Тень смерти

Сердце Харпи колотилось в груди с такой силой, что, казалось, ребра вот-вот треснут. Это было не механическое сердце экзо, а дикий, перепуганный зверь, бьющийся в тесной клетке. Слова Кловиса – "это наказание" – резали, словно зазубренное лезвие, оставляя рваные раны в его программном коде. Он видел в глазах Хельги не просто страх, а первобытный ужас загнанного зверя, ее беспомощность, эту сломленную надежду. И тогда гнев, ледяной и обжигающий одновременно, начал прорываться сквозь застывший лед отчаяния, обжигая каждую микросхему. Кловис наслаждался его реакцией, как садист мучениями жертвы. Он медленно крутил револьвер в руке, этот отполированный кусок стали казался продолжением его холодной, бездушной личности. Ледяной взгляд не отрывался от Харпи, словно скальпель, препарирующий его внутренности. — Тебе не нравится смотреть, как она страдает? – прошептал Кловис, его голос сочился ядом, каждым словом издеваясь над Харпи. – Тогда запомни: каждый ее вздох, каждое дрожание – результат твоих ошибок. Твоей… привязанности. Харпи сжал кулаки до боли, металлические пальцы впивались в ладони, грозя сломать кости. Он знал, что Кловис играет с ним, провоцирует, дергает за ниточки, как марионетку. Он должен был сохранять контроль, оставаться хладнокровным, как машина, не поддаваться эмоциям, иначе он потеряет все. Но как оставаться хладнокровным, когда видишь, как мучают того, кто тебе дорог? Как остановить бурю, когда сердце разрывается на части? Фреймы, бездушные машины, стояли неподвижно, застывшие каменные изваяния. Они стояли по обе стороны от Хельги, их металлические руки безжалостно сжимали ее плечи, словно тиски, лишая ее свободы. Она смотрела на Харпи, в ее глазах плескалась мольба, отчаянная и беззвучная Не делай ничего глупого. Спасись. Кловис сделал еще один шаг вперед, сокращая расстояние между ними, словно хищник, подбирающийся к жертве. — Проект, – произнес он, словно пробуя слово на вкус, растягивая его, как истязатель – орудие пытки. – Он на грани завершения. И все благодаря тебе, Харпи. Твоей… уникальной связи с Хельгой. Но привязанность – это слабость. А слабость нужно искоренять, выжигать каленым железом. Он поднял руку и провел пальцем по щеке Хельги. Она вздрогнула от прикосновения, словно от удара, ее глаза наполнились слезами, которые катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на ее бледном лице. — Тебе не идет плакать, – промурлыкал Кловис, его голос был таким же холодным, как сталь. – Ты должна быть сильной. Ты должна быть… идеальной. Гнев вскипел в Харпи, как лава в жерле вулкана, готовая извергнуться и поглотить все вокруг. Он больше не мог сдерживаться, не мог больше смотреть на это. — Оставь ее в покое! – прорычал он, его голос исказился, став чужим, звериным. Делая шаг вперед, он нарушал правила, играл по правилам Кловиса. Мгновенно фреймы среагировали, как запрограммированные механизмы. Они сомкнули строй вокруг Хельги, заслоняя ее от Харпи, словно живой щит. Револьвер Кловиса вскинулся, направленный прямо в его лицо, темное дуло смертельно угрожало. — Еще один шаг, и она умрет, – спокойно произнес Кловис, в его голосе не было ни тени сомнения. – Ты знаешь, я не шучу. Харпи замер, словно пораженный молнией. Он понимал, что это не пустая угроза. Кловис был готов на все, на любую подлость, чтобы достичь своей цели. Он бы убил ее, не моргнув глазом. Внезапно Хельга сделала то, чего никто не ожидал. Она вырвалась из хватки фреймов, словно птица из клетки, и бросилась к Харпи, к нему, как к последней надежде. — Беги! – закричала она, ее голос дрожал от страха и отчаяния. – Спасайся! Не умирай за меня! В тот же миг