Глава 27.

Сикариус стоял посреди леса, а внутри всё кипело. Каждая жила пульсировала гневом, каждая клетка тела требовала действия — мести, крови, крика, разрыва. Он стиснул зубы, так сильно, что скулы заныли, сжал кулаки до хруста костей, но даже эта боль не могла заглушить то, что раздирало его изнутри. Тот по-звериному сорвался с места. Один шаг, второй, и кулак с яростной силой врезался в ближайшее дерево. Гулкий треск разнёсся по лесу, кора разлетелась в стороны, а пальцы тут же вспыхнули болью. Он не остановился. Второй удар. Третий. До тех пор, пока не стал ощущать, как из пор выбивается кровь. И только тогда оборотень понял, что стоит на коленях. Лес вокруг казался глухим, безмолвным, и лишь его собственное тяжёлое, надрывное дыхание разрывало тишину. Он сжал голову руками, ногтями впиваясь в кожу, пытаясь вытащить из себя это ощущение. Предательство. Тот, кого он называл другом. Тот, кому доверял. Кто знал каждую его слабость, кто был рядом, когда остальные отворачивались. Он предал. И это ощущение было хуже боли, хуже побоев, хуже любой злости. Оно было как ржавый клинок, медленно входящий в сердце, царапая каждую прожитую минуту их доверия. Сикариус вжался лбом в дрожащие от ярости ладони. Сердце стучало, как барабан перед бойней, мысли путались, сталкивались друг с другом. Почему?.. Зачем он это сделал? Мэрлин. Его брат по крови не по рождению, а по боли. Его тень, его плечо. Его предатель. Предательство не бывает беспричинным. Он знал это. Каждый шаг у таких, как Мэрлин, был продуман. Но что могло толкнуть его на это? И тогда — щелчок. Как вспышка в тумане, одно крохотное воспоминание вынырнуло из глубин подсознания. Тогда оно казалось незначительным. Сейчас как гвоздь в гроб доверия. Мэрлин. Он всегда был рядом с Рэмми. Слишком рядом. Слишком часто. Как тень, что не отбрасывалась светом, а цеплялась за неё в самый нужный момент. Когда Сикариус уходил. Когда не видел. Когда был не рядом. Он вспомнил, как однажды, обернувшись, увидел, как тот стоял слишком близко, почти вплотную к ней. Его рука легко коснулась её плеча. Тогда оборотень счёл это случайностью, пустяком. Ещё одним проявлением заботы, которую друг оказывал ей, пока он сам не мог. А потом ещё один момент, почти забытый, но теперь обретший вес. Чёртов предатель стоял позади неё, наклонился, будто что-то прошептал, а её щека едва заметно порозовела. Тогда он ничего не сказал. Ничего не понял. Теперь всё стало ясно. Всё обрело смысл. Он не хотел дружбы. Не ждал благодарности. Не стремился быть верным. Ему нужна была она. Только она. Маленькая, ранимая, нежная — его. Неважно, насколько глубоко Мэрлин втерся в доверие, насколько умело прятал своё истинное лицо. Он был таким же волком, как и все. Просто скрывал клыки мягкой улыбкой. — Ты хотел её… — прошипел тот сквозь зубы, сжав кулак до хруста. — Ты всё это время хотел её. А я тебя защищал. Гнев поднимался волной, накрывал с головой, сливался с омерзением. Неужели он был настолько слеп? Всё это время. Всё, что он считал нормальным, оказалось гнилью, спрятанной под маской дружбы. Мысли метались, в груди всё жгло, но хуже всего было другое — бессилие. Она сейчас там, далеко, одна.. И он ничего не может сделать. Волчьи уши дёрнулись, уловив слабый, почти неразличимый шорох в лесу. Кто-то наблюдает? Или это просто зверь? Он резко обернулся, глаза сверкнули в мрачном свете. Нужно что-то делать. Нужно вытащить её. Нужно убивать...

...

Прошло несколько часов. Город утопал в темноте, укрывался от чьих-то глаз под плотным покровом дождя. Капли стекали по крышам, барабанили по стеклу, оставляя за собой дрожащие дорожки. Асфальт сверкал, отражая тусклый свет фонарей, будто улицы плакали вместе с ним. В переулке, у старого здания, скрываясь в полумраке, стоял одинокий силуэт. Облачённый в потёртую тёмно зелёную куртку с поднятым капюшоном, он был почти неразличим в потоке ливня. Только волчьи ушки, аккуратно спрятанные под тканью, выдавали в нём того, кто не был обычным человеком. Белоснежный зверь в человеческом обличье не двигался. Молча смотрел перед собой, пока в кармане не завибрировал телефон. На экране — имя, что вызвало у него скрежет зубов. Пальцы судорожно сжали устройство. Ладонь дрожала, но он всё же провёл по экрану, приняв звонок. — ...Мэрлин, — выдохнул он, контролируя голос, будто каждая интонация могла выдать его ярость. Голос звучал ровно. Почти безжизненно. Никакой злобы, никакой боли, только спокойствие, которому он изо всех сил пытался научиться у старшего. Но под этой поверхностью бушевал ураган. Предательство, ранившее его глубже когтей врага, скреблось в груди. Хотелось завыть, хотелось закричать, но он стоял неподвижно. И капли дождя всё лились, стирая с его лица всё лишнее. Даже гетерохромные глаза, обычно полные огня, сейчас потухли, как будто он сам стал частью этого безмолвного города. — Где ты? Ты в порядке? — голос на другом конце звучал слишком мягко, даже заботливо. В нём слышалась тревога, почти искренняя… и именно она вызывала отвращение. Раздражение вспыхнуло внутри с новой силой, словно кто-то плеснул масло в пламя. — Всё нормально, — ответ прозвучал глухо и ровно. Он тщательно подбирал интонацию, стараясь скрыть нарастающее бешенство. И усталость. Глубокую усталость, от которой хотелось выть. И при этом беловолосый сжимал телефон, желая раздавить его в ладони. Сердце колотилось в бешеном ритме, а разум разрывали образы. Гнев был неуправляем. Но он стоял неподвижно, вперившись взглядом в пустую, размытую дождём улицу, где фонари отражались в лужах, как в разбитых зеркалах. — Знаю, знаю… — голос снова прорвался сквозь треск дождя, теперь с нотками снисходительного сочувствия. — Ты переживаешь из-за неё. Но мы найдём её. "Мы." Это слово ударило по нему. Слишком знакомое, слишком лживое. Бесполезное. Губы оборотня дёрнулись, скривившись в горькой ухмылке. Да кого он пытается обмануть? Все эти слова были пылью. Пустотой. Снова молчание. Тягучее, гнетущее. Ему хотелось верить, что Эмир солгал. Что Рэмми ещё можно вернуть. Что всё просто сон. Но мрак перед глазами был слишком реален. — Я скоро буду, — раздался голос предателя, всё ещё наивно пытающийся сохранить иллюзию прежнего. Как будто его присутствие ещё могло что-то исправить. — Я сказал, всё нормально, — оборвал его оборотень резко, почти рыча, глуша подступающую ярость с последним усилием воли. — Не переживай за меня. И не пытайся быть тем, кем никогда не был. Слова были остры. Лживый тон на другом конце только сильнее разжигал ненависть. Беловолосый стоял, сжав зубы до боли, чувствуя, как его волчья сущность готова прорваться наружу, разорвать всё, что осталось от доверия. Он знал, ещё немного, и уже не сможет сдерживать себя. — Не надейся, что я просто так оставлю тебя, — последовало в ответ, мягко, но с упрямством, которое так раздражало. Этот голос будто не слышал очевидного, будто нарочно цеплялся за дружбу, которой уже не существовало. И тогда Сикариус задал вопрос. Без угроз, без гнева, только холодная, мёртвая тишина внутри слов. — Куда ты её увёз? Тишина на другом конце провода была оглушительной. Даже дождь, барабанящий по стеклу машины, казался далеким. Сквозь слабое потрескивание сигнала слышался только гул двигателя. Руки