Часть 1

Вечер дотлевал. В противовес потемневшему небу, не знавшему звёзд с тех пор, как электрификация добралась до столицы, зажигались окна в квартирах и фонари на углах. Там, где фонари были подбиты, оставались мрачные прогалины, сквозь которые, словно через оптическую линзу, направленную в дремучее прошлое, на тепличных москвичей по-волчьи взирал мрак деревенских окраин. Остап Бендер курил, высунувшись в распахнутое окно общежития с видом на башенку посольства маленькой державы. Коля Калачёв сидел на матрасе, подсчитывал на полях тетради семейный бюджет и ломал голову над тем, как уместить в него хотя бы четыре мясных обеда в месяц, по выходным, чтобы помириться с Лизой. После того, как они с Остапом душевно посидели в кабачке, ему стало ужасно стыдно перед ней за нелепый спор о котлетах из лапши и Толстом-вегетарианце. Право же, надо взять себя в руки и ухватить те пятнадцать рублей, которые ежемесячно растворялись в неизвестности. Деньги Колю не любили, шли к нему с понурым видом, а уходили по-английски, даже без рюмочки «на посошок». Сперва у него завязался короткий роман со стипендией, но она ушла с первыми же морозами. Потом он мотался между подработками, чтобы хоть немного сводить концы с концами, а в итоге обручился с чертёжным бюро, которое задерживало, а порой и вовсе не платило аванс, мягко подталкивало взять сверхурочные, намекало, что Коля у него далеко не единственный и не на всю жизнь, однако вознаграждало — пусть скромно, зато исправно и с терпимой регулярностью. Не таков был Остап Бендер. Остапа любили все. Его любили первокурсницы, которые при виде его южного профиля принимались кокетливо хихикать, поправляя кудри. Его любили отчисленные студенты, которым он дарил палёный коньяк на Татьянин день, и беспризорные дети, которым он раздавал кислые зелёные яблоки. Его любили перекупщики на рынке и извозчики, несущие свой пост на привокзальных площадях. Его любили деньги — лёгкие на подъём, они липли к его рукам. И парадоксально — а может, и закономерно, — при всей любви, которую испытывал к нему мир, Остап почти никого не любил в ответ. Он не любил глупеньких первокурсниц, хоть и рассылал им щедро воздушные поцелуи. Он не любил студентов, потому что никогда студентом не был, и не любил детей, потому что детство не вызывало в нём ностальгии. Он не любил перекупщиков, извозчиков, мелких дельцов и крупные госконторы. И, сколько бы серенад он им ни пел, в глубине души Остап не любил деньги и расставался с ними без сожалений, в ритме танго. Единственным, к чему Остап, по видимому, испытывал тёплые чувства, был матрас в узкой комнате общежития студентов-химиков, который на свою первую стипендию купил Коля Калачёв. Эта нежная привязанность зародилась зимой двадцатого, когда он, одетый не по погоде и порядком продрогший, появился в дверном проёме Колиного пенала, который лишь недавно отделили фанерой от остального мезонина. Между ними сразу проскочила искра. И следующие два года — с перерывами на летние месяцы, когда Бендер исчезал из Москвы, — он ночевал на этом матрасе. Владельцу матраса перепадало любви за компанию, когда Остап прижимался к Коле во сне горячим боком, что в особо холодные дни при отсутствии примуса было как нельзя кстати. Остап никогда не упускал своей выгоды, когда денег не было, и проявлял едва ли не барскую щедрость, когда деньги появлялись. Он не платил за койкоместо, зато водил Колю в питейные заведения, когда тот лишался очередного источника дохода; градус тоски перебивался градусом водки. Шутки и колкие замечания отскакивали у него от зубов — звонкие, фельетонные; он штурмом захватывал беседу и мастерски уводил в нужное ему русло — однако же, говоря так много, умудрялся почти ничего не рассказывать о себе. Даже после длительного знакомства Коля понятия не имел, откуда Остап в Москву приехал и чем занимался в то время, когда не спал на его матрасе. Какое-то время он, кажется, выступал с одной из малых театральных трупп, в которые сбивались актёры, при старом режиме не вылезавшие из третьего плана, и юные дарования, которым не хотелось играть агитки. Коля никогда в театр не ходил, однако много раз слышал, как Остап наизусть и с выражением читает монолог Гамлета, подменяя в нём сакраментальное «Быть или не быть» на задорный ультиматум «Бить или не бить», который, тем не менее, в его исполнении удивительно органично ложился в подстрочник. Откуда у Остапа появлялись деньги и куда они исчезали, было и вовсе одной из величайших загадок человечества — по крайней мере, той его части, что жила в мезонине общежития имени Семашко. Однако раскрылась она, не в пример многим тайнам, за один вечер и очень прозаично — когда в общежитие пожаловали люди в форме. Они опросили жильцов. Интересовались, причастны ли бывшие студенты к деятельности товарища О. Бендера. Студенты отвечали, что ни коим образом, их хата с краю и эта фамилия им ни о чём не говорит. И Коля тоже отвечал так, хотя матрас до сих пор был слегка продавлен — Остап ушёл сегодня поздно. Ушёл и не