Одногруппницы

Мартина всегда приходила к семи. Засиживалась в библиотеке после пар и появлялась в небольшой кафешке возле моей съемной квартиры ровно в девятнадцать ноль ноль. Я к тому моменту уже успевала вернуться домой, принять душ и, захватив ноутбук, спуститься вниз по улице к этой самой кофейне. Покупала кофе и сидела за дальним столиком с час, разбирала конспекты, пока не заходила Мартина. Тогда она подсаживалась и покупала мне мою любимую булочку с шоколадом, а себе — чересчур приторные на мой вкус профитроли, мы ели, и это становилось отправной точкой в нашем ставшим традиционным вечере пятницы. Пятница в нашем городе, главной достопримечательностью которого являлось обветшалое здание университета, а основным контингентом — студенты, закономерно была стартовой линией самой шумной части недели, наполненной орущим из динамиков попом, светомузыкой в окнах домов и молниеносно исчезающим с полок супермаркетов алкоголем. Но в семь часов вечер только начинался: клубы еще были закрыты, студенты наводили марафет в комнатах общежитий, и центр города в основном был заполнен чересчур задержавшимися офисными работниками и зависающими в аркадах школьниками. Мы все равно проходили его только мельком — хотелось свести к минимуму даже и без того небольшую вероятность встретить кого-то из знакомых, так что мы торопливо пересекали главную улицу и исчезали между домами, а дальше передвигались по дворам. Не то чтобы это показалось странным, если бы нас увидели вместе. В конце концов общаться мы начали еще на первом курсе — меня, тихую и малозаметную маленькую девочку, затянули в компанию одногруппниц, в которой состояла и Мартина. Вопросов бы к нам не возникло, даже если учитывать, что за два года у нас с ней фактически и не состоялось полноценного диалога на публике: разве что стандартные фразы и шутки, а за ними — серия недомолвок, мимолетных касаний, взглядов и намеков, понятных только нам и невидимых для окружающих. Для всех мы были обычными приятельницами по универу. Просто Мартина всегда подстраховывалась. Стартуя в семь и потратив некоторое количество времени на перекус и быструю прогулку, к без четверти восемь мы достигали станции. Она к тому времени, на контрасте с центральной площадью, была заполнена молодежью: подростки стягивались с близлежащих поселков в надежде поразвлечься в нашем юном университетском городе. Мы же двигались в противоположном направлении: дожидались восьмичасовой электрички и уезжали в пригород. Вагон в это время обычно был почти пустой — большинство из направляющихся домой с учебы или работы, как правило, уезжали гораздо раньше, — но если вдруг свободных мест для нас обеих не хватало, Мартина всегда уступала мне, а сама оставалась стоять, ни разу не поддавшись на мои (надо признать, достаточно вялые) попытки ее усадить. Если же стоять приходилось нам обеим (за полгода «встреч» такое пусть и редко, но случалось), она ставила меня возле стены и располагалась рядом, частично отгораживая от посторонних взглядов. В этом, как и во многом прочем, проявлялась ее специфическая, ненавязчивая и молчаливая, забота. Ехать нужно было недолго: вскоре городские пейзажи из серых многоэтажек за окном сменялись частными домами и пустынными дорогами, и уже спустя сорок минут поездки мы сходили с электрички на полузаброшенной никому не нужной маленькой станции — показателем ее непопулярности стало бы то, что сходили мы всегда только вдвоем, и то, что стоянка длилась всего минуту. Процесс выхода, кстати, полностью зависел от типа поезда: если вагон был поновее, то спуститься с него на платформу труда не составляло; если же он был старого образца — из тех, что жутковато скрипели во время движения и проржавели уже, кажется, до основания, — то ступенька была для нас слишком высокой и с нее непременно приходилось спрыгивать. Я-то не то чтобы была против, но, зная о моей неуклюжести и склонности зарабатывать травмы, против была Мартина, и уже после первого такого случая, когда я, неудачно приземлившись, ободрала колени, она протискивалась вперед меня, сходила с поезда и подавала мне руку, и только потом я могла спрыгивать. Это стало одним из правил; если с таких поездов я пыталась выйти раньше нее, мне полагались штрафные, даже если прыжок заканчивался благополучно. Если прогулка по центру чуть позже семи в зависимости от времени года могла прийтись на