на руле задрожали, пальцы вцепились в обшивку, будто это могло удержать разрушавшуюся реальность. Мэрлин замер. Мрак, в который он сам себя загнал, начал закрываться над ним. Карие глаза метнулись по дороге, словно ища выход, которого уже не было. Всё, что он строил — ложь, осторожные шаги, расчёт — теперь рассыпалось. И больше не было пути назад. Мысли кружились где-то за пределами асфальта, утопая в голосе, прозвучавшем ранее. Сердце глухо билось в груди, удары отдавались в висках пульсирующей болью, словно каждый стук приближал развязку. Этот момент должен был настать. Он знал. Он ждал. И всё равно боялся. Тишина внутри стала тяжелее дождя, барабанящего по крыше. Разговор, который нельзя отложить. Он уже начался, и избежать его не удастся. Скоро придётся встретиться взглядом с тем, кто носил разный цвет в зрачках — и каждый отражал ярость, предательство и боль. Что сказать? Оправдываться? Врать, как делал прежде? Или впервые сказать правду? Нет уверенности. Ни в себе, ни в словах. Пальцы намертво вцепились в руль. Сила, с которой он держался за пластик, могла бы его сломать, как ломалась вся иллюзия вокруг. Нога привычно удерживала педаль газа, ровно настолько, чтобы автомобиль не сбивался с траектории. Пусть внутри был хаос, движение оставалось стабильным. Он не свернул. Не остановился. Всё шло по прежнему маршруту, будто в этом был остаток контроля. Тень от фонарей скользила по лобовому стеклу, отбрасывая пляшущие силуэты на приборную панель. Каждая секунда отдаляла его от спокойствия, и приближала к гибели. Он знал, что как только окажется перед оборотнем, всё изменится. Слишком многое уже сказано, слишком поздно отступать. И всё же он продолжал ехать, навстречу гневу, к тому, кто теперь знал правду. К тому, кто мог стереть его с лица земли одним взглядом. Темноволосый парень вдохнул глубоко, будто надеялся, что воздух очистит его совесть. Он хотел быть спокойным, выдержанным, убедительным… но голос предал его, дрогнув. — Я бы никогда… — шепот утопал в бессилии, в последней тщетной попытке спасти то, что уже сгорело дотла. — Отвечай, — рыкнул голос на том конце линии, срывающийся на звериный хрип. Злоба оборотня не знала пощады. Его глаза сверкнули огнём ярости. Ему не нужны слова, только признание. Тишина, обжигающая, как ледяной дождь. Линия связи не оборвалась, но в ней было лишь дыхание. Грубое, частое, наполненное страхом. В какой-то момент из динамика сорвался еле слышный выдох. В этом выдохе было всё — признание, смирение, безмолвная мольба. Мэрлин больше не сопротивлялся. Он знал, что проиграл. — Чёрт… — сорвалось тихо, слабо, будто проклятие себе самому. Тишина тянулась вязко, невыносимо. И когда голос снова раздался, он был будто глухой удар — ровный, лишённый эмоций, но именно это безразличие выводило сильнее всего. — Я тебе не скажу, — голос был спокоен, с примесью усталости. — Не ждите ответа. Всё это уже ничего не значит. Словно щелчок в затылке. В груди оборотня вспыхнуло что-то звериное, дикое, и опасное. Его глаза сузились, налившись огнём. Вены на шее вздулись, дыхание участилось, тело охватила дрожь изнутри. Он напрягся, сжимая пальцы до боли. Не было ни секунды на раздумья. — Ты с ума сошёл?! — вырвался хриплый рык, такой насыщенный яростью, что телефонный динамик дрогнул от напряжения. Каждое слово было как удар, не оставлявший сомнений в намерениях. Волчья сущность взывала к крови, к мести, к ответу. — Думаешь, всё так просто закончится? Думаешь, я оставлю это? — голос ломался, наполняясь жгучим гневом. — Ещё как скажешь. Я найду тебя, и заставлю пожалеть. О каждом своём решении. Ответ не заставил себя ждать, но не был ни криком, ни оправданием. Он прозвучал ровно, безжизненно, будто человек принимает с покорностью плату за содеянное. — Ты убьешь меня? — медленно проговорил темноволосый парень на другом конце связи. — У тебя будет твоя возможность. Я приеду. И всё вокруг замерло. Волчьи уши на макушке дёрнулись, улавливая каждую вибрацию в голосе собеседника. Он ожидал страха, оправданий, но не получил ни того, ни другого. Вместо них спокойное принятие, как у того, для кого жизнь больше не имела веса. Сикариус стоял, не двигаясь, внезапно лишённый смысла своей охоты. Его разум метался, а сердце билось яростно, каждый удар отдавался в ушах. — Что?.. — потрясение прорывалось сквозь гнев. — Ты серьёзно?.. Ты не боишься? В трубке повисла тишина, только дыхание Мэрлина, тяжёлое, принявшего непоправимое. — Боюсь, — едва различимо произнёс он. Но в этом шёпоте была стойкость, неколебимая решимость, которая ударила по уязвлённой душе оборотня ещё сильнее. Горечь подступила к самому горлу, разливаясь по груди обжигающим жаром. Всё внутри кипело. Беловолосому казалось, что его изнутри разрывает. Он ощущал, как ладони дрожат, хотя пальцы были сжаты до хруста. Ему не хватало воздуха, не хватало слов, чтобы выразить то, что творилось внутри. Он хотел сломать телефон, выбить из этого проклятого голоса хоть каплю страха… но всё было напрасно. Он ненавидел это. Ненавидел, как другой держался — хладнокровно, спокойно, будто всё происходящее не касается его вовсе. Каждое слово Мэрлина вонзалось в его открытую рану. И вся его злость, всё яростное напряжение рушилось, разбивалось о непоколебимость того, кого он пытался запугать. — Ты… — оборотень выдохнул с надрывом. — Ты не боишься меня, да?.. Голос всё ещё был низким, с металлическим привкусом ярости, но в нём уже не было прежней власти. Уверенность уходила, оставляя лишь болезненное сомнение. Ответ последовал быстро, без паузы, без напряжения. Ни смеха, ни издёвки. Просто истина, сказанная ровным, пустым голосом. — Нет, — ровно ответил второй парень. — Ты меня убьёшь, но я всё равно приеду. Эти слова были тяжёлые. Бескомпромиссные. И не было в них ни капли героизма, только хладная решимость, будто он давно принял смерть, и для него всё уже кончено. Сикариус замер, его взгляд был прикован к пустоте перед собой, будто он пытался найти ответы в чём-то невидимом. Внутри него буря чувств, но ни одно из них не могло пробиться через тот холод, что леденил его сердце. Он не знал, что сказать. Не мог принять тот факт, что его лучший друг, человек, с которым он делил много моментов, взял и вот так предал его. Ради чего тот был готов отдать свою жизнь? Фары машин, проносящихся навстречу Мэрлину, освещали его лицо тусклыми вспышками, и в эти мгновения можно было заметить, что его взгляд опустился, а пальцы нервно постукивали по рулю. В его голосе появилась какая-то усталость, скрытая под слоем спокойствия, когда он наконец произнёс. — Ты не понимаешь, да? — продолжил он, глядя вперёд, но взгляд его казался расфокусированным, мысли находились далеко от этой ночной дороги. Он говорил тихо, почти безэмоционально, но в этих словах чувствовалась тяжесть. — Я всегда был влюблён в неё. В Рэмми. Первый замер. Эти слова тяжело повисли в воздухе. Он не сразу осознал, что только что услышал. Внутри что-то сжалось, скрутилось узлом. Он был готов к любому объяснению, кроме этого. — Ты... что? — голос зверя дрогнул, в нём звучало не просто раздражение, а дикое недоумение. — Почему ты не сказал мне? Мэрлин медленно провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть напряжение. Руки