.

– Рад видеть вас, госпожа Фурина, – раздался хрипящий голос откуда-то сверху, обнаруживая присутствие человека, протягивавшего задумавшейся Фурине руку в длинной черной перчатке. – Неужели мой костюм так уж плох? – мужскому голосу вторил притворно обиженный женский. Фурина убрала от лица кружевную маску и ответила на рукопожатие. – Садитесь уж, пока свободно, герцог, – ее запястья вежливо коснулись сухие губы. Фурина легко рассмеялась, когда Ризли обошел ее и изобразил нелепый книксен. Вооруженный шпагой, при плаще и высоких ботфортах на небольшом каблуке он смотрелся выразительнее представителей Верховной Власти. Фурина переоделась к балу в широкие клетчатые шорты на подтяжках и полосатую рубашку, а лицо ее украшал белый грим с угольной подводкой. Ради подобной ироничной смены ролей, несомненно, стоило участвовать в маскарадах Дворца Мермония. – Не наблюдаю господина верховного судью, леди, – словно между прочим заметил Ризли, который теперь принялся рассматривать тонкий бокал шампанского в руках. – Ой, – отмахнулась Фурина и недовольно сложила руки на груди. – Его и пушкой не выкуришь из кабинета, сидит там себе всё над бумажками чахнет, – она кивком головы указала куда-то наверх. Формальности кончились под шумный вздох Ризли, опрокинувшего в себя шампанское и досадливо покачавшего головой. Нёвиллет нечасто баловал публику Дворца Мермония своим присутствием на балах и приемах, отчего ему же впоследствии доставалось терпеливо выслушивать экспрессивный пересказ всех новостей и происшествий от Фурины, которая к тому же умудрялась изображать в лицах каждую хоть мимолётно зацепившую ее сцену. Сам виноват. Думать о самом скучном человеке в Тейвате не хотелось, да и вокруг засидевшейся на одном месте пары то и дело возникали фужеры, бокалы, стаканы, голову горячо вело, и щеки все заметнее начинали краснеть. Ризли рывком поднялся, громко хлопнув себя по коленям, обтянутым шёлком. Звук вышел, конечно, неприличный. – Знаете, нам-то никто не запрещал веселиться, – он пригласительно кивнул на танцующую толпу. Фурина отставила в сторону очередную порцию алкоголя и поднялась вслед за герцогом, чуть поморщившись от хлынувшей к вискам крови. Даже в легком опьянении Архонт не теряла обворожительного изящества. Она встряхнула волосами и под руку с герцогом вторглась в толпу. Вальс приводил в движение десятки пар знаменитых в Фонтейне людей и простых служащих, получивших самое ценное приглашение, которое мог отправить Дворец. У плотно зашторенных окон, там, где обычно высятся книжные стеллажи, убранные теперь по случаю празднества, Ризли приметил сиреневые волосы под пиратской шляпой, кружащиеся синхронно с золотыми локонами, и отметил про себя не забыть поздороваться с девушками. Запертые двери в пустой кабинет верховного судьи словно охранял почетный караул – Шеврёз в парадном облачении тихо разговаривала с коллегами, отказываясь вмешиваться в разноцветную аристократическую толпу. Воспользовавшись короткой паузой между танцами, официант в плотной маске на всё лицо вручил Ризли и Фурине еще по бокалу, совершенно не обращая внимания на их протесты. Звон стекла – горечь обожгла горло и разлилась теплом внутри. Фурина позволяла себе громко и неприкрыто смеяться, дерзко отвергать приглашения на танец от раскрасневшихся мужчин в сюртуках и смущенных дам в роскошных платьях. Ризли в очередной раз прижал ее к себе, чтобы через секунду поднять в воздух. Люди расступились, восхищенно глядя на окончательно запьяневшую, но неизменно впечатляющую изяществом и томными взглядами глаза в глаза пару. Среди восторженных