закат или поздние сумерки, от станции до дома Мартины мы шли уже в любом случае в ночи. Летом, когда темнеет около десяти, все было бы иначе, но летом не было пар, а, следовательно, и встреч, так что проверять не приходилось. Сельская дорога освещена не была — виднелись только огни находящихся в отдалении домов да фонарь у станции, и если погода была ясная (что с приближением зимы, к сожалению, происходило все реже и реже, да и весна в том году вышла дождливая), то можно было даже разглядеть мерцающие на темном небе звезды, которые мне, типичному городскому жителю, удавалось увидеть совсем нечасто. В такие вечера я шла с запрокинутой головой и силилась рассмотреть как можно больше; что удивительно, идти так мне позволялось, а чтобы я не наткнулась на что-нибудь в темноте и не полетела в кусты, Мартина аккуратно, но твердо держала меня под локоть. Я не возражала. Мы доходили до ее дома — большого и обжитого, но пустого и такого тихого, что на контрасте с гулом моей квартиры, которую я делила еще с тремя соседками, у меня поначалу звенело в ушах. Мартина жила одна; ее родители развелись, отец жил на другом конце страны, а после смерти матери дом перешел в ее полное распоряжение. Я не представляла, какого ей было в полном одиночестве в большом коттедже, да еще и в глуши — мне-то уж точно стало бы жутко, — но Мартина как-то справлялась. Старалась допоздна оставаться в кампусе, а по выходным приглашала кого-нибудь. Моим временем был вечер пятницы, а что касалось субботы и воскресенья — черт его знает; мы никогда не сближались настолько, чтобы такие вопросы перетекали из моей головы в диалог, да и, честно говоря, не так уж и сильно меня это волновало. Наши встречи начались осенью и подошли к своему логическому завершению вместе с концом учебного года последнего курса универа. Всего что-то около семи месяцев — это если, конечно, вычесть скрывшийся за сессией январь, — но даже за такой достаточно непродолжительный срок перемены в ее поведении были разительны. Сравнить октябрь, когда она мялась на пороге собственного дома и понятия не имела, что делать дальше, и май, когда ее движения налились уверенностью и сквозили подавляемым ею до этого желанием вести. Она, конечно, все еще оставалась новичком, но мне хотелось верить, что, даже несмотря на мой собственный совсем небольшой опыт, я приложила руку к тому, чтобы помочь ей раскрыться — хотя бы в какой-то степени. Вне зависимости от того, какой это был месяц (просто по мере продвижения учебного года роль направляющего постепенно перетекала от меня к ней), дальше все развивалось по стандартному сценарию. Сюрпризы мы не любили: нас обеих вполне устраивала дающая ощущение безопасности предсказуемость; Мартине она давала еще и уверенности, важной особенно в первые недели, когда оговоренный сценарий помогал ей взять себя в руки и действовать. Мы проходили в гостиную — огромную комнату, совмещенную со столовой и занимающую добрую часть первого этажа дома. Она садилась на стоящий у стены диван, закидывая ногу на ногу, и в этот момент выглядела до головокружения властно. Я же оставалась стоять перед ней; ей почему-то не нравилось, когда я вставала на колени — говорила, что из-за этого чувствует себя не в своей тарелке, — так что от этого мы отказались довольно быстро. Стояла я, впрочем, как подобает: руки за спиной, ладони обхватывают локти, обычно ссутулившаяся спина вытянута по струнке. Честно, после целого дня на ногах мне было бы легче встать на колени, но разговор был все равно краток — мы обсуждали мои проступки за неделю, и Мартина не любила их долгие размусоливания. Провинности у меня были самые стандартные: отвлекалась на парах, не писала конспекты или вовсе прогуливала; все это классифицировалось как «пренебрежительное отношение к обязанностям студента» и имело для нее большое значение еще и потому, что Мартина была старостой нашей группы, а я, по ее словам — одной из самых перспективных студенток потока. Но наиболее популярным косяком была невыполненная домашка. Не то чтобы я ленилась: просто зачем по сто раз выполнять то, что понятно с первого? А вот Мартина так не считала, и если по другим поводам мне хватало пары раз, чтобы исправиться хотя бы на несколько недель, то с отсутствующей домашней работой мы провозились долго и нельзя сказать, что ей удалось это полностью искоренить. В какой-то момент игнорировать