продолжали крепко держать руль, но в его движениях появилось что-то механическое, потому что его разум был где-то в другом месте, застрял в прошлом, среди несказанных слов и подавленных эмоций. — Ты ведь знаешь, как это бывает, — ответил он с лёгкой горечью, слегка нажимая на газ, будто хотел уехать от собственных мыслей. — Иногда чувства слишком сложны, чтобы говорить о них. Я не мог тебе этого сказать, потому что... потому что это было бы слишком опасно. И я не хотел потерять твоё доверие. А теперь... я уже не могу ничего изменить. В груди Сикариуса начала закипать ярость всё сильнее. Но на его лице не было привычного гнева. Вместо этого только что-то более глубокое — боль, непонимание. — Я не хотел, чтобы это всё так произошло. Но когда я понял, что не могу больше смотреть на тебя, как ты держишь её на расстоянии... когда я увидел, как ты её разрушал, — его голос снова задрожал, но он тут же сдержал себя. Парень глубже вдавил педаль газа, но не потому, что спешил. Просто не знал, куда деть эту накатывающую на него волну эмоций. — Я понял, что не смогу больше стоять в стороне. Я хочу, чтобы она была со мной. Потому что я люблю её. Оборотень не знал, что думать. Он стоял в тишине, слышал эти слова сквозь гул в ушах, но не мог найти в себе силы верить в них. Наступила тишина, затянувшаяся после слов Мэрлина. Только ровный шум дороги и приглушённый гул двигателя заполняли пустоту между ними. Второй дышал тяжело, но уже не от злости. В нём больше не кипел слепой гнев. Теперь он знал, что делать. Теперь всё стало до боли просто. — Ты вернёшь её, — твёрдо сказал он, и в голосе не было ни вопросов, ни угроз. Только холодная, непоколебимая уверенность. Мэрлин стиснул зубы, мысленно всеми силами отрицая такой исход. Он так долго старался, строил план не для того, чтобы вернуться к начальной точке. — И сам за это поплатишься, — продолжил беловолосый, даже не повышая тон. — Всё, что ты сделал… всё, что ты пытался от меня скрыть… за это ты заплатишь сполна. Темноволосый почувствовал, как пересохло в горле. Он знал, что этот момент наступит. Знал, что всё к этому шло. И всё же даже осознавая это, не замедлил хода. — Я не собираюсь оправдываться, — произнёс он, наконец. — Но я приеду. И ты сделаешь со мной всё, что считаешь нужным. Трубка обрывается.

...

Тишина. Гнетущая, давящая. После ухода Эмира дом, в котором её удерживали, стал казаться девочке ещё более холодным и безжизненным. Он и раньше был для неё клеткой, но теперь это была настоящая тюрьма без надежды на побег. Она стояла, пытаясь ухватиться хоть за что-то тревожным взглядом. Резкий шаг, и она снова дернулась к двери, рванула за ручку. Надежда умерла в ту же секунду. Замок даже не дрогнул. Всё тот же металл, всё та же невозможность. Окна... её взгляд метнулся к ним с отчаянием, но и там ждали только решётки. Не просто прутья — тяжёлые, кованые, нарочно предназначенные для того, чтобы никто, кто окажется внутри, не смог выбраться. Она отступила. Два неуверенных шага назад, пятясь, наталкиваясь на край клетки. Лопатки коснулись холодной стены, и тело предательски осело. Колени подкосились, больше не было сил держать себя в вертикали. Присев на пол, девушка обхватила себя руками, вжимаясь в собственные плечи. Дрожь прошла по спине, резким холодом пробежала вдоль позвоночника. Губы сжались в тонкую линию. Солёная влага подступала к глазам, затуманивая взгляд, но она мотнула головой, резко, решительно. Нет. Нельзя. Не сейчас. Она не даст им увидеть, как ломается. Не даст себе упасть окончательно. — К.. Кира… — его имя сорвалось с её губ робким голосом, само проскользнуло наружу, ускользнув сквозь трещины её хрупкой воли. Этот тихий шёпот эхом отозвался в пустом помещении. Она снова думала о нём. О том, кого называла своим. Кто был таким родным, несмотря на всё. О том, кто, возможно, даже не догадывается, где она теперь. Не может слышать, как она зовёт. Не знает, как сильно ей страшно. Как больно. Пальцы дрожали, когда она сжала ими край своей кофты, вцепившись в эту последнюю ниточку, что связывала её с реальностью. Хрупкая надежда. Надежда на него. Лисичка всё ещё верила. Хотела верить. Верить, что он почувствует, поймёт. Найдёт. Не отпустит. Но как он сможет? Как, если даже она сама не знала, где находится? Эта клетка была без координат. Без намёка на выход. Её уши чуть поникли, прижавшись к волосам. Рыжая затаила дыхание и закрыла глаза, вбирая в себя тишину, надеясь, что в ней родится ответ. Но воздух заходил в лёгкие прерывисто, судорожно. Грудная клетка стягивалась изнутри. Она чувствовала, как ломается. Не постепенно, а целиком, мгновенно. Без остатка. Тонкая трещина внутри стала бездонной пропастью. Всё, что удерживало её на плаву — лишь память о том, как он когда-то смотрел на неё, тёплым, почти безумным взглядом. Взглядом, что обещал защиту. И пусть он сам был чудовищем, она верила. Хотела верить. Но сколько ещё она сможет держаться за эту веру.. Оглушающий, яростный удар грома пронёсся сквозь стены, сотрясая дом до самых оснований. Звук пробежался по полу, вздрогнул в стёклах и прошёл дрожью по её телу. Рэмми взвизгнула тихо, едва слышно, судорожно втянув воздух. Плечи задрожали, а пальцы сжались до боли, сильнее вцепившись в ткань одежды. Гроза разразилась внезапно, точно сама природа решила ответить ей, её страху, её боли. Ещё один раскат, дольше, громче, мощнее. Он катился по небу, гремел, рвал облака и набрасывался на землю. Девочка застыла. В груди стучало сердце, бешено, неумолимо, больно, каждое биение отзывалось в горле спазмом ужаса. Рыжая метнула взгляд к окну, за прутьями вспыхнула молния. Свет сорвался с небес, рассекая тьму, осветив комнату мертвенным, леденящим блеском. Всё вокруг стало чужим — стены, пол, собственное тело. Она чувствовала себя крошечной. Жалкой. Загнанной. Одинокой. Ушки сильнее прижались к голове, почти сливаясь с волосами, а хвост дрожал, выдавая то, что она так пыталась скрыть. Она ненавидела грозу. Всегда. Её звуки казались ей криками невидимых чудовищ. Раньше она пряталась в пледе, в объятиях, в тепле тех, кто был рядом. Кто мог сказать, что всё закончится. Что она в безопасности. Но сейчас рядом не было никого. Ни тёплой руки, ни родного запаха. Только стены, решётки и небо, что вопило над ней в унисон её панике. Только тьма, которая не обещала рассвета. Ещё один раскат грома, самый яростный за всё время, будто расколол небо надвое. Дом вздрогнул от силы удара, и гул прокатился по стенам, заставляя всё вокруг звучать, видимо само здание застонало от страха. Рэмми сдавленно и испуганно вскрикнула, инстинктивно прижалась к холодной стене, обняв себя так, будто пыталась не дать миру окончательно разорвать её на части. Она зажмурилась. Изо всех сил. Может, тьма под веками могла заглушить звук. Может, если не видеть этого ужаса, он исчезнет. Но ничего не исчезало. Грохот всё ещё висел в воздухе, дрожал в стекле, звенел в ушах. Дождь за окном лился стеной, монотонной и давящей. Всё небо рыдало вместе с ней. Сердце билось с дикой скоростью, что казалось, ещё немного и точно разорвёт её грудную клетку изнутри. В глазах стояли слёзы, но она сдерживала их, потому что даже это — слабость, которую ей нельзя позволить. — Я не хочу... — прошептала