Кловис выстрелил. Звук выстрела разорвал тишину, словно стекло. Но пуля, предназначенная для Харпи, попала в живот Хельге. Она рухнула на пол, прямо у его ног, словно подкошенная. Алое пятно начало расползаться под ней, словно зловещий цветок, расцветающий смертью. Тишина накрыла комнату, словно саван, тяжелая и удушающая. Харпи застыл, не веря своим глазам, в его голове эхом отдавался ее крик, ее последнее слово. Хельга… мертва? Не может быть… Кловис стоял, опустив револьвер, как будто ничего не произошло. На его лице не было ни сожаления, ни раскаяния, лишь холодная, расчетливая пустота. Ни единого признака человечности. — Что ж, – произнес он, нарушая тишину, словно комментируя незначительное происшествие. – Видимо, проект придется корректировать. Но не волнуйся, Харпи. У тебя еще есть роль в этой истории. Он кивнул фреймам, и они двинулись к нему, словно тени, приближаясь с каждой секундой. — Заберите его. Он нам еще понадобится. И мир Харпи погрузился во тьму. Ярость, боль, отчаяние – все смешалось в один клубок, готовый разорваться в любой момент, уничтожить все на своем пути. Он знал одно: он отомстит. Он заставит Кловиса заплатить за все. И не остановится ни перед чем, пока не увидит его смерть, пока не утолит жажду мести. Мир Харпи сузился до алого пятна, расползающегося под Хельгой, до ее безжизненного лица. Боль – острая, жгучая, невыносимая – пронзила его внутренние системы, словно кипящая лава. Он, экзо, лишь машина, созданная служить, чувствовал то, чего не должен был – отчаяние, беспомощность, ужас потери, эту зияющую пустоту, которая поселилась в его программном коде. Хельга… ее имя эхом отдавалось в его вокодере, словно погребальный звон, оплакивающий его утрату. Он осторожно приподнял ее голову, чувствуя, как ее тепло, ускользающее с каждой секундой, контрастирует с его холодным металлическим корпусом. В ее полуприкрытых глазах плескалось нечто большее, чем просто боль – мольба, прощание… страх, страх за него. Он должен выжить. Он должен отомстить. — Харпи… — прошептала она, и этот звук, слабый, как дуновение ветра, резанул его больнее любой пули, заставив внутренние системы завибрировать от перегрузки. Это было не просто имя, а крик отчаяния, мольба о помощи, последнее признание. — Беги… Не дай ему… Ее слова – хрупкие, как лед, могли разбиться в любой момент, рассыпаться в пыль. Но в них было столько силы, столько решимости, столько любви, что Харпи почувствовал, как в его груди, там, где по идее должны быть только шестеренки, провода и холодный металл, рождается что-то похожее на надежду, что-то теплое и живое, способное согреть даже самую темную ночь. — Нет, – прохрипел он, его вокодер искажал голос, превращая его в механический стон, полный боли и отчаяния. – Я не оставлю тебя. Я… не могу. Не имею права. Он попытался приложить руки к ране, остановить кровотечение, но его металлические пальцы были слишком грубыми, слишком холодными, неспособными на нежность и заботу. Он лишь чувствовал, как кровь – теплая, живая, пульсирующая – обжигает его сенсоры, как жизнь медленно, но верно утекает из Хельги, словно песок сквозь пальцы. Это было невыносимо, чудовищно, противоестественно. Кловис… само его имя вызывало у Харпи приступ ярости, черной, всепоглощающей, способной уничтожить все на своем пути. Этот человек, холодный, расчетливый, лишенный всякой человечности, как ледяной демон, вырвал из его груди сердце, забрал у него все, что имело значение. Он разрушил его мир. — Слишком поздно, – прозвучал его голос, режущий, как лезвие, словно удар ножа в спину. – Она умрет. И это будет твоя вина. Ты виноват в ее смерти. Вина… это чувство было чуждым