лиц зашелестел суетливый шепоток. Что-то передавалось на ухо соседу и со смехом распространялось по залу. Оркестр замолчал, ноги Фурины коснулись пола, и она привычно поклонилась зрителям как дорогим подданным. Одаренная широким жестом Ризли, она сделала кокетливый реверанс и, едва стоя на ногах от танцев и выпитого, покинула импровизированную сцену в сопровождении герцога. *** Карты звонко ложились на стол под шумный хохот и злорадные замечания. Фурина висела на плече Ризли, собиравшего в руках тузы для последнего круга. – Надо было играть на деньги! – весело заметил он, когда победа в очередной раз оказалась на его стороне. – Да уж поиграешь, Его Честь всюду имеет глаза и уши, мы разом потеряем должности, – с лёгкой досадой заметил такой же подвыпивший жандарм. – Ну не преувеличивай, его здесь нет, – заспорил Ризли, – да и спит он скорее всего уже, – герцог мотнул головой в сторону окон, намекая, что время давно заполночь. – Или трахается, – захохотал жандарм в ответ. – Готов поспорить, он этого даже не умеет, – его сослуживец подмигнул присутствующим с многозначительной улыбкой. Ризли расфокусированным взглядом нашел глаза жандарма и наклонился ближе. – Ставлю свой титул, что он более чем сведущ в таких вопросах, – он понизил голос, – или даже искусен. – Ризли развернулся к размякшей Фурине, которая с нескрываемым интересом слушала пьяный спор. – Уж извините, леди. Фурина округлила глаза: – Вы на что намекаете? – Лишь на свою бестактность в обсуждении вашего партнёра в вашем присутствии, – без тени смущения объяснился Ризли. – Не говорите ему. Фурина мгновенно оживилась, и в ее глазах заплясали веселые огоньки. – Боюсь, вы нафантазировали себе нашу связь, – она нависла над столом и, пользуясь их уединенностью от остальных участников бала, прошептала: – Однако, я бы тоже поспорила, что господин Нёвиллет пятисотлетний девственник. За столом рассмеялись, застучали кулаками по скатерти, и шуточное пари скрепилось рукопожатием. Раздали карты вновь, жандармы закурили, оркестр не переставал греметь, а бесчисленные пары – танцевать. Когда Ризли предпринял попытку вскарабкаться на стол, стягивая с себя жилетку, Фурина решила, что пора начать отваживать официантов с выпивкой. Она салютовала недопитым джином отбывающим гостям, придерживая за плечо Ризли, рвущегося то на танцпол, то к воображаемому шесту. Вежливые улыбки утомляли, в голове плыло, и совсем скоро она почти лежала, уткнувшись в сложенные руки. Веселье возобновленной игры шумело далеко-далеко в ушах, убаюкивая. – Получите! – раздался радостный возглас Ризли, выбросившего на стол четыре дамы. – Да ты подтасовываешь, герцог! – возмутился раздосадованный жандарм, шлепком опуская на стол тройки и четверки. Ризли зарычал и, закатывая на ходу рукава, стал подниматься. Жандарм побледнел ещё до того, как тот встал, потому что на шею Ризли легла длинная ладонь и с силой усадила разбушевавшегося на место. – Доброй ночи, господа, – прошелестел бархатистый голос. – Не возражаете, если я украду у вас моих дорогих… коллег? Конечно, никто не смел бы возразить. Жандармы лишь почувствовали лёгкое облегчение, что верховный судья Нёвиллет явился в столь поздний час не по их душонки. Бесцеремонно поднимая за шкирку “дорогих коллег”, моментально протрезвевших достаточно, чтобы перенести рвущиеся наружу возмущения за пределы общего внимания, Нёвиллет увлек их из зала, ведя по коридорам дворца к лестнице. Вслед занятной компании посыпалось любопытное шипение и несдержанные смешки, но теперь это волновало чуть меньше. Фурина и Ризли переглянулись. Отставая