Глава 29.

Рёв двигателя ворвался в пространство, в котором до этого господствовали лишь звериные рычания, сдавленные стоны и треск сталкивающихся тел. Грохот был неожиданным, но не спасительным. Он не принес с собой надежды, лишь ещё одну переменную в и без того обречённой картине. Фары срезали тьму, прямым, хищным светом выхватили из мрака поле битвы. Чужая рука вмешалась в танец хаоса, осветив сцепившихся чудовищ и девочку, стоявшую на грани обморока. Она не шевелилась. Только плечи её сотрясались в беззвучных вдохах. Ветер трепал волосы, а одежда прилипла к телу, от дождя, от страха. Всё слилось в одно. Автомобиль резко остановился. Влажный асфальт отозвался визгом, будто сам пытался оттолкнуть железное тело, не желая принимать больше участников этой трагедии. Стук открывшейся двери стал неинтересен другим, всё внимание было приковано к полю между фарами. Он вышел не сразу. Задержался на секунду, колебался. Или надеялся, что ошибся. Что всё ещё можно повернуть вспять. Но нет. Нога ступила на мокрую землю. Тело выпрямилось. Мэрлин появился в круге света — сдержанный, напряжённый, но не способный скрыть отчаяния. Он прикрыл глаза ладонью, с трудом различая происходящее, глаза не хотели принимать то, что видел разум. Знакомые силуэты. Искажённые, вымазанные в крови, неузнаваемые. Между ними — та, ради кого он старался, боролся, рисковал. Зачем? Что он думал? Что сумеет увезти её от этого? Что успеет раньше, чем всё рухнет? Вампир и оборотень… их не остановить. Пока хотя бы один дышит — бой будет продолжаться. Они не отдадут её. И уж точно не уступят друг другу. А он? Он даже не знал, как подойти. Как вмешаться. Разбившееся внутри чувство долга, стыда и бессилия жгло хуже всего. Он знал, что не справится. И всё равно приехал. — Ну и дерьмо, — выдохнул он. Тихо, беззвучно, как если бы сам стыдился произносить это в голос. Потому что это не было новостью. Всё было предсказуемо. Он просто не хотел в это верить. В тот же миг белоснежный зверь резко навострил уши. Его пасть исказил хриплый рык. Он почувствовал приближение. Запах, знакомый до отвращения, вонзился в сознание. Тот самый. Он прибыл. И сердце оборотня вспыхнуло диким огнём. Без лишней паузы он сорвался с места, ярость сама привела его в движение. Шерсть вздыбилась, когти вырывали из-под лап влажную землю, пока он стремительно нёсся вперёд, превращаясь в белую вспышку, разрезающую мрак. Не требовалось слов, не нужно было мыслей, только жажда разорвать. Он знал, кого звал. Только ради одного — чтобы уничтожить. Он был готов к этому. Мысль о том, что это ничтожество может ещё раз приблизиться к Рэмми, заставляла живот сжиматься. Это вызывало жгучую тошноту, бешенство, почти физическую боль. Никаких компромиссов. Он не допустит. Никогда. Он мчался, целенаправленно, неудержимо, сжав всё нутро в один острый порыв. И уже видел, как вонзится в плоть врага, как кровь брызнет из-под его клыков. Одна секунда, одно движение, и всё закончится. Но не успел. Из мрака вырвался другой зверь — чёрный, как сама ночь, незаметный до последнего мига. Его тело было стремительным, как тень, а сила удара неоспоримой. Белый волк, не успев даже изменить траекторию, отлетел в сторону, с глухим ударом прокатившись по сырой земле. Лапы вырывали грязь, дыхание сбилось, ориентация смазалась. Он не успел подняться. Боль вспыхнула в загривке. Клыки сомкнулись намертво, не убивая, а удерживая. Проникая сквозь мех, вгрызаясь в плоть, сдерживая, сковывая. Не позволяя даже повернуть голову. Его прижали к земле не просто телом, а волей. Холодной, стальной, непреклонной. Чёрный зверь не издавал лишних звуков. Только глухое рычание, идущее из глубины груди. Не торопясь. Не теряя контроля. Он не пытался добить, он ставил границы. «Сначала ты разберёшься со мной», — говорило это рычание. Сикариус в ответ дёрнулся, издав глухой, задушенный рык. Его мышцы напряглись, лапы вонзились в землю, словно стремясь оттолкнуться от самой реальности. Но клыки, впившиеся в его загривок, только сильнее прорезали плоть, удерживая в железной хватке. Ни шагу дальше. Ни свободы. Только чужая сила, нависшая над ним. А в стороне, под остывающим светом фар, Мэрлин наблюдал за этой картиной с видом, в котором сквозили усталость, равнодушие и какая-то странная обречённость. Он откинул прядь волос, небрежно поправляя