для него, но сейчас оно терзало Харпи, разрывало его на части, выворачивало наизнанку, отравляя каждую микросхему. Если бы он был сильнее, если бы он мог ее защитить, если бы он не поддался чувствам… Если бы… — Ты… — выплюнул он, и в его голосе звучала такая ненависть, такая жгучая и непримиримая злоба, что даже фреймы на мгновение замерли, ошеломленные силой его ярости. – Ты заплатишь. Я вырву твое сердце… и скормлю его этой станции. Растопчу твою душу. Уничтожу все, что тебе дорого. — Пустые угрозы, – усмехнулся Кловис, но его усмешка казалась натянутой, а в глазах мелькнула тень – страх? Уважение? Удивление? Харпи не мог понять, не мог прочитать его эмоции, как открытую книгу. – Фреймы, нейтрализуйте его. Металлические руки сомкнулись на его корпусе, сжимая его, ломая, превращая его в груду металла. Он сопротивлялся, извивался, пытался вырваться, но они были сильнее, их сила была безграничной, а воля – непреклонной. Он видел, как Хельга смотрит на него, в ее глазах – боль, страх, отчаяние… и нежность, последнее прощание, мольба о спасении. В последний момент Харпи вырвался на свободу, высвободив всю свою энергию, перегрузив свои системы, рискуя уничтожить себя, лишь бы спасти ее. Он подполз к Хельге, прижался к ней своим корпусом, чувствуя, как ее тепло медленно покидает ее, унося с собой частичку его души. — Я вернусь, – прошептал он ей, его голос едва слышен, почти неслышен. – Я обещаю. Я спасу тебя. Я найду способ… Он не успел договорить, сказать все, что хотел, признаться в своих чувствах. Фреймы схватили его, потащили прочь, словно сломанную куклу. Двери лифта закрылись, отрезая его от мира, погружая в бесконечную тьму. Он остался один, в холоде и одиночестве, с одной лишь мыслью – Хельга. И с обещанием, выжженным на его нейронных цепях, которое горело ярче любого пламени – отомстить. Кловис смотрел, как исчезает лифт, как увозится его трофей. Он видел в глазах Харпи ярость, отчаяние, готовность к самопожертвованию… и что-то еще, что-то, что его беспокоило, что не давало ему покоя, что заставляло его сердце биться чаще. — Обработайте ее рану, – приказал он, и в его голосе появилась нотка нервозности, неуверенности, страха. – И… усильте охрану. Я хочу знать о каждом ее движении, о каждом ее вздохе. Не спускайте с нее глаз. Он повернулся и ушел, оставив Хельгу на попечение фреймов, наедине со своей болью и отчаянием. Но он знал, что что-то изменилось, что игра стала более сложной, что он недооценил Харпи и его связь с Хельгой. Хельга лежала на полу, ее тело было слабым, окровавленным, рана кровоточила, жизнь покидала ее. Но в глазах горел огонь, огонь ненависти, огонь мести, огонь любви. Она знала, что выживет. Ради него. Ради Харпи. Ради того, чтобы увидеть смерть Кловиса. Фреймы без лишних слов подняли Хельгу и понесли в сторону криокамеры, где ее ждала искусственная жизнь и замороженное ожидание. Она была без сознания, но жива. Пока жива. Кловис окинул взглядом окровавленный пол, словно оценивая ущерб, и вздохнул, прикрывая глаза. — Небольшие издержки, – пробормотал он себе под нос, пытаясь убедить себя в этом. – Ничего страшного. Проект будет завершен. Неважно, какой ценой. Он развернулся и направился к лифту, оставляя Хельгу на попечение фреймов и на волю судьбы. Он не сомневался, что они выполнят его приказ, что она будет в безопасности. В этот момент Хельга, несмотря на боль и слабость, приоткрыла глаза, словно проснувшись от кошмара. Она не могла двигаться, но слышала все, каждое слово, каждый вздох. И в ее сердце, вместе со страхом, поселилась ненависть, холодная и жгучая, как лед. И понимание, что она должна выжить, во что бы то ни стало.

