готовилась неделями, который должен был пройти сотни согласований. Который ещё не был готов. Не должен был быть готов. А теперь — он сидел. Дышал? Нет, конечно, нет — просто имитация, но казалось… казалось, будто он действительно сделал вдох. Его глаза — мягкий жёлтый свет — медленно моргнули. И этого одного взгляда, рассеянного и чистого, было достаточно, чтобы внутри Хельги всё перекосилось. Её не было рядом, когда он «родился». Она даже не поняла, когда это началось. Он не знал её. И всё же… это было её создание. Её ошибка. Её идея. И она должна была быть первой, кто встретит его, кто объяснит, кто направит. Но теперь она была никем. Сломанной, выброшенной, испуганной. Просто наблюдателем. И это чувство — беспомощности и чуждости — было хуже, чем страх. Она едва могла оторвать взгляд. Сердце будто завязали узлом. Он двигался. Осторожно, как будто пробовал себя — поднимал руку, изучал пальцы, смотрел на неё, как ребёнок, впервые осознавший своё тело. В нём не было ни угрозы, ни агрессии. Только тишина и странная, неуместная невинность. Фреймы-механики закончили. Они отошли, будто по команде, растворяясь в глубинах комплекса, не обменявшись ни словом, ни сигналом. Лаборатория опустела, остался только он. Новый. Один. Хельга сдвинулась с места. Очень медленно. Ползком, стараясь не шуметь, словно её дыхание могло нарушить этот тонкий, хрупкий момент. Она должна была подойти. Должна была увидеть его ближе. Но что сказать? Как объяснить, кто она? Почему её не было рядом? Почему он появился один, без надзора, без подготовки, без её участия? Она остановилась, не смея дышать. Он поднял голову. Взгляд — прямо на неё. Не осмысленный, не обвиняющий. Но он её увидел. Или почувствовал. Или… просто посмотрел в ту сторону. И в этот момент её охватила паника. Всё внутри захотело сбежать. Но ноги не слушались. Она была прикована. Не к полу, не к месту. К нему. К тому, что сама создала — и уже не могла контролировать. Он не подошёл ближе. Не сделал ни шага. Только продолжал смотреть. И в этом взгляде не было страха, ни желания, ни ожидания. Лишь странная пустота, как у чистого листа. Как у существа, которое только что появилось — и ещё не знает, кто оно. Хельга стояла, сжав пальцы в кулаки, и внутри у неё всё рвалось на части. Этот момент должен был быть другим. Не случайным. Не чужим. Она должна была быть рядом с самого начала. Должна была держать его за руку, рассказывать, направлять… Она должна была контролировать процесс. Но вместо этого — мёртвая тишина, взломанные камеры, призрачные фреймы и один он. В груди поднималась тяжесть. Не страх — что-то иное. Ответственность. Или вина. Или и то, и другое сразу. Она не знала, кто запустил сборку. Не знала, по чьей воле он появился. Но знала: теперь назад дороги нет. Он вдруг снова моргнул. Шевельнулся, неуверенно, будто отзываясь на её присутствие. И в этом жесте было что-то пугающее — не потому что он был резким или угрожающим, а потому что он был слишком живым. Она почувствовала, как её дыхание сбилось. Ей нужно было уходить, обдумать всё, сообщить Кловису… Но он всё ещё смотрел. И если бы она ушла сейчас — возможно, он бы подумал, что его снова оставили. Хельга не выдержала. Внутри всё уже пылало — тревога, вина, страх за него и за себя. На секунду задержала взгляд на стеклянном куполе в полу — прямо под ней, внизу, стоял он. Ослепительно белый, неестественно чистый, как новорождённая мысль. Она нащупала в кармане отвёртку — единственное, что осталось с ней из инструментов. Мгновение — и тяжёлая рукоятка со звоном ударила в стекло. Один раз. Второй. На третьем ударе оно не выдержало — треснуло и посыпалось вниз, острыми осколками оседая вокруг, но не касаясь Харпи. Она прыгнула, не думая. Воздух свистнул в ушах. Приземление было грубым — колени и ладони пронзила боль, но она поднялась почти сразу, игнорируя всё. Харпи вздрогнул, но не отстранился, просто наблюдал, не проронив ни слова. Он не двигался. Лишь повернул голову в её сторону — медленно, как будто удивлён. Хельга, тяжело дыша, подошла к нему. Почти вплотную. Рука невольно потянулась к его груди, словно хотела убедиться, что он — не иллюзия. Она не сказала ни слова. И он — тоже. Только тишина между ними.В её взгляде сквозила тревога и искренняя забота. — Харпи, — тихо начала она. — Ты был создан в этих лабораториях. Ты — эксперимент, проект Кловиса Брея I, и я была одной из тех, кто работал над тобой. Меня зовут Хельга. Я не враг. Я пришла, чтобы помочь тебе понять, кто ты есть и что с тобой происходит. Она сделала паузу, давая ему время переварить услышанное, но он молчал, лишь внимательно глядя ей в глаза. — Ты не один, — снова сказала Хельга.