на полшага от юдекса, они пожали плечами и покосились на прямую спину Нёвиллета, даже не думавшего замедлить шаг или объяснить внезапно возникшую нужду в совещании. Фурина попыталась было задать вопрос, по какому случаю у них троих рабочее рандеву, однако Нёвиллет не удостоил её и взглядом, отказывая в ответе. Он остановился у массивной двери на втором этаже, трудно различимой мутным взглядом в ночной мгле, окутавшей дворец. Издалека все ещё слышалась музыка, однако для этой мрачной процессии праздник явно закончился. Нёвиллет распахнул створки дверей и коротко кивнул, приглашая (хотя, пожалуй, все же приказывая) войти. Ризли мазнул недоверчивым взглядом по его суровому лицу, ожидая хоть намека на тему грядущего обсуждения, но тот оставался безмолвен, лишь наблюдая, как герцог со вздохом последовал за Фуриной внутрь. Дверь захлопнулась с заставившим вздрогнуть стуком. Липкое чувство вины за неизвестно какой проступок тревожно стекало по стенкам у сердца, хотя Ризли гнал его от себя. Фурина глядела на Нёвиллета прямо, кажется, на нее это пафосное выступление не произвело должного эффекта. Она недовольно сложила руки на груди. – Может, объяснишься? – прервал томную тишину Ризли. – Замолчите, герцог, вы и так достаточно наговорили сегодня, – холодно осадил его Нёвиллет, однако продолжил: – Мне стало известно, что на сегодняшнем мероприятии имел место некий спор, – он цедил слова, тщательно подбирая их, словно ледяные бусины одна к другой. Фурина попыталась было что-то ответить, но Нёвиллет остановил ее взмахом руки. – Я ожидаю, что к полудню ваша светлость протрезвеет, и вы явитесь ко мне, чтобы обсудить ценность вашего титула, Ризли, – Нёвиллет с нескрываемым удовольствием наблюдал за смутившимся Ризли и зардевшейся Фуриной. – Подумайте о величине вашей ставки, и мы обсудим, стоила ли она того. Он развернулся на каблуках и медленно прошел за широкий стол в глубине комнаты. Фурина и Ризли обменялись настороженными взглядами, пользуясь секундами отсутствия пристального взгляда судьи. – Можете идти, герцог, – он указал глазами на выход, расположившись в глубоком кресле и сложив руки перед собой на коленях. Ризли нетвердо подался назад, пока не веря, что отсрочил неприятный разговор до завтра. Проходя мимо Фурины он едва слышно шепнул “Напишешь, как все пройдёт”. – Я сам вам напишу, если потребуется, – припечатал Нёвиллет, напоминая о своём присутствии, и Ризли поспешил скрыться, пока не ляпнул чего-нибудь, что доведет до суда. Нёвиллет же наконец обратил внимание на застывшую Фурину, оставшуюся теперь наедине с недовольным величеством. – В двери есть ключ, закройте нас, будьте любезны. Вопреки спокойному тону Нёвиллета взгляд его и напряжённые плечи не обещали ничего доброго. Фурина скрывала волнение как умела, и почти незаметно подрагивающими руками дважды повернула ключ в замке. Разворачиваться лицом к Нёвиллету не хотелось, она уже знала, о чем пойдет речь, и поэтому секунду задержалась у двери, судорожно раздумывая, что бы сказать. – Подойдите, леди Фурина, не нужно там стоять, – обманчиво ласково подозвал ее Нёвиллет. Она осторожно присела на низкую кушетку напротив и без конца бегала глазами от темной фигуры за столом к предметам мебели вокруг. Нёвиллет нетерпеливо постукивал пальцами, давая возможность Фурине самой начать разговор. Однако, хотя Нёвиллет делал всё, чтобы одержать эмоциональный верх, Фурина не в первый раз оказывалась напротив юдекса, чтобы так легко поддаться. – Я не намерен читать вам мораль о рамках, какие накладывает ваш пост, – начал он медленно, растягивая