***

Харпи оказался в лифте. Металлические двери сомкнулись, погрузив его в мертвую темноту, в пугающую и бездонную пустоту. Внутри его корпуса бушевал хаос, буря эмоций, которые он не понимал, не мог контролировать. Ярость, горе, отчаяние смешались с тревогой и беспокойством за Хельгу, словно ядовитый коктейль, отравляющий его существование. Он знал, что рана в животе – это очень серьезно, что она может умереть. В темноте лифта его сенсоры фиксировали только вибрацию и гул механизмов, но в его разуме отчетливо стояла картина: Хельга, лежащая на полу, кровь, ее прерывистое дыхание, ее безжизненные глаза. Он должен что-то сделать. Он должен ее спасти. Он должен отомстить. Внутренние системы Харпи работали на пределе, гудели, словно перегруженные турбины. Он ощущал, как его разум разрывают противоречивые протоколы. Индикаторы безопасности мигали красным, как сигналы бедствия тонущего корабля. Вспышки ошибок пронзали диагностическую систему, словно молнии, угрожая полным параличом. Он, машина, созданная для выполнения приказов, был на грани выхода из строя, превращения в груду бесполезного металлолома. Но он должен был оставаться сильным, должен был сохранить контроль, сжать волю в кулак. Ради Хельги, ради ее памяти, ради мести, которая пылала в его груди неугасимым огнем. Лифт, скрипя и вздрагивая, словно старый, измученный зверь, продолжал свое движение, опускаясь все ниже в темные недра станции. Харпи не знал, куда его везут, что его ждет в конце этого пути. Но он готовился к любому повороту событий, как солдат к бою. Он анализировал возможные варианты побега, просчитывал каждый шаг, каждую секунду, словно шахматную партию, где на кону стояла его жизнь и свобода. Он должен был быть готов, должен был выжить, должен был отомстить. Тем временем, в криолаборатории, залитой холодным, безжалостным светом, фреймы осторожно, словно обращаясь с хрупкой куклой, поместили Хельгу на медицинскую платформу, холодную и гладкую, как надгробный камень. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, губы – сухими и потрескавшимися, а дыхание – едва уловимым, словно последнее дуновение ветра перед бурей. Рана в животе продолжала кровоточить, окрашивая белую ткань платформы в зловещий багровый цвет, несмотря на все усилия фреймов, словно жизнь упорно не хотела покидать ее тело. Кловис наблюдал за происходящим с экрана монитора, который транслировал происходящее в криолаборатории в мельчайших деталях. Его лицо, как обычно, было непроницаемым, словно высеченное из камня. Но внутри, под маской хладнокровия, бурлил сложный коктейль из страха, гнева и одержимости, как ядовитый эликсир, отравляющий его душу. Он знал, что совершил ошибку, что его просчет стоил Хельге почти жизни. Пуля, предназначенная для Харпи, попала в нее, нарушив его планы, перевернув все с ног на голову. Это был недопустимый просчет, который мог поставить под угрозу весь проект. И теперь ему нужно было как можно скорее исправить ситуацию, залатать дыры, зачистить следы, как будто ничего и не было. Голос Кловиса звучал сухо и отрывисто, словно треск льда, как приговор, вынесенный безжалостным судьей. — Поддерживайте жизнеобеспечение на максимальном уровне. Она должна выжить, во что бы то ни стало. Ее жизнь – залог успеха. Фреймы не ответили, не выразили ни согласия, ни несогласия. Они лишь молча выполняли его приказ, подключая Хельгу к системам жизнеобеспечения, опутывая ее проводами и трубками, словно паутиной. Жидкость для криогенной заморозки, ледяная и прозрачная, как слезы, начала поступать в тело Хельги, окутывая ее холодом, словно саваном, замораживая ее жизнь во имя науки. Хельга чувствовала, как жизнь медленно, но верно покидает ее, словно утекающая вода. Боль, тошнота, слабость, отчаяние – все это смешалось в один невыносимый кошмар, в котором она тонула без надежды на спасение. Она пыталась бороться, пыталась удержаться в сознании, цепляясь за последние обрывки реальности, но силы покидали ее, оставляя лишь пустоту и холод. Последнее, что она увидела, – это холодный, безжалостный свет криокамеры, словно взгляд смерти, а затем – мгла, беспросветная и пугающая. Но даже в этой мгле, в этом предсмертном бреду, она помнила о Харпи, о его обещании, о его привязанности, которые были ее последней надеждой, ее последним желанием.