она, тихо, и голос затерялся в шуме ливня. Он дрожал, надломленный, безжизненный. — Не хочу больше так... жить... Каждое слово рвалось наружу, сквозь колючую проволоку. Боль в груди становилась невыносимой, но не физической, а глубокой, душевной, разрушительной. Всё, что накопилось, все страхи, унижения, предательства, навалилось на неё, как лавина, не оставляя места ни для воздуха, ни для мыслей. Руки медленно соскользнули с боков на колени, бессильные, опустошённые. Она не пыталась больше казаться сильной. Просто сидела, сломленная, брошенная, одна. — Я хочу умереть... — прошептала, обращаясь в пустоту, в эту мрачную, бесконечную тишину между ударами грома. Но пустота молчала. И даже она отвернулась. Однако, что-то изменилось. Неожиданно всё вокруг стало другим. Тьма показалась гуще, воздух плотнее, тяжелее. Сама ночь сжалась в одном мгновении, в одном вдохе. Мурашки покрыли девичью кожу, едва различимый холод коснулся щёк, а сердце... сердце на мгновение остановилось. Резко подняв голову, она чуть не задохнулась в панике. В нескольких шагах от неё, в самой глубокой тени у стены, стояла фигура. Высокая, недвижимая, сливаясь с мраком. Только глаза — два багровых огня, пылающих в полумраке, как отражение самой грозы, неотрывно смотрели на неё. Эмир. Он не шевелился. Ни звука, ни движения. Лишь его пристальный взгляд — тяжёлый, непроницаемый, чужой, и всё же знакомый до боли. Ни осуждения, ни жалости. Тихая тень, наблюдающая, ждущая. Как будто он знал. Как будто стоял здесь с самого начала. Слышал её шёпот, её отчаяние, её желание исчезнуть. Дампир держал расстояние. Не приблизился. Не дотронулся. Просто стоял, позволяя ей почувствовать его присутствие. Позволяя ей самой решить, что делать дальше. И в этот момент... гроза будто исчезла. Шум дождя отступил на задний план. Гром стал глухим эхом где-то за пределами комнаты. Всё исчезло, кроме этих глаз и тишины между ними. Её дыхание застыло. Мир сжался до одной точки. До одного взгляда. Небо раскололось очередным раскатом, и дом вновь содрогнулся под натиском стихии. Струи дождя с яростью били по стеклу, смывая отражения молний. Холодные капли скользили по стеклянной поверхности, как слёзы, которых Рэмми так долго не позволяла себе пролить. — Тогда что ты ждёшь? — мужской голос раздался резко, ровно, без намёка на теплоту. Он всё ещё стоял в тени, не сдвинувшись ни на шаг. И всё же его присутствие было ощутимо. Оно словно пронизывало стены, впитывалось в пол, в воздух, в неё саму. Его взгляд, острый и ледяной, давил сильнее грома. Здесь не нужно было касаний. Тот уже держал всё под контролем. — Если ты не хочешь жить… — повторил, медленно, отчётливо, будто каждое слово было ножом, режущим по живому. — Почему ты до сих пор здесь? Интонация не изменилась, ни сочувствия, ни гнева. Только пустота. Но... где-то в этой ровности скользнуло то ли укрытая под слоем равнодушия насмешка, то ли испытание, словно он бросал ей вызов. Может, хотел услышать от неё больше, чем просто сломленные слова. И молния снова осветила его лицо. Холодное. Безэмоциональное. Но взгляд остался. Пронзительный, алый. Ждущий. Пальцы девушки судорожно сжались в кулаки, ногти впились в кожу ладоней, болезненно, почти до крови. Её окутывал страх. Не просто тревога, а животный ужас перед тем, кто стоял напротив. Он был не человеком. Он мог уничтожить её, как щёлкнуть пальцами. И в этом не было сомнений. Он был как остальные… и в то же время — хуже. — Ты… — шепот, полный надрыва, вырвался с дрожащих губ. — Ты ведь мог… помочь… Почему ты просто смотришь? Он не пошевелился. Даже тень не дрогнула. – Потому что мне не нужно ещё одно слабое существо, которое ждёт, что его спасут, — в его голосе всё также ни капли сочувствия, ни единой эмоции. — Я хотел увидеть, есть ли в тебе хоть искра, хоть что-то, кроме страха. Девичий силуэт напротив вздрогнул. Плечи съёжились, как если бы невидимая тяжесть придавила сверху. И тогда Эмир двинулся. Всего один шаг — лёгкий, бесшумный, но с каким-то угрожающим оттенком. Этого хватило. Рыжеволосая отпрянула назад, прижимаясь к стенке. Воздух стал гуще, дыхание сбилось. Красные глаза не отрывались от неё, не просто смотрели, а изучали, вгрызались в её душу. Он искал ответ. Испуг? Злость? Или, быть может… волю? — Продолжишь жить в страхе, и умрёшь в одиночестве, — добавил он с холодной чёткостью. — Ни я, ни кто-либо другой не станем твоим щитом. Рэмми дрожала, прижимаясь к стене с надеждой, что та могла защитить её от алого взгляда, от его шагов, от его голоса. Но защита была иллюзией, так же, как и вера в то, что кто-то придёт и спасёт. Его слова жгли. Больно, метко, беспощадно. Он вырывал из неё надежду, но не ради того, чтобы уничтожить. Он словно сдирал кожу с её слабости, чтобы добраться до чего-то глубже. — Ты мог… — её голос вновь дрогнул, почти сорвался на крик. — Ты мог просто обнять. Сказать, что всё будет хорошо... — Ложь? — перебил тот холодно. — Не будет. Снова шаг. Глухой, тяжёлый. Между ними почти не осталось воздуха. Только напряжение, натянутое до предела. И она — маленькая, загнанная, но не сломанная. Нет. Он всё ещё ждал. Испуг, гнев, отчаяние? Или, быть может, наконец — сопротивление? — В этом мире выживают те, кто либо сильнее других, либо опаснее. — в его голосе звучала странная, упрямая истина. — Остальные просто исчезают. Их никто не вспоминает. Его силуэт замер, давая ей секунду. Шанс. Решение. Потому что даже сейчас, несмотря на всё… он не отворачивался. Не уходил. Он пришёл. И теперь она должна была выбрать: остаться в своей слабости или вырваться из неё. Ещё одна вспышка молнии осветила его лицо — спокойное, бесстрастное. — Встань. Рэмми моргнула, но не сдвинулась. — Встань, — повторил он, уже более жёстко. Она сжала зубы, её тело дрожало, но та послушно приподнялась на ноги. — Боишься грома, боишься одиночества… боишься меня, — голос прозвучал глухо, но прямо. Его глаза, холодные и алые, встретились с её взглядом. — боишься жить. Слова впились в неё и заставили окаменеть. Разве нет? Конечно боится. Жизнь для неё — это непрекращающийся кошмар, без выхода и утешения. Это невыносимая череда утрат, боли, предательства. Как можно не бояться её? Рыжие пряди прилипли к лицу, пропитанному влажным воздухом, её зрачки дрогнули. Ни слова не сорвалось с языка. Только молчание и дрожь в каждой клетке тела. Дампир стоял, как наблюдатель, отделённый от её мира, чуждый и пугающе спокойный. На его лице был лишь интерес, будто он смотрел не на живое существо, а на задачу, которую нужно решить. — Если ты действительно не хочешь жить, — голос стал тише, проникновеннее, — тогда сделай шаг. Вперёд. Слова нависли над ней. Мгновение длилось вечность. — Ч-что?.. — выдох сорвался с её пересохших губ. Она не поняла. Или, может, просто не захотела понять. Но страх уже заполнил грудь. От его слов, от его взгляда, от того, что она вдруг поверила, что тот не шутит. — Ты застряла, как зверёк в клетке, загнанная в угол, — его голос прозвучал не громко, но весомо, и тут же слабый кивок в сторону двери. — А выход есть. Он всегда есть. Нужно лишь сделать шаг. У неё затряслись пальцы, не в силах сжаться в кулаки. Губы приоткрылись, чтобы сказать, но дыхания не хватило. — Дверь… заперта… Окна в решётках… Я не могу… — прошептала она хрупким голосом. Он тихо вздохнул, и в этом вздохе слышалось раздражение, словно перед ним в который раз повторяли одну и ту же детскую отговорку. — Я не о доме, девочка, — перебил он. Рыжеволосая моргнула, не понимая, что он имеет в виду, но тот не стал пояснять. Вместо этого приблизился, шаг оказался пугающе тихим, и всё же с ним точно потянулось ледяное дыхание мрака. Теперь между ними почти не осталось расстояния. Его близость жгла холодом. — Бояться мало, — прошептал он, склонившись ближе, его голос утонул в громе, но пробрался под кожу. — Страх — это доказательство того, что ты ещё жива. Что держишься. Но этого недостаточно. Она сглотнула, пытаясь проглотить собственный ужас. — Ч-что ты от меня хочешь?.. — Чтобы ты поняла, — произнёс он медленно, позволяя каждому слову словно гвоздь вбиваться в сознание, — никто не придёт тебя спасать. Сердце в её груди болезненно сжалось. — Но Кира… он… он же придёт… — голос стал тише, почти исчезающий. — Сикариус не бог, — оборвал он с хлёсткой прямотой. — Он не разрушит стены по твоей команде. И даже если придёт… он найдёт ту же самую жалкую, сломанную, неспособную постоять за себя. Как думаешь, он этого хочет? Ту, что плачет и молчит, когда её ломают? Она вздрогнула. И в этот момент впервые, действительно поняла, что её не утешает. Он бросает ей вызов. — Это не так… — слабый протест с её стороны. — Я не такая… — Правда? — дампир в полумраке склонил голову набок, в его глазах вспыхнули рубиновые искры, холодные, чужие, выжидающие. — Ну докажи. Эти два слова точно ударили её током, заставляя дыхание остановится. Она не пошевелилась, не дрогнула, но внутри что-то неприятно сдавило. Он приблизился ещё ближе. Лишь полшага, но и этого было достаточно, чтобы воздух между ними натянулся ещё больше. Его голос стал только опаснее, как змеиный шепот, проникающий прямо в мысли. — Или ты правда собираешься остаться здесь? Гнить среди стен, в которых ничего не меняется? Разряд молнии озарил комнату, прорвавшись сквозь плотную тьму. И в этот момент силуэт перед ней стал чем-то потусторонним. Не человеком, не зверем, а явным воплощённым страхом. Будто тень, что вышла из снов, чтобы говорить голосом разума. Рэмми стояла, стиснув губы, не в силах вдохнуть. В груди вспыхнуло знакомое чувство — не страх, но то, что было глубже. Память. Боль. Гнев. — Ты… ты просто издеваешься, — выдохнула она, но сквозь дрожь в речи пробился проблеск небольшого упрямства. — Я открываю тебе глаза, — тихо, цепляюще монотонно произнёс он. — Слабость не вызывает сочувствия. Она вызывает призрение. Ты ждёшь, что кто-то придёт и подаст руку. Но тебе никто не должен. И если ты не изменишься, ты сгниёшь здесь, как и все, кто сдался. — Но… — её губы дрогнули, и потухший взгляд опустился, — я не знаю, как… — Начни с малого, — хмыкнул он. — Сделай шаг. Она вскинула голову, медленно, боясь встретиться с его взглядом. Но в этих алых глазах не было ни гнева, ни презрения. Только ожидание. — Какой шаг?.. Он расправил плечи, его силуэт выпрямился, став ещё внушительнее. — Попробуй выйти. Её взгляд скользнул к двери, глухо нависающей в углу комнаты. Пальцы невольно сжались. Она знала, что та заперта. Надежды нет. — Но она… — Да, — спокойно перебил он. — Она заперта. Но если ты примешь это как приговор — ты уже мертва. Дверь не преграда. Это проверка. Тишина навалилась снова, и даже дождь за окнами стих. Девушка стояла, как на краю обрыва, и ей оставалось решить — шагнуть или отступить. Она закусила губу. Горечь разочарования смешалась с бессилием, засевшим глубоко в груди. — Это бессмысленно… — Как и твои жалобы, — он качнул головой, отводя взгляд. — Ты боишься, что снова станешь жертвой. Что кто-то причинит боль. Так причини её первой. Ударь первой. Её тело вздрогнуло, хвост поджался и мягко обвил собственные ноги. — Я… Но Эмир уже отвернулся. Плавно, без спешки, словно всё происходящее потеряло для него интерес. Его руки скрылись в карманах чёрной куртки, и тот зашагал к дальней стенке. — Либо ты выбираешь роль добычи, — произнёс он, даже не глядя, — либо становишься кем-то, кого боятся. И всё стихло. Только её сдавленные всхлипы нарушали молчание, такие тихие, что могли бы раствориться в воздухе. Но даже их она пыталась скрыть, сдержать, потому что стыдилась самой себя. Фигура у стены больше не двигалась. Он точно слился с тенью, став её частью. Лицо было ровным, пустым, без эмоций. Только глаза — эти жгучие, бездушные, как две щели в ледяной маске, продолжали следить. И она чувствовала это. Его взгляд, как ледяная ладонь, сомкнувшаяся у неё на горле. Он ничего не говорил, не приказывал, не делал ни шага вперёд, но её разум был под его контролем. Каждое её движение, каждый вдох были словно заранее одобрены им или отвергнуты. Рэмми подняла взгляд. Голубые глаза, полные страха и отчаяния, встретились с холодным безразличием, что пряталось в полумраке. Её дыхание отдавалось в груди болезненным уколом. Пламя внутри разгоралось с новой силой, но это было не тепло, а раскалённая ярость, зажатая под кожей. Девушка резко обернулась, дыхание вырывалось прерывисто, будто она захлёбывалась в собственных чувствах. Слова полились сами собой, срываясь с надрыва. — Ты не понимаешь… Голос её ломался, в нём звучала боль, старая, заскорузлая, но до сих пор живущая раной. Рыжеволосая фигурка стояла в углу комнаты, сжав кулаки, как будто это могло помочь сдержаться. — Кира... я для него всегда была... вещью. Удобной, податливой, тихой. Губы задрожали. Её голос на мгновение сник, превратился в шёпот, как если бы ей самой было страшно произносить вслух то, что столько лет давило на грудь большой тяжестью. — Я пыталась... пыталась заслужить его взгляд, внимание, тень тепла. Думала, если стану нужной, он изменится. Что я смогу стать кем-то для него. Но всё это было ложью. Он только ломал. Он не хотел видеть меня. Просто… использовал. Последние слова сорвались почти шипением. Её глаза блестели, не от гнева, а от несказанной усталости. Усталости быть невидимой. Лисичка тяжело сглотнула, но не дала голосу пропасть. Продолжила, уже ниже, хрипло, будто каждый звук царапал горло изнутри. — А Мэрлин… — она сжала руки сильнее, ногти впились в кожу. — Он просто забрал меня. Без разрешения. Без слов. Как будто я снова чья-то вещь. Он знал, что мне плохо. Знал… и всё равно увёл. Как будто имел право. Маленькое, хрупкое тело сжалось в себе. Хвост опустился к полу, заметно дрогнув. Ушки навострились, а затем рывком прижались к голове. Она обняла себя, словно хотела собрать разбитые кусочки души обратно в грудную клетку. Закрыла глаза, но слёзы всё равно прокатились по щекам, тёплые. Воздух стал удушающим, стены давили. А внутри только холод. Пронизывающий, цепкий, выедающий даже надежду. Дампир не двигался. Его силуэт сливался с тенью так, будто сам мрак вобрал его в себя, спрятал от чужих глаз и сделал своей частью. Но присутствие этого существа ощущалось кожей — давящее, ледяное, бескомпромиссное. Красные глаза не светились, не жгли. Они утопали в темноте, как бездонные омуты, в которых самому можно было утонуть без следа. Она выдохлась. Последние слова сорвались с дрожащих губ, и наступила звенящая тишина. Только её тихие всхлипы ещё