слова. – Меня не касается выбор, который вы принимаете относительно общения с подданными. Не касается меня и то, сколько алкоголя вы считаете приемлемым выпить при выходе в свет, пожалуй, не касается и ваше участие в азартных играх, напомню, порицаемых распорядком Дворца Мермония. Он говорил ехидно, чеканя согласные, говорил так, словно на самом деле его это в первую очередь и касалось, вопреки наполненной раздражения тираде. – Но меня коснулось упоминание моего имени в контексте спора, – он невозмутимо ухмылялся, рассекая воздух хлесткими фразами, словно кнутом. – Что вы поставили на кон? Свою честь? Может, свое архонтство, уподобляясь герцогу? – Я… – севшим голосом вдруг отозвалась Фурина и тут же замолчала. – Что, ставка столь неприлично высока, что вы не можете ею со мной поделиться? – он продолжал наседать, с садистским наслаждением следя за нервными пальцами, теребящими ткань шорт. – Пусть так. И все же напомните, какого мнения вы придерживались в этом пари? Фурина поджала губы, игнорируя прямой вопрос. Она начинала злиться. На саму себя за излишнюю беспечность, на Нёвиллета – за его гадкую манеру превращать всё в трибунал. Ввязываться в этот разговор было столь же провальной идеей, сколь опрометчивым было вмешательство в нелепые ставки. – Я задал вопрос, госпожа Фурина, – твердо напомнил Нёвиллет. – Вы и сами знаете, – глядя куда-то сквозь него, ответила Фурина. – Совсем нет, – соврал он со смешком. Фурина продолжала молчать, но начинала все откровеннее сердиться. У Нёвиллета уже пять веков мастерски получалось выводить Архонта из себя своим отвратительно невинным видом в обсуждении отнюдь не столь невинных вопросов. Он любил поиздеваться собственным изощрённым методом – строгим голосом, сниженным тоном, будто знал, что это заставляет Фурину чувствовать нечто, чему она всегда противилась давать определение. Он – искусный змей, лишь строящий из себя запутавшуюся в эмоциях хтоническую сущность. На деле темные уголки его натуры, которые Нёвиллет особенно любил обнажать в личных, деланно церемонных встречах, были знакомы ему самому до последнего грана и умело использовались в том числе против Фурины. Она отвечала на провокации задушенными судорожными глотками воздуха, легко вспыхивающими щеками. И Нёвиллет упивался каждым взмахом идеальных ресниц, из-под которых светились полные ярости глаза человека, загнанного в угол. Он не переходил невидимую грань, но от встречи к встрече всё ближе подбирался к ней, всё сильнее провоцировал саму Фурину попытаться через нее перешагнуть. Он выяснял, как много она готова ему позволить. Всё это Нёвиллет проделывал, изображая подход исключительно деловой, словно это протокол обязывал его использовать самые сухие слова с таким двусмысленным подтекстом. – Прекрати… – О, не думаю, что мне стоит, – произнёс Нёвиллет с нажимом и поднялся, оправляя жилет. Он принялся закатывать рукава свободной рубашки и спустя мучительно долгую минуту опёрся руками о стол. – Считайте это допросом, леди Фурина. Я повторю вопрос. Вы считаете уместным обсуждать, а тем более делать ставки на мою строго личную жизнь? Внутри Фурины что-то с ощутимым треском щёлкнуло. – Не знаю, что вы себе вообразили, господин верховный судья, – она вдруг переменила тон на заискивающий, принимая правила развёрнутой Нёвиллетом игры, – но едва ли ваша скромная персона достаточно любопытна, чтобы тратить на нее столько внимания. От внезапной дерзости Нёвиллет моментально оказался на пике азартной вовлечённости в эту тягучую пытку, в которой он точно не собирался ослаблять вожжи. – То есть вы не