домашку стало для меня делом принципа: я выполняла лишь ту, откосить от которой было совсем не вариант, а всю остальную не делала специально, просто чтобы посмотреть на ее реакцию. Она никогда не разочаровывала — реагировала с лихвой; первые недели стабильно увеличивала количество ударов, недвусмысленно намекая, за что именно они мне достаются, и в какой-то момент это даже приелось. Но именно когда в моей голове появился зачаток мысли о том, что надо менять стратегию, все вдруг стихло. Несколько недель Мартина не обращала на домашку никакого внимания — даже не упоминала ее в обсуждении проступков. Это насторожило, но я решила продолжить и посмотреть, что из этого выйдет. Результат превзошел все ожидания: в конце месяца, в течение которого она и бровью не повела на невыполненную домашнюю работу, по прибытии в ее дом в пятницу вечером вместо того, чтобы отвести в гостиную, Мартина усадила меня за свой рабочий стол и заставила выполнить все несданные мной за этот срок задания. Сама при этом села рядом и неустанно следила за добросовестностью процесса. Я провозилась почти до двух часов ночи, и это, пожалуй, было самое эффективное наказание, которое можно было придумать, потому что оно впредь напрочь отбило у меня желание игнорировать домашку (по крайней мере, ту, невыполнение которой она бы точно заметила). Это был единственный раз, когда наша встреча пошла не по привычному распорядку. Помимо этого, в списке моих промахов периодически значились и другие вещи вроде невнимательности у проезжей части (из-за чего в нашей компании развилась привычка придерживать меня за рукав, когда мы подходили к пешеходному переходу) или расковыривание собственных ранок. Показательным также был случай, когда Мартина выпорола меня исключительно из-за того, что несмотря на многочисленные и повторяющиеся напоминания я продолжала грызть заусенцы, пока из них не начинала течь кровь. Но все эти причины на фоне косяков в универе все же были вторичны — частично из-за того, что Мартина все-таки была старостой, а частично потому, что я была пусть и неуклюжей и в каком-то смысле рассеянной, но тихой, не привлекающей ее внимание без должной на то необходимости, так что и заметить отсутствующую домашку или пустые конспекты ей было проще, чем то, что я, задумавшись, могла начать переходить дорогу на красный. Я не могла ее в этом винить, хотя, наверное, помощь и «перевоспитание» мне больше требовались именно в аспекте рассеянности — но, в конце концов, несмотря на регулярные встречи, мы были и так и остались друг для друга едва ли чем-то большим, чем однокурсницами, так что и требовать этого от нее с моей стороны было бы некорректно. Обсуждение — хотя, скорее, это можно было назвать перечислением — моих провинностей занимало не более нескольких минут, я даже не успевала особо устать в такой вытянутой и ровной позе. Мартина никогда меня не отчитывала: во-первых, знала, что мне этого и не требовалось, а во-вторых, ее удары говорили гораздо громче слов. Ограничивалась тем, чтобы чисто символически уточнить, понимаю ли я, почему такое поведение являлось неправильным, и, получив утвердительный ответ, кивала и вставала со своего места. Велела мне снять джинсы и принять нужную позу на подлокотнике того же дивана, пока сама расстегивала и вытягивала из шлеек кожаный, не по-женственному широкий ремень. Она надевала его каждую пятницу, и весь день он сводил меня с ума; не могу исключить, что в этом и была ее цель — извести меня ожиданием. Взгляд цеплялся за него с самой первой пары и отстранялся только во время небольшого перерыва между окончанием учебного дня и семью часами вечера. Я помню, как впервые заметила на ней этот ремень еще на первом курсе и уже тогда мысленно пускала на него слюни, при этом, конечно, старалась не пялиться на то, как Мартинины пальцы неосознанным и характерным для нее движением поддевали его край, когда она с кем-нибудь разговаривала или задумывалась; я грызла заусенцы, она вот цеплялась за ремень, и все это походило на шутку судьбы, ведь спустя всего два года после этого мне предстояло ощутить его на своей коже ровно за ту же дурную привычку. Легко было понять, почему выбор пал именно на ремень. Мы как-то даже особо не сговаривались — обсуждение девайса вышло еще короче, чем еженедельный разговор о причинах порки. Во многом потому, что большая часть того, что нам пришло