шептали о боли, но он не реагировал. Не бросался утешать. Не подходил ближе. Просто смотрел. Пауза длилась мучительно долго, прежде чем он наконец заговорил — глухо, почти шепотом, но в этом голосе не было слабости. Каждое слово было отточено, холодное и прямое. — Мне убить их? Тишина, что повисла после, стала невыносимо плотной. В этих трёх словах не было сочувствия. Не было гнева. Только сухой вопрос. Будто он предложил дождь среди засухи. Будто не видел разницы между жизнью и смертью, и для него это просто решение задачи. И в этом был ужас. Её голубые глаза распахнулись, словно что-то острое разрезало тонкую плёнку между реальностью и безумием. Порыв ветра чуть шелохнул рыжие пряди, и на миг в её взгляде вспыхнул ужас. Она смотрела на него, будто впервые осознавала, с кем говорит. Существом, для которого смерть не последствие, а вариант. Не крик, не слёзы, не мука, а лишь движение руки. Девушка резко поднялась, будто пол под ней стал раскалённым, дыхание участилось и сбилось. Голос вырвался почти без воздуха. — Нет… Слово прозвучало слабее, чем она хотела. Почти шёпотом. Как мольба, как попытка остановить лавину, что уже несётся вниз. — Я… я не этого хотела! Внутри всё сжималось, как будто сама тьма в его голосе оставила в ней отпечаток. Он не угрожал. Не спорил. Не приказывал. Он просто... предложил. Как будто спрашивал, выносить ли мусор. Без чувства. Без угрызений. А она, сломанная, замёрзшая изнутри, вдруг поняла, насколько хрупкой остаётся на фоне его молчаливой силы. Эмир не двинулся. Ни дрожи, ни вздоха. Лишь глаза, алые, как рубины в пепле, продолжали впиваться в неё. В этом его взгляде не было ничего человеческого. Только безмерная, ледяная тишина. Он изучал её, как лекарь смотрит на рану. Не сочувствуя боли, а измеряя глубину пореза. Рыжая девушка шагнула назад, пока собственный взгляд рыскал по полу, по стенам, по его лицу, и в каждом углу, в каждом отблеске она будто искала выход. Но выхода не было. Не из этого мира. Не из этой комнаты. Не из его равнодушия. Её грудь вздымалась от учащённого дыхания, пальцы подрагивали, а голос, сорвавшийся с дрожащих губ, прозвучал, как отчаянный призыв. — Ты правда... правда готов это сделать? Словно молила не о пощаде, а о доказательстве того, что в нём ещё осталось хоть что-то живое. Хоть капля тепла, способная остановить смерть не по причине, а по желанию. Эмир не ответил. Ни словом, ни взглядом. Он не был готов объяснять или оправдываться. Ни одна черта на его лице не дрогнула, ни одна эмоция не прорвалась наружу. Ни уговоры, ни мольбы, ни даже боль перед ним не имели веса. Он просто смотрел. Молчал. Ждал. Сквозь плотный воздух комнаты медленно пополз его взгляд, красный, насыщенный кровью. Он прошёлся по изломанному пространству вокруг, по сброшенному одеялу, по смятым простыням, впитавшим не тепло, а насилие, по несмытым следам чужой воли. Запах, еле уловимый, но пронзительно узнаваемый, цеплялся за обоняние так же, как крик за память. Вонь унижения была едва уловима, но для него ярче, чем запах крови. Всё вокруг кричало об одном. О том, что случилось здесь, пока он отсутствовал. Тот заметил, как дрогнули плечи рыжеволосой, как шевельнулся хвост в порыве тревоги, как напряглись пальцы, сжавшиеся в кулаки, когда она вновь подняла глаза на него. Но не сделал ни шага в её сторону. Не потянулся, не утешил. Не его это было дело — затыкать раны словами. Не тогда, когда они кровоточили вглубь, разъедая не тело, а душу. — Ты говоришь, что не хочешь... — начал он, тихо, но этот голос заставил её замереть, молча стоять и вслушиваться в каждое его слово. — Но я вижу. Я слышу это в твоём дыхании. В каждом твоём взгляде. В том, как ты стараешься не смотреть на постель, но всё равно каждый раз возвращаешь глаза туда. Потому что ты не можешь забыть. И вдруг шаг в её сторону, который был почти неслышным, но поломал тишину. Он не приближался быстро. Он двигался с той уверенностью, которая не требовала спешки. В каждом его движении чувствовалось что-то слишком сильное, чтобы быть просто человеком. Он был не защитником. И не палачом. Он был тем, кто стал последним решением, когда не осталось другого. Остановился. Совсем близко. Рядом с ней. Не касаясь, но будто накрывая собой. Рыжеволосая девочка молча застыла, подняв взгляд вверх, будто попала под чары. В её глазах плескалось странное оцепенение, как если бы само его присутствие парализовало её, заставив забыть, как дышать. — Внутри ты знаешь, — продолжал он, не меняя интонации. — Иначе ты бы не дрожала от их имён. Не отворачивалась от собственной памяти. Ты хочешь, чтобы они исчезли. Навсегда. Красноглазый внимательно наблюдал за ней, читал каждую реакцию, от дрожи в плечах до мелкой дрожи ресниц. Её зрачки то расширялись, то сужались, следуя за каждым его словом. А руки… жалкие, беспомощные, они прижимались к собственной груди, пытались защитить сердце от чего-то, что было уже внутри. Он чуть наклонил голову, голос стал ниже, глуже, как будто речь шла не о людях, а о добыче. – Скажи только слово, — тот не приблизился к ней вплотную, но его присутствие уже давило, хотя и одновременно боронило от окружающего мира. — И я начну с него. С того, кто касался тебя. Он не приказывал. Не просил. Он предлагал. Без эмоций, без уговоров. Просто возможность. Просто кровь за кровь. — Скажи, кого первым. И даже если она не скажет, он уже знал, что мог бы сделать это. Без сожаления. Без раздумий. Ради неё. В этом не было мести. Только холодная, неумолимая справедливость. Голубые глаза дрогнули, потеряли фокус, и всё внутри неё замерло от осознания. Страх, вползший под кожу, начал виться по венам, замораживая каждую мысль. — Эмир... — шёпот сорвался с её губ, вырвался из самого нутра. Он звучал неуверенно, надломленно, с той болью, что с усилием прорывается сквозь оцепенение. Она попыталась отступить, сделала крошечный шаг назад, и её тело задрожало — от усталости, от тревоги, от неизбежности. Ушки на макушке опустились, выражая безграничную покорность. Она не смотрела ему в глаза, не могла. Красное пламя в его взгляде жгло, даже не касаясь. — Пожалуйста... — проскулила она еле слышно. — Нет… Я против… Слова прозвучали, но не отразились на нём. Он не пошевелился. Казалось, что их разговор — это не обмен эмоциями, а её исповедь перед камнем, в котором давно уже нет места жалости. Он стоял, как у черты, за которой уже не было возврата. Его лицо гладкое, мраморное, запечатлевшее только суть того, кем он стал: тем, кто судит. Тем, кто решает. Ни один жест не выдал ни капли сомнения. В нём не было злости. Только спокойная решимость того, кто знает: справедливость часто требует крови. Рядом с ним всё казалось ниже, слабее, хрупким. И сама она — маленькая, загнанная в угол, ощущала, как её страх прорастает в груди, растекается ядом по венам, становится частью дыхания. Этот страх был не только перед ним… а перед собой. Перед тем, что, возможно, часть её хотела, чтобы он сделал это. Хотела возмездия. Хотела, чтобы кто-то другой запачкал руки вместо неё. Рэмми всё ещё не могла прийти в себя от того, что только что услышала. Её губы слегка подрагивали, а взгляд был полон ужаса от столь жестокой реальности, что её окружала. Недоверие застывало на её лице, как немой