комментировали мои успехи на плотском поприще как необычайно скудные? – Нёвиллет с трудом скрывал выражение откровенного веселья. – Возражаете? – Хотите проверить? Вот и та самая грань – осталась позади. Нёвиллет с усилием подавил в себе горячую волну, подступившую к шее и грозящую разлиться румянцем по острым скулам. Чуть более смелая фраза, чем в прошлый раз. Чуть более решительная Фурина теперь. В глазах её мелькнул победный озорной огонёк. Одно дело – изводить её, расшатывать нервы, ожидая капитуляции, другое – сталкиваться с последствиями своей манипуляции. Он никогда не оказывался в этой точке их странных отношений и, пожалуй, не был к ней готов. – А справишься? – Фурина легко подмигнула, поднимаясь с кушетки. “Блеф”, подумалось Нёвиллету, но возбуждённое волнение уже начинало душить. Фурина остановилась по другую сторону стола и заглянула снизу вверх в глубокие глаза. Когда она коснулась его щеки, Нёвиллет инстинктивно прикрыл глаза и приоткрыл рот. Фурина беззвучно рассмеялась. Похоже, её дракон не более чем податливая змейка. – Думаешь, можешь играть мной? – зашептала она ему на ухо, теплым дыханием лаская чувствительную шею. Нёвиллет едва слышно прерывисто вздохнул. – Знаю, тебе нравится отчитывать меня как провинившуюся девчонку, но таких девчонок после не хотят трахнуть, отчего же ты тогда продолжаешь фантазировать обо мне? Фурина метила в больное место и попала в него не камнем, а пушечным ядром. Нёвиллет склонил голову, не желая показывать, что Фурина действительно застала его врасплох. – Ужасное слово, Фурина, – прошептал он, возвращая тону стальные нотки. – Которое? – теперь настало её время играть. – … – Ну же, господин верховный судья, что за слово вам не понравилось? – она изобразила безобразно невинное выражение. – Хотите предложить другое? – “может, показать?” Нёвиллет поднял голову и бессознательно провел языком по зубам. Рука в перчатке легла на грудь замершей в отчаянном ожидании Фурине, и, аккуратно оттягивая воротник, повлёкла её к себе через стол. Вскарабкавшись и в следующую секунду стоя на коленях, оказавшаяся лишь на два дюйма выше юдекса, Фурина забралась руками под мягкие белоснежные волосы, пахнущие свечным дымом и морской солью. Прикосновений стало неожиданно много, и дрожь пронзила тело Нёвиллета от основания черепа, уходя к подломившимся коленям, а довольная собой Фурина пьяняще улыбалась ему, не переставая поглаживать лицо и плечи верховного судьи, который, вопреки собственным ожиданиям не мог оторвать глаз от угольных губ, изогнутых в многообещающей улыбке. – Нужно будет сообщить герцогу, что я выиграла пари, – она наклонилась к губам Нёвиллета так близко, наблюдая, как он в нерешительности замер, остановив руки на талии Фурины. Не нарушая более тишины словами, она аккуратно взяла Нёвиллета за руку и совершенно бесстыдно и по-собственнически опустила её на своё бедро, надеясь, что настолько прямой намёк окажется достаточно понятным для Его Чести. Горячее прикосновение привело тело Нёвиллета в движение – губы соединились в осторожном сладком поцелуе, который горчил на кончике языка от нетерпения и смоляной помады. Он толкался языком мягко, исследовал, молчаливо спрашивал разрешения, но контрастно нагло давал себе волю скользить пальцами вверх и внутрь, забираясь под шорты недалеко, но так чувствительно, что Фурина навалилась на него грудью и тяжело задышала. – Нёвиллет… – Мм? – выдавил он сыто, переходя губами к нежному месту под ушком, мимоходом лизнув мочку. Пальцы сжали напряженную плоть сзади, подталкивая Фурину ближе. – Кажется, выводить тебя – способ куда более действенный, чем намекать, – несмотря на развратно блаженное выражение лица насмешливо отметила Фурина. Глаза Нёвиллета просияли недобрым огнём. Сильные руки без труда приподняли хрупкое женское тело над столом и несколько резко опрокинули на спину. Фурина слегка зацепила лопатками тут же съехавшие на пол книги и протестующе попыталась подняться, когда Нёвиллет опустился сверху всем телом, и путь к отступлению оказался отрезан до момента, теперь определённого только верховным судьёй. – Сволочь, – с возбуждённым полувздохом прохрипела Фурина, в изнеможении потеревшись бедрами о выразительно натянутые брюки. – Ты сегодня подбираешь особенно грубые слова. Нёвиллет со звучным щелчком расстегнул застежки подтяжек и в считанные секунды справился с замком на шортах. Она объята вниманием восхищённой публики ежедневно, но отвергает и руки, и сердца и теперь лежит под ним – жаркая, чистая. Нёвиллету в этот момент думается, что желать её богохульно, пусть она и сама напросилась (напрашивалась уже давно, справедливости ради). Пояски чулков плотно врезались в кожу, и, едва справившись с ними, Нёвиллет ласково поцеловал покрасневшие полоски молочной коже. – Я тебя засужу, если ты не прекратишь меня мучить, – шепотом взмолилась она. – Чшш, милая, – зашипел он, целуя всё выше, собирая языком влагу по дрожащим ногам. – Слышал, людям нравится такое обращение? – Прекрати болтать, дорогой, – надавила она на последнее слово, и Нёвиллет понял, да, нравится. Зубами он стянул перчатку, под которой обнаружилось тонкое серебряное кольцо, давно подаренное Фуриной шутки ради. Она прикрыла глаза, чуть заметно покраснев, когда Нёвиллет медленно снял кольцо и аккуратно опустил его в блюдце на столе. В полной темноте холод длинных пальцев ощущался раскалённым металлом, приближался к промежности, и – лёгкое движение, шумный стон – заполнил тесноту внутри без остатка. Пальцы двигались внутри с пульсирующе низким темпом, хотелось большего, всего, Фурина не смогла сдержать себя, инстинктивно подаваясь вперёд, усиливая, подгоняя. – Умница, – Нёвиллет забрался свободной рукой под рубашку, обводя часто движущиеся рёбра. Фурина закусила губу и слегка постанывала, бессознательно сводя ноги вместе. – Ну же, – подначивал Нёвиллет, – пусти, – по голосу слышно – улыбается. Не самодовольно, не насмешливо, не строго – ласково. Фурина, уже совсем туманно соображающая от переизбытка ощущений (голод по сладостным прикосновениям изводил её уже достаточно давно, чтобы теперь терять голову от гораздо меньшего, чем теперь ей любезно предоставляет Нёвиллет), осознала, что крепко стискивает его за волосы. Что за беспорядок, ну. Каждый раз и во всём у них так – сценично, напыщенно, но очень честно и эмоционально после, когда совесть и веками знакомые глаза наконец заставляют прекратить театральщину. Фурина напоследок, показывая характер, дернула за распутавшуюся косу и позволила ему подтянуться ближе и мягко-мягко, почти целомудренно поцеловать. – Можно? – одними губами спросил Нёвиллет, когда в воздухе прозвучал звук расстегнутой пуговицы. Фурина закатила глаза: – А ты вовремя спрашивать начал. – Извини, – он отстранился. – Идиот, – бросила она и, не разрывая очередного поцелуя, сама принялась за ширинку. Нёвиллет сохранял удивительную статичность, несмотря на неудобную позу, и Фурина мельком ощутила легкий укол ревности – неужели всё-таки она не первая? Она притянула его к себе, чтобы запечатлеть на сверкающей чистотой коже ярко-красный отпечаток. – У меня завтра суд, – хотелось добавить “и тебе не пятнадцать”, но Нёвиллет благоразумно