в голову, отпала из вкусовых соображений: я не любила плоские девайсы вроде щеток или линейки, абсолютному чайнику, каким была Мартина, было бы довольно сложно приспособиться к трости (которой мы даже не располагали, а покупка влетела бы в копеечку), плеть казалась чем-то экзотичным нам обеим, и, уж конечно, она не смогла бы шлепать меня ладонью. Ремень устроил обеих, и, потренировавшись некоторое время на подушках, Мартина довольно быстро смогла к нему привыкнуть. Я перегибалась через широкий подлокотник дивана и с того момента ориентировалась только по звукам. Сначала слышался тихий звон пряжки, дальше — шуршание, когда она складывала его и наматывала лишнюю длину вокруг кисти руки. Ее шаги: с течением времени я могла слышать, как из колеблющихся и неуверенных они потихоньку превращались в тяжелые и ритмичные. Потом раздавался заветный тонкий свист взлетевшего в воздух ремня, и первый шлепок обжигал мою кожу. Мартина никогда не говорила, сколько ударов мне полагалось, но мысленно я всегда их считала; она, думаю, тоже, потому что, если только я не сбивалась со счета, число шлепков всегда было кратно пяти, а чаще всего — десяти. С одной стороны, меня это забавляло, с другой — успокаивало, как будто таким образом она тешила разделяемый нами перфекционизм, ну или это просто был один из ее бзиков. Молчаливый счет помогал мне сосредоточиться и не поплыть: мне хотелось быть «в моменте» и не отвлекаться, более того, я чувствовала себя обязанной так делать. По прошествии некоторого времени после начала наших встреч, на основе количества и тяжести своих проступков я научилась примерно прикидывать, сколько ударов меня ожидало, так что конец порки редко был для меня неожиданностью. Выдавала Мартину еще и сила: довольно кусачие с самого начала, шлепки становились особенно интенсивными к середине, пока не ослабевали под конец, то ли из-за ее усталости, то ли потому, что она так меня жалела. На следах от десятков предыдущих, конечно, последние удары тоже ощущались весьма отчетливо, но все-таки были гораздо более терпимы и скорее возобновляли уже затухающие волны боли, чем провоцировали новую. Я, правда, к тому моменту обычно и без того была в слезах. Когда все заканчивалось, Мартина опускала ремень, тихонько подходила ко мне и осторожно гладила поясницу. Под этими поглаживаниями я расслаблялась и немного сползала вперед, позволяя телу лечь посвободнее. Прикосновения вскоре останавливались; не поворачиваясь и не приподнимая головы, я слушала, как она вдевает ремень обратно в брюки — позвякивание пряжки звучало почти успокаивающе. Потом она брала из ящика плед. Накрывала меня им, сама садилась на край дивана, так и не произнеся ни слова с самого разбора полетов. Я сползала дальше и клала голову ей на колени, и Мартина аккуратно гладила меня по волосам. Мы обе были вымотаны. Иногда я засыпала прямо в этом положении: тогда Мартина расталкивала меня через какое-то время, отводила в подготовленную комнату для гостей, где я мгновенно отрубалась, и уходила к себе в спальню. Электрички к тому времени уже давно не ходили, так что ночевать в пятницу на субботу в ее доме стало очередной традицией. Утром я просыпалась раньше нее, но никогда не выходила, пока не вставала она. Не знаю, может, сказывалась моя природная робость, которая не позволяла мне шарахаться по чужому дому без хозяев. Лежала, развлекая себя бесцельным лазаньем в телефоне, иногда час или даже два, пока не слышала скрип двери соседней комнаты и отдаляющиеся в направлении кухни шаги; только тогда я вылезала из постели и присоединялась к ней. Завтракала только я: печенье или какой-нибудь тост на скорую руку. Мартина ограничивалась кофе. Потом она провожала меня до станции, пустой в это ранее время субботы, где я дожидалась электрички и уезжала домой. Обратный пусть всегда проводила стоя, пусть даже свободных мест в вагоне было полно: джинсы совсем не спасали от болезненных ощущений при сидении. Боль проходила через пару дней, синяки — дня через три; тогда уже наступала новая учебная неделя, и мой счетчик обнулялся. Я приходила в универ, садилась, почти не поморщившись, на жесткие деревянные скамейки. Здоровалась с Мартиной, когда она приходила — точно так же, как и с любым другим человеком из нашей компании. До следующей пятницы нас больше ничего не связывало. В конце концов, мы были всего лишь одногруппницами.