вопрос, который не находил ответа. Силуэт стоял напротив неё, его взгляд неотрывно прикован к её лицу, а его алые глаза пылали, как две угольные искры. Он казался совершенно спокойным, но внутри было что-то не так, это ощущалась всем его существом. И выдавало лишь то, как с каждым вдохом из его тела вырывался новый шлейф фиолетового дыма. Мгновения тянулись болезненно долго, пока страх, сомнение и боль сцепились в клубок внутри рыжеволосой девушки. Он не отводил взгляда. Красные глаза прожигали её изнутри, выжигая остатки наивной веры в милосердие. Его спокойствие было пугающе бесчеловечным, даже оскорбительным на фоне того хаоса, что раздирал её изнутри. Но за этим холодом чувствовалось что-то другое, скрытое за гранитной маской — ярость. Не вспышкой, а тихим, глубоким штормом, который затаился, ждал, но был готов обрушиться по одному слову. «Мне убить их?..» Фраза звенела в её голове, повторялась снова и снова, отбрасывая отголоски боли в каждый угол её сознания. И лисичка не знала, как отвечать. Он смотрел не просто на испуг, но и видел, что она колеблется. Что её страх не был направлен на него. Не на свою жизнь. Нет, она боялась за других. За них. За тех, кто не заслужил ни капли сострадания. Почему? Она и сама не могла бы объяснить. Возможно, потому, что сердце её всё ещё помнило, как бьётся в такт другому. Может быть, потому, что в мире, где ей причиняли боль, она не хотела стать причиной боли других. Даже Мэрлин… даже тот, чьи прикосновения были насилием. Девушка держала в себе любовь её волка. И если тот любил — она не могла ненавидеть. Её глаза затопила влага, но она не позволила слезам упасть. Слишком хрупкий, но отчаянный взгляд встретился с его. Там была мольба. Не вслух. Без слов. Но вопиющая. Спасти их… не для них. Ради неё. Эмир нахмурился. Лоб прочертил небольшой излом, а в красных глазах впервые промелькнула тень того, чего она прежде в нём не видела — сомнение. Холодная уверенность, с которой он только что готов был вершить судьбы, вдруг дала трещину. Он почувствовал, как её взгляд, полный боли и мольбы, бьёт куда сильнее любых слов. Всё ли он делает правильно? Нет. Но правильность его не волновала. Его заботил лишь результат. Её мольбы тронули бы слабого, но он же был тем, кто решал, а не поддавался жалости. Несколько секунд молчания. Тяжёлого, почти физическое. Даже дым, всегда послушный, замер вместе со своим обладателем. Его тело оставалось неподвижным, но что-то внутри менялось. Он отвернулся, будто бы обдумывая что-то, но на деле всё уже давно было решено. План был ясен и прост: сделать то, что необходимо. Пальцы, до того сжаты в кулаки, слегка разжались. И, спустя несколько долгих, почти мучительных секунд, он заговорил. — Я готов отвести тебя к нему. Слова были ровными, но не такими холодными, как прежде. Рэмми вздрогнула. Её взгляд поднялся вверх, полный растерянности и удивления, будто она не поняла, что услышала. — Ч…что? — робко переспросила она, чтобы убедиться, что правильно расслышала. Он встретил её взгляд, но в этом взгляде не было обещания спасения. Лишь безразличная пустота. И ощущение, будто тот снова возводил стены между ними. — К Сикариусу. Лисичка не шелохнулась. В её глазах застыло недоверие, страх, что это ловушка, злой розыгрыш, новый виток боли. Она не верила. Не могла поверить. Всё это было слишком просто... слишком неправдоподобно. — Ты… не шутишь? — в её голосе дрожали обрывки надежды, боязнь дотянуться до них и снова обжечься. Но его лицо оставалось безэмоциональным. Он не шутил. Просто не считал нужным предупреждать, к чему всё это приведёт. Рыжеволосая продолжала на него смотреть, чувствуя, как подрагивают собственные ушки. Что-то нутром подсказывало ей: он играет. Он не просто предлагает — он ведёт её туда, где всё уже решено за неё. Ловушка. Лисье чутьё кричало об этом, но сердце, трепещущее от боли и тоски, всё равно вытягивало её вперёд. Тело отказывалось повиноваться. Густой хвост тоже подрагивал, выдавая волнение, которое она тщетно пыталась скрыть. Но маска спокойствия оставалась на её лице, хоть и слабая, трещащая по швам, но всё ещё держалась. Дампир стоял молча, высокий и неумолимый. Только багровые глаза горели тревожным холодом. Он не был равнодушен. Нет. Он просто знал. Чувствовал её подозрения, её страх. И именно это подпитывало его уверенность. — Я не шучу, — его голос прозвучал чуть громче, придавая уверенность. — Мы идём. Девушка резко напряглась от такой смены его решения и взглядов на эту ситуацию. Что это? Проверка? Действительно игра? Она не хотела идти. Нужно сказать «нет». — А если я откажусь? — неуверенный вопрос, который чувствуется как слабый вызов. Существо перед ней наклонило голову вбок. Тёмные пряди скользнули по лицу, почти закрывая взгляд, но алые глаза вспыхнули. Ответ был молниеносным. — Ты не откажешься. Голос звучал как факт, которому не суждено быть изменённым. Так, будто он уже видел её шаг, и знал, чем всё закончится. Её разум кричал, требуя остановиться, сбежать, закричать. Но ноги сделали шаг. Один. Потом второй. — Хорошо… — выдохнула она, признавая поражение. И тень сомнений скользнула следом за ней, как вторая кожа. Дампир шагнул к ней навстречу. Вокруг него поднялся лёгкий дым, пронизанный зловещей силой, который растворялся в воздухе, исчезая из этого мира и, может быть, проникая в другой. Одно мгновение, и его силуэт пропал, оставив за собой ощущение прохладного воздуха. А в следующее, он уже стоял за её спиной. Рэмми вздрогнула, её плечи дрогнули от испуга. Она ещё не привыкла к его способности. Его движения были нереальными, словно он и правда существовал на грани двух миров. Его рука поднялась, медленно. Пальцы дрогнули и застыли. Эмир смотрел на её тонкое запястье — уязвимое, живое. И сам казался себе чем-то противоположным. Его пальцы были бледны, как кость, ледяные на ощупь, и дрожали от внутреннего сопротивления. Он не любил касаться других. Каждый контакт был для него насилием над собой, напоминанием о том, что он всё ещё связан с телом, всё ещё является частью того, что вызывает в нём отвращение. И всё же… он протянул руку. Нехотя. Медленно. Словно каждый сантиметр преодолевал сквозь невидимые иглы, сквозь отвращение, сквозь себя самого. Он не хотел касаться. Ни её, ни кого-либо. Но сейчас... ему придётся. Лишь мгновение, и окружение вокруг тоже застыло, предвкушая неизбежный момент соприкосновения. Лёгкий, невесомый контакт. Когда его пальцы коснулись её кожи, он едва не отдёрнул руку. Её тепло было чужим, настоящим. Она была живой. И он чувствовал это с пугающей ясностью. Но заставил себя сжать её запястье. Жёстко. Без лишней нежности. Лисичка снова вздрогнула, испуг сдавил грудь. Она повернула голову, глаза распахнуты. — Подожди… ты же не… Но не успела закончить. Холод прошёл по её руке, и мир потускнел. Дым накрыл её с головой. Он заворачивался спиралями, сдавливая воздух, проникая под кожу, лишая чувства тяжести, тела, дыхания. Всё вокруг исчезло — свет, цвет, звук. Только чёрный мрак, густой, как зола. Только её сердце, бьющееся в пустоте. А потом резкий удар. Воздух взорвался вокруг. Тяжесть вернулась, мир вырвался из небытия, и тело резко повалилось вперёд. Рэмми зашаталась, её ноги не удержали веса, и она почти рухнула. Но