промолчал. – У тебя навалом воротничков. Боже!.. – она вцепилась в подставленную вновь шею, теперь утопая в сладостном ощущении невоздержанных толчков внутри. Он знал, что делал. Он то заставлял Фурину подумать, что всё под её контролем, то натягивал поводок с такой силой, что хотелось только опуститься на колени у его ног и ждать мучительно эротизированного приказа, хотя до сегодняшней ночи Фурина была уверена, что на такое юдекс не способен, даже если откуда-то и научился возбуждать её словами. Между ног было так влажно, что комната наполнилась пошлыми хлюпающими звуками, от которых хотелось провалиться под землю. Нёвиллета, впрочем, казалось, не смущало ничего. Он продолжал покрывать разгоряченную кожу поцелуями и позволял забрасывать себе на спину ноги. В мгновения, когда разум Фурины возвращался, она продолжала раздевать покорного мужчину, и скоро вокруг злополучного стола, на который теперь Фурина не сможет взглянуть без стыда, неопрятными пятнами в темноте белели оборчатые манжеты, жабо, ленты, рубашка, наверное, совсем мятая теперь. Нёвиллет ускорился и опустил вниз руку, разводя шире бедра Фурины, заставляя открыться. Она закусила палец и, отдаваясь на его волю, задвигалась в такт мощным движениям. Нёвиллет осторожно коснулся клитора, провел пальцами по кругу, не прерываясь ни на мгновение, и, когда Фурина выломилась в пояснице и сжала его член мышцами внизу, не сдерживая отчаянного стона, наконец остановился и повалился сверху, влажно выскальзывая из содрогающегося тела Фурины, обмякшей в его объятиях. Запах утомлённых сбывшейся тайной мечтой тел распространялся по комнате под частое тяжелое дыхание обоих. Нарушать молчание не хотелось. Нёвиллет выписывал пальцами замысловатые узоры на тонких запястьях и слушал трепетное биение сердца под растрёпанной рубашкой. – Что ты там говорила о герцоге? – добродушно поинтересовался Нёвиллет, оставляя невинный поцелуй около хрупкой ключицы и сплетая их руки. – Вот о ком ты думаешь, значит. – Только потому, что теперь вы оба выиграли спор, милая. – Ах ты!.. – собиралась возмутиться таким откровенным издевательством Фурина, но её поток обвинений был прерван самым древним из методов. – Напиши ему, что встреча отменяется по причине отпущения ему всех грехов, – смешливо попросил Нёвиллет, разрывая поцелуй. – Пусть считает, что Архонт просила суд о милосердии. Фурина ощутила, как вспыхнули щёки. – Если так продолжится, я буду просить моего юдекса о помиловании каждого подсудного бродяги, – она заёрзала на ставшей неудобной деревянной поверхности. – Боюсь, ты ещё не все свои проступки не отмолила, – наставительно зашептал Нёвиллет ей куда-то в область груди. – Во Дворце пошли слухи, что вы с герцогом теперь пара. Фурина засмеялась. Оказывается, не она одна способна на сцены ревности. Ризли будет в восторге. – Не думала, что после такого вечера ты будешь сомневаться в моей лояльности твоей персоне, – она погладила Нёвиллета по драконьим синим прядям. Они переместились в свои комнаты только к утру, позволив себе ещё час усталых поцелуев, и Фурина проснулась только к обеду. На столике у кровати обнаружился стакан воды, газета и записка: “Сегодня вечером обсуждаем запрет алкоголя, леди. Искренне ваш, юдекс”. Под запиской скрывалась очаровательная фотография Фурины в объятиях Ризли и огромный заголовок желтушной газеты “Недопустимое поведение? Союз Архонта и герцога ставит под сомнение стабильность верховной власти Фонтейна!” Фурина быстро нацарапала ёмкое “Жду вас в том же настрое” и, просунув записку под дверь, спустилась к позднему завтраку.