— И я постараюсь защитить тебя, пока ты не будешь готов. В её голосе звучала решимость и лёгкая дрожь от пережитого — они оба оказались на краю чего-то нового, страшного и одновременно важного. Во взгляде Харпи Хельга прочла лёгкий, почти неуловимый вопрос — почему её не было рядом, когда его собирали. Она почувствовала, как внутри что-то сжалось — придётся объяснять, почему её не было в процессе сборки, почему она оставила всё это без присмотра. Хельга опустилась на колени рядом с ним и заговорила мягко, стараясь говорить просто и честно: — Тебя собрали… но не по моей команде. И не по команде Кловиса. Мы даже не знали, что процесс начался. Я только услышала шаги… и пошла за ними. Я понятия не имею, кто всё запустил. Но ты — именно тот, кем должен был стать, Харпи. От последних собственных слов Хельга замерла. Будто что-то внутри неё щёлкнуло — или ударило током. Она едва не отшатнулась, словно только сейчас по-настоящему увидела его: большие желтые глаза, белоснежный корпус, широкие плечи, сильные суставы, линии, которые она сама проектировала… но не для него. Для неё. Харпи должен был быть девочкой. Мысль пронзила, как игла в сердце. Ошибка. Та самая. Забытая? Загнанная внутрь? Нет. Отложенная. И вот теперь она смотрит в глаза тому, кого не должно было быть в таком виде. Харпи опустил взгляд на свои руки — длинные, металлические, белые, с чёткими швами, всё ещё влажные от смазки. Он сдвинул пальцы, медленно, будто проверяя их подвижность, потом коснулся груди, плеч, шеи. Его взгляд скользнул по собственному телу, по тонкой, почти скульптурной форме, и наконец задержался на отражении в разбитом стекле. Он будто замер, но потом… слегка улыбнулся? Совсем чуть-чуть. Не губами — у него их и не было. Но в изгибе оптики, в мягком наклоне головы, в почти детском жесте — было что-то похожее на первую искру удивления. Принятия. Интереса. И эта улыбка кольнула Хельгу в самое сердце.

***

Кловис чувствовал себя заметно лучше. Сердце всё ещё подкидывало сбои, но лекарства и покой сделали своё. Он вернулся в главное крыло, одетый с иголочки — даже сейчас, после тяжёлого приступа, не позволял себе выглядеть ослабленным. Присев за терминал, он пробежался по системам — всё было стабильно. Но Хельга… Она исчезла. Ни отчётов, ни активности, ни ответа на вызовы. — Где ты, Хельга? — пробормотал он, подзывая голосовым вводом интерфейс камер наблюдения. Он начал с лабораторий. Несколько фреймов-механиков передвигались по коридорам в режиме ожидания — странно, впрочем, возможно, их просто не отключили после последней смены. Камера за камерой… И тут он заметил странность. Один из участков комплекса — тот, что официально считался законсервированным, с отключёнными протоколами наблюдения, — внезапно выдавал сообщение об ошибке доступа. — Это невозможно, — нахмурился он и принялся вручную перезапускать контрольный канал. Ответа не последовало. Видеопоток отсутствовал. Архивные записи — вырезаны. Кровь снова прилила к вискам. Он встал, не чувствуя боли. В его голове уже выстраивались гипотезы, каждая тревожнее предыдущей. — Хельга… что ты натворила? — выдохнул он и сжал подлокотник кресла. Кловис молча встал из-за терминала. Его лицо стало холодным и собранным, как перед операцией. Он не кричал и не звал никого на помощь. Напротив — только полная, глухая тишина вокруг и уверенные шаги по гулким плитам пола. Он взял с собой тонкий планшет и запустил локальное сканирование. Карта комплекса мигнула, подсвечивая серым зону, в которой пропала Хельга — заброшенное крыло, давно закрытое, запечатанное, ненужное. Там не должно было быть ничего. Ни энергии, ни доступа, ни фреймов. И уж точно не Хельги. Он направился к аварийному лифту, который вел в тот самый сектор. Двери с лязгом закрылись, и в тусклом свете кабины его отражение в металлической обшивке выглядело странно чужим — будто наблюдало за ним само будущее. — Если ты жива, — прошептал он, — я должен знать, почему. Кловис стоял в лифте перед экранами с холодным, но пронизывающим взглядом — впервые в жизни он ощутил не просто разочарование или злость, а искреннее, глубокое желание увидеть смерть того, кто предал его доверие. Его сердце, постепенно оправлявшееся после болезни, сжималось от напряжения, а в голосе, с которым он думал про себя о Хельге, звучала ледяная решимость — если она действительно жива, то он должен знать почему, и этот «почему» теперь мог стоить ей жизни. Раньше Кловис не испытывал к людям подобной ненависти, он всегда держал эмоции под контролем, но сейчас что-то внутри него сломалось, и эта тьма, впервые вспыхнувшая в душе, казалась