чья-то рука, та самая, ледяная, мёртвая крепко держала её за запястье. Эмир не смотрел на неё. Он стоял рядом, молча, всё ещё удерживая её с каким-то странным усилием. Не из заботы. Из необходимости. Как будто, если он сейчас отпустит — всё сорвётся. Они стояли на границе мира, между жизнью и тем, что казалось ей кошмаром. Окраина города, затянутая хмурым небом, была словно вырванной из чужого сна: недвижимая, влажная, глухая. Тучи висели так низко, что ещё немного, и можно было бы дотронуться до них рукой. И всё пронизывал тот самый дым — густой, фиолетовый, вытекающий из трещин между мирами. Девушка вжалась в плечи. Что-то в этом месте тревожило её до костей. Воздух дрожал, заранее предчувствуя развязку. Сердце забилось чаще, сбивчиво. Она знала, где-то здесь он. Сикариус. Её разум взывал к этому, а тело… отказывалось верить. А вдруг это только иллюзия, очередной фокус Эмира? Но она не знала, что к этому месту уже приближался другой. Мэрлин. Он мчался к Сикариусу, ведомый собственными страхами и надеждами, ещё не зная, кого встретит первым. Гром глухо пробурчал вдалеке, вспышка молнии выхватила из тьмы силуэты деревьев, искорёженные временем. Запах дождя, сырой, металлический, вбивался в лёгкие. Пелена дыма колыхалась, обвивая её, как шёлковая удавка. Слишком много всего — запахов, звуков, напряжения. И рядом он. Чёрный силуэт дампира, стоящий слишком близко. Его ладонь всё ещё охватывала её запястье — крепко, как стальной капкан. Её дыхание сбилось, и, собрав всю волю, она дёрнулась, резко, порывисто, словно пыталась вырваться из собственного страха. — Отпусти, — её голос задрожал. Ей хотелось, чтобы это прозвучало твёрдо, решительно, но вышло иначе, как жалкий шёпот ребёнка, потерявшегося в лесу. Тот посмотрел на неё. Его взгляд вспыхнул алым. Он чуть склонил голову, вслушивался. — Ты действительно думаешь, что я тебя держу? — он разжал пальцы, давая ей свободу. И ушастая не двинулась. Хотя могла. Хотя ничего уже не держало её. Но страх сковал ноги. Не потому, что он мешал. Потому что его присутствие всё ещё давило на неё. Она чувствовала себя мышью. Маленькой, жалкой мышью, окружённой хищниками. С каждой секундой дым сгущался, клубясь у ног, словно пытался затянуть их в собственные недра, утащить обратно, в пустоту, из которой они только что вырвались. Звуки, даже самые незначительные, раздавались гулко и неестественно громко: капли дождя, шелест мокрых листьев, ветер, скользящий в округе по заброшенным зданиям. Девушка пыталась сохранить самообладание, но страх полз вверх по горлу, оставляя внутри лишь холод и внутренний крик. Вдалеке, на границе обзора, сквозь пелену серого мрака, появилась фигура. Высокая, знакомая до боли. Сикариус шёл медленно, буквально плыл сквозь вязкое сновидение. Белые пряди падали на его лицо, уши двигались в ритме шагов, а длинная тень от его тела расползалась по мокрому асфальту. Лицо, отточенное холодом, было спокойно. Он не смотрел по сторонам, не замечал ничего, лишь был погружён в собственные мысли, шаг за шагом приближаясь к точке невозврата. Рыжая заметила его первой. Мышцы дрогнули, дыхание сбилось. Её губы сами разомкнулись, не спрашивая позволения у разума. — Ки..! — сорвалось с её уст, как вспышка. Голос был острым, в нём смешались надежда и ужас. Мгновение, и снова резкая хватка на её запястье прервала эту отчаянную попытку. Пальцы, будто стальные оковы, сомкнулись вокруг её руки. Дампир знал, что она попытается двинуться. Предугадал. И не дал ей ни малейшего шанса. — Молчать, — выдохнул он, сдерживая недовольство. Голос был ровным, но под ним скрывался глухой гул — как грозовое небо перед разрядом молнии. Он сжал её руку сильнее, не глядя, лишь угол его челюсти напрягся, выдавая сдержанное раздражение. Прикосновение стоило ему больше, чем он хотел бы признать. Холод его ладони был не от природы, от внутреннего сопротивления. Отвращение к чужому теплу, к живому контакту, к близости, которой он избегал всё своё существование. Но выбора не было. Он не мог позволить ей бежать к нему. Не сейчас. Не так. Рыжеволосая подняла взгляд, полный ужаса и непонимания. Её глаза метались между приближающимся силуэтом с белыми ушами и тем, кто держал её сейчас, словно между двух берегов, размытых бурным течением. Каждый звал по-своему. Каждый был связан с болью. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Но тело не слушалось, будто само решение уже было сделано за неё. Она стояла, прикованная к месту, с каждой секундой теряя ощущение собственной воли. Цепи, которых не было видно, становились реальнее всего, что её окружало. — Пожалуйста, — сорвалось с губ, дрожащим, почти сулящим голосом, — отпусти. Мне нужно к нему… я… Ещё одна попытка вырваться оказалась тщетной. Его рука всё ещё удерживала стальной хваткой. И он сам — холодный, неподвижный, смотрел на неё, точно читая её насквозь. Эмир склонился ближе, его голос прошелестел над самым ухом, не громче шёпота, но его можно было почувствовать кожей. — Я знаю, — произнёс он медленно. — Но сейчас ты должна ждать. Больше ничего. Ни объяснений. Ни сочувствия. Девушка вскинула голубые глаза на него, сдавленно сглотнув. Ком в горле стал невыносимо плотным. Слёзы подступали, но она не позволила им сорваться, не перед ним. Мир вокруг потускнел. Только фигура, идущая навстречу уже ближе, чем казалось секунду назад, притягивала её взгляд, в то время как дампир продолжал удерживать её в своей орбите, как пленённую звезду. Он ничего не делал, но и не позволял сделать что-то без его ведома. Его молчание было крепче кандалов. Её губы дрогнули, будто девушка хотела сказать ещё что-то, закричать, умолять, но натолкнулась на ту же стену. Он просто смотрел, уже вперёд, спокойно, сосредоточенно, словно именно он должен был решить, позволить ли этой встрече случиться. Или нет. Оборотень всё приближался, не подозревая, что каждый его шаг разрывает чьё-то сердце на части. Его силуэт чётко вырисовывался в танце тумана, будто сама природа расступалась перед ним, пропуская к центру событий, о которых он ещё не знал. Всё вокруг замирало в ожидании встречи, но только не она. Лиса не могла больше ждать. — Ки-рааа! — сорвалось с её губ, как крик души, хриплый, пронзительный, полный той боли, что накапливалась слишком долго. Это не было простым зовом, скорее последний шанс быть услышанной. Она рванулась вперёд, инстинктивно, всем телом, будто её звала сама кровь. Но сильная рука дампира снова отдёрнула её назад, и на этот раз он сделал это резко, без изящества, в порыве, который сам не успел контролировать. Её тело врезалось в его грудь, почти повисло на его руке. Слишком близко. Слишком не по его правилам. Красные глаза вспыхнули новой волной недовольства, но голос остался таким же спокойным, как и прежде. — Не двигайся. — его тон пытался сохранять спокойствие, но в нём прорывалось какое-то злобное шипение, — Ты не имеешь права подойти. Пока нет. Он держал её с такой уверенностью, которая убивает надежду. Рэмми едва дышала. Её грудь сотрясалась от напряжения, пальцы вцепились в рукав его куртки, как в единственную точку опоры. Точно лисёнок, стремящийся к свету, но запертый в клетке, выстроенной из чужих решений. Она не знала, что ближе — спасение или новая ловушка.