вернулся — ни вечером, ни на следующий день, ни через месяц. Соседние пеналы пришли к консенсусу быстро — замели. Коля в их дебатах участия не принимал. Высказаться — значит, или согласиться, или опровергнуть. Опровергать здесь было нечего. Согласиться — всё равно, что выбросить матрас, на котором после такого будет невозможно уснуть. А матрасом Коля слишком дорожил. Матрас остался на месте. Он был свидетелем того, как жизнь Коли медленно, но верно поворачивалась к обыденному — и, скорее всего, к лучшему. Он стал тем, чем и должен быть матрас — очагом семейного быта, от которого разрастается эта простейшая ячейка общества, и забыл о лихих временах студенческой бессонницы. Пока пять лет спустя в дверь Колиного пенала не постучали, и он, отворив дверь, увидел Остапа Бендера. Тот спросил, можно ли ему — и ещё одному гражданину, какому-то лысому старику за пятьдесят, — остановиться у Коли буквально на недельку. За Колиной спиной, внутри пенала в три шага длиной и один шириной, на матрасе сидела Лиза, с любопытством вытягивая шею, чтобы разглядеть нежданных гостей. И Коля сказал, что остановиться у него решительно невозможно. Идите-ка вы лучше к Иванопуло. У него точно место найдётся. Сигарета дотлевала. Остап притушил её об оконную раму и метко запустил окурок в клумбу, где между засохшими кустами чайной розы зеленели бутылочные осколки и шелестели на ветру обрывки газеты, благоухая рыбой. Закрыв окно, он повалился на матрас рядом с Колей; от этого тетрадка с бюджетными расчётами подпрыгнула, норовя улизнуть из рук экономного хозяина. Коля с укоризной глянул на него, хотел было проворчать, что на новый матрас у него средств нет, но все нравоучения застряли у него в горле на полпути, потому что Остап тоже смотрел на него — весело и беззаботно, словно никогда не исчезал он из узкой комнаты общежития без прощания, вестей, писем и некрологов. Коля икнул, во рту отдалось водочным душком. Вспомнилось, как однажды они стащили с кафедры литр этилового спирта и намешали на пятерых, и хотя этого было решительно мало, чтобы обмыть заселение Иванопуло, Колю с непривычки от таких интенсивных занятий химией повело. Когда за окнами забрезжило, все разбрелись по пеналам. И пока прочие студенты предавались хмельному сну, Коля в расстроенных от спирта и одиночества чувствах жаловался Остапу, что подступиться к девушкам в Москве совершенно невозможно. Он пробовал читать книги, но и они не давали никаких вразумительных советов, как следует поступать, когда все цветы подарены, а конфеты съедены — их авторы были сведущи только в химии между элементами таблицы Менделеева, но никак не между человеческими душами. И тогда Остап, приподнявшись, с хохотом сказал: — Дурак ты, Коленька! И звонко чмокнул его в губы прежде, чем тот успел опомниться. — Если мадемуазель находит тебя симпатичным, то всё в порядке, — объяснил он, заваливаясь обратно на матрас. — А если нет, то ты сразу поймёшь, потому что она не постесняется залепить тебе пощёчину. И ведь тогда Коля его не поколотил и пресловутой пощёчины не дал, даже когда протрезвел. Остап с наслаждением потянулся, внутри у него что-то щёлкнуло. Затем он наклонился вперёд, на секунду нависнув над Колиной тетрадкой и заслонив собой серые столбики цифр. По инерции, влекомый необъяснимой с точки зрения ньютоновской физики силой притяжения, Коля тоже подался к нему, однако прежде, чем он успел хоть что-нибудь сказать или сделать, Остап резво вскочил на ноги, заставив пружины повидавшего всякое матраса жалобно проныть. — Где же ветер шалун с твоей ненаглядной гуляет, — мелодично промурлыкал он себе под нос. В соседних пеналах зашевелились, вполголоса начали переговариваться: «Точно утопилась», «Ошивался тут один, может, с ним убежала». Коля по привычке пропускал мимо ушей фоновый шум. Остап сделал два шага к двери, и он поднялся вслед, чтобы попрощаться. — Пусть погуляет, что ей сделается, — вздохнул он, протягивая руку. Остап пожал предложенную ладонь, а когда Коля хотел уже было отпустить и вернуться — к матрасу, к скудному бюджету и простой, как грифельный карандаш, жизни, — он вдруг притянул его к себе, крепко приобнял и хлопнул по спине. Неожиданно для себя Коля ткнулся лицом куда-то в висок Бендеру, жёсткие отросшие вихры защекотали ему нос. От Остапа тоже несло водкой. За ней прятались дорожные ароматы, которые он привёз с вокзала: горькие угольные тона перемежались кислыми и жареными нотками дорожного обеда. И под этим всем, застряв глубоко у корней волос, доносился неожиданно приятный запах приличного парфюма, каким душатся на скоропалительную свадьбу. А потом Остап — подшофе, без прописки и без кольца на безымянном пальце, каким он был и пять, и семь, и десять лет назад — отпустил и, отсалютовав на прощание, ушёл. Только когда за ним закрылась дверь, Коля заметил, что уже порядком стемнело, и зажёг лампу. Ему, Коле Калачёву, почти протрезвевшему, женатому, законопослушному человеку с московской жилплощадью, было нечего делать в темноте, куда удалился Остап Бендер.