ворот куртки, будто весь этот кровавый хаос не более чем досадное недоразумение. — Не люблю семейные разборки, — тихо прокомментировал он, и в голосе прозвучала насмешка. Но только на поверхности. И всё же стоило ему перевести взгляд — она словно приковала его к себе. Девочка стояла, робко держась на ногах. Руки опущены, плечи дрожат, губы приоткрыты, будто пыталась что-то сказать, но не могла. Её взгляд встретился с его, и Мэрлин на секунду застыл. В её глазах ледяной страх. Паника, переходящая в оцепенение. Отчаяние, в котором уже не осталось места даже для крика. Она смотрела так, будто он — самое страшное из всего, что сейчас окружало её. Не звери, рвущие друг друга на части, не кровь, не рёв… А он. Он знал этот взгляд. Слишком хорошо знал. В нём читалось: а вдруг он снова это сделает? Сорвётся. Схватит. Потянет на себя, зажмёт, не выпустит, уведёт, пока всё внимание приковано к битве. Улыбка скользнула по его губам, но не задержалась. — Что, испугалась? — спросил он, шагнув ближе. Тон был легким, немного шутливым. Рэмми не ответила. Только сильнее сжалась, словно от одного его движения весь воздух вокруг стал холоднее. Парень вздохнул. Глубоко, медленно. Этот вечер уже зашёл слишком далеко. — Я ожидал увидеть тебя здесь, — сказал он, глядя прямо в её глаза. И сделал шаг. Не быстрый. Не угрожающий. Но каждый сантиметр давался с трудом, не ногам, а сердцу. Ему казалось, будто он идёт по минному полю. Малейшее движение, и она сорвётся прочь. Или он. Рыжеволосая вынырнула из туманного кошмара в суровую реальность, и в тот же миг тревога вспыхнула в её взгляде ещё больше. Она дёрнулась прочь, подчиняясь первому инстинкту — уйти, спрятаться, вырваться. Но его рука опередила. Холодная хватка сомкнулась на её запястье, крепко, уверенно, без шанса на сопротивление. Темноволосый резко потянул её к себе, разрывая расстояние, стирая границу между страхом и телом. Она ощутила его тепло, его силу, давление, от которого стало трудно дышать. — Стой спокойно, — прозвучало почти шёпотом, но в этом голосе не было ни просьбы, ни угрозы, только неумолимая твёрдость. Девушка замерла, хотя внутри всё кричало. Мышцы напряглись до боли, дыхание стало тяжёлым. В груди билось что-то рваное, дикое, неуправляемое. Глаза бегали, взгляд то и дело выхватывал из мрака расплывчатые образы — чёрный силуэт, вонзившийся в белоснежного, рёв, вспышки клыков, тени, мелькающие между деревьями… Но хуже всего было не это. Хуже — его прикосновение. Его близость. Это не было похоже на прошлый раз. Она понимала это. Он не запирал её, не затащил силой в машину, не давил своим телом, не отнимал воздух. И всё же… тело помнило. Сердце не верило. Она ощущала, как подступает тошнота от страха, как всё внутри сжимается до боли. Как будто сейчас всё повторится. Мэрлин взглянул в сторону, на клубок ярости и шерсти, стиснув челюсть. Его нервы тоже были на пределе. Он чувствовал, как бешено колотится пульс девочки под пальцами, и всё же не отпускал, будто понимал: если даст ей уйти — всё пойдёт наперекосяк. — Чёрт, как я вообще в это вляпался? — недовольно проворчал, и губы скривились в раздражённой гримасе. Он медленно обвёл её руками, прижимая ближе. Не с силой, а с намерением, создавая преграду между ней и происходящим. Может, это был инстинкт. А может что-то большее. Схватка не утихала. Чёрная тень вжимала белоснежного в землю, рычание эхом отдавалось в ночи. Никто из них пока не смотрел в их сторону. Но Мэрлин знал, что это ненадолго. Он склонился ближе, его губы почти касались её уха. — Я не трону тебя… если ты не заставишь, — прошептал он, слишком тихо, чтобы кто-то кроме неё мог услышать. — Просто не двигайся. Рэмми дрожала. Не от холода. От усталости, от переизбытка ощущений, от потери контроля. Её сердце колотилось с силой. Руки подрагивали, хвост поджал себя к телу, уши прижались, выдавая каждый оттенок страха. Но она не закричала. Не заплакала. Только смотрела. На него. На них. На ночь, которая вдруг стала страшнее любого кошмара. Два чудовища, две стихийные силы, слепо ведомые яростью, сталкивались вновь и вновь. Хруст ломаемых костей, рваное дыхание, глухие удары тел, визг когтей по земле — всё слилось в дикое, животное безумие. Каждый их выпад был пронизан безжалостной злобой, каждый рывок криком боли, который не звучал вслух, но чувствовался кожей. Это