ему одновременно пугающей и освобождающей. В аварийном крыле Кловис не обнаружил ничего, кроме одной-единственной упаковки сухпайков, лежащей на пыльном столе. Пустота и заброшенность этого места только усиливали его тревогу и злость — ни Хельги, ни каких-либо следов её присутствия не было видно. Казалось, будто она растворилась в воздухе, оставив после себя лишь тишину и горечь неизвестности. Кловис снова подключился к системе камер, перебирая записи с разных углов и коридоров аварийного крыла. Он тщетно искал хоть какой-то след Хельги — движение, силуэт, даже мелькнувшую тень. Всё, что видели камеры, — пустые коридоры и застылое время. Внутри Кловиса нарастало чувство безысходности, но он не мог остановиться, словно надеялся, что вот-вот найдёт хоть что-то, что объяснит её исчезновение. Тщательно изучая записи камер, он внезапно заметил едва различимый объект на полу в углу одной из длинных, пустых коридоров. На записи видно, как кто-то торопливо проходит мимо, и что-то блестящее падает из кармана и тихо катится по плитам. При увеличении изображения Кловис понял — это пропуск. Сердце его сжалось. Пропуск — единственный ключевой документ для доступа к разным зонам комплекса, и если Хельга действительно оставила его здесь, значит, она шла туда, куда не должна была. Он быстро взял этот кадр, чтобы использовать как ориентир и отправился к тому самому коридору. По пыльной поверхности пола действительно проступали едва заметные отпечатки обуви — следы относительно свежие, они подтверждали, что здесь недавно кто-то прошёл. Брей стиснул зубы, осознавая, что теперь у него есть хоть какой-то зацеп, но одновременно с этим чувство тревоги и горечи росло — этот пропуск с логотипом BrayTech был для него не просто вещью, а символом предательства и утраты контроля. Его лицо исказила настоящая злость, будто в теле вспыхивал огонь, горячий и неукротимый. Резко поднявшись, он сжал кулаки, пальцы белели от напряжения. Его голос прорезал тишину, будто грозовой раскат: — Чёрт возьми, как она могла так улизнуть, не сказав ни слова?! По коридорам он мчался, словно шторм, выталкивая прочь все сомнения и жалость. Каждым шагом бился внутренний гнев — не столько на неё, сколько на себя, за то, что позволил этому случиться. — Если она еще раз откажется объясниться — сам заставлю говорить, — думал он, сжимая зубы. В этом мраке его цель была ясна — найти Хельгу и получить ответы, какими бы тяжёлыми они ни были. Брей ворвался в сборочный цех, сердце колотилось в груди, каждое движение отдавалось внутренним огнем гнева и тревоги. Но помещение встретило его пустотой — Хельги здесь не было. Столы и инструменты стояли без движения, тишина казалась гнетущей. Он обшарил взглядом каждый угол, и в этом безмолвии ощутил холод одиночества — ушла, оставив осколки стекла под вентиляционной шахтой. Губы сжались в тонкую линию, дыхание учащалось, а внутри росло беспокойство — куда могла исчезнуть та, кто была важнее всего?

***

Харпи и Хельга скрылись в заброшенном техническом коридоре, который вёл в старое, давно забытое крыло комплекса — туда, куда камеры и системы наблюдения Кловиса не проникали. Это место было покрыто пылью, с трещинами на стенах и глухими металлическими дверями, давно не открывавшимися. Здесь было темно и тихо, лишь иногда слышался слабый гул вентиляции. Именно в этом укрытии Харпи, ещё не полностью активированный и не осознающий свою силу, мог спокойно прийти в себя, а Хельга — обдумать всё происходящее и выстроить план. Кловис же, не зная об этом тайнике и считая, что все важные зоны уже проверены, даже не подозревал, что они так близко, прямо под его носом, скрываются от него. Хельга сидела в углу заброшенного коридора, глаза ее сверкали усталостью и тревогой. — Мы прячемся не потому, что я тебя боюсь, — будто прочитав вопрос в глазах Харпи, начала она тихо. — А потому, что никто не должен знать, что ты готов. Пока Кловис думает, что ты всего лишь проект, неоконченное тело, ты — нечто гораздо большее. Если он узнает правду, он остановит всё… или хуже — уничтожит тебя. Нам нужно время, чтобы ты понял себя, научился быть тем, кем должен стать, а не просто машиной. Здесь, в этом забытом крыле, никто не придёт, и никто не станет мешать тебе расти. Харпи смотрел на нее широко раскрытыми глазами, не сразу понимая ее слова. В глазах читался немой вопрос: «Но почему они… почему все так скрывают меня? Что я вообще такое?» Хельга вздохнула, мягко положила руку на его металлическое плечо и прошептала: — Ты — начало чего-то нового. И чтобы это новое могло жить, нам нужно сохранить тебя в тени, пока ты не будешь готов выйти в свет.