был не просто бой — это было столкновение боли, прошлого, отчаяния и гнева, копившихся годами. Сикариус, белый как снег, с кровавыми пятнами на боку, вырывался с яростью, рывками, зарываясь лапами в землю, но снова и снова натыкался на клыки, на неотвратимую тьму, вцепившуюся в него. Мэрлин молчал. Он не вмешивался. Только держал её крепко, надёжно, не позволяя сорваться с места. Его руки стали удерживающими её в настоящем. — Не вздумай, — негромко выдохнул он, не отрывая взгляда от схватки. Голос хриплый, с нажимом, но без угрозы. — Влезешь — сожрут. И он, и тот. Он чувствовал, как она дрожит. Как каждая мышца у неё натянулась, а пальцы впивались в его куртку, взгляд метался. И в какой-то миг что-то оборвалось, девушка не выдержала. — Стойте! — голос взлетел, почти крик, пронзительный, на грани срыва. — Пожалуйста, хватит! Кира! Эмир! Перестаньте! Слова повисли в воздухе, слабым эхом отразившись от деревьев. Но их никто не услышал. Или не захотел услышать. В этом бою не было места голосу девочки, не было места мольбам. Здесь говорили только клыки, ярость и старые раны. Она всхлипнула, слёзы подступили к глазам. Вцепилась в Мэрлина, будто он единственное, что ещё связывает её с реальностью. Она не хотела выбирать между ними. Не хотела смотреть, как один из них умирает. Но бой продолжался, и с каждой секундой казалось, что до конца осталось совсем немного. Бой становился всё безумнее. Воздух пропитался железом крови и гневом. Белый зверь продолжал сражаться, даже когда тело уже не слушалось. Он срывался с места, пытался нанести ответный удар, но каждый рывок оканчивался провалом. Мускулы ныли, лапы подкашивались, а зрение расплывалось в пелене боли и усталости. Он не чувствовал, где кончается волк и начинается человек. Внутри всё дрожало от ярости и обиды, но с каждой секундой пламя угасало. Он терялся. Не в битве, нет — в себе. То, что раньше давало силу, теперь обнажало слабость, вытаскивая наружу то, что он десятилетиями прятал под маской грубости и силы. Он не был готов принять это. Не мог. Чёрный волк не давал пощады. Его движения были точными, будто он знал каждый шаг брата ещё до того, как тот его сделал. Он не издавал ни звука, только тяжёлое дыхание и удары. Уверенность в действиях была пугающей. Он не злился, не торопился. Просто гасил ярость, подавлял, ломал, шаг за шагом загоняя противника в угол. Его взгляд был холодным, спокойным, но в нём читалась внутренняя борьба. Он не получал удовольствия. Он делал то, что считал нужным. Когда Сикариус в очередной раз попытался вывернуться, ему удалось лишь на миг ослабить хватку. Но этого было недостаточно. Чёрная тень тут же навалилась сверху, пригвоздив его к земле. Сил больше не было. Ни в теле, ни в духе. Лишь злость, смешанная с отчаянием, наполняла сердце. Он рывком попытался подняться, но морда снова была вжата в грязную землю. Красные глаза встретились с гетерохромными. На короткий миг время замерло. Ни один из них не произнёс ни слова, но между ними промелькнуло нечто большее. Боль. Страх. Понимание. Всё, что они так долго скрывали, разом прорвалось наружу. Сикариус тяжело задышал, дрожащий от изнеможения. Его тело было покрыто кровью, но больше всего болело внутри. Он не мог больше бороться. И впервые за долгое время это его пугало. Эмир не двигался. Он просто смотрел. Словно ждал, что тот скажет или сделает. Что признает поражение или попросит пощады. Но слова так и не прозвучали. Молчание тянулось, и рвало их обоих на части. Где-то позади доносился сдавленный голос Рэмми, но он звучал так далеко, будто принадлежал другому миру. Миру, в котором они давно не существовали. И тут клыки Эмира глубоко вонзились в горло белому волку, кровь хлынула, как река, окрашивая землю вокруг. С каждым рывком, с каждым новым разорванным мускулом младший терял силы. Его тело, которое когда-то было быстрым и смертоносным, теперь стало медленным и тяжёлым. Инстинкты, на которые он всегда полагался, уже не могли помочь. Его сознание мутилось, но он всё ещё цеплялся за свою ярость, за тот последний шанс на победу, который таял с каждым мгновением. В его глазах продолжала гореть последняя искра гнева, как слабое пламя, которое вот-вот погаснет под тяжестью воды. Он сжался, пытаясь вырваться, но уже не мог. Всё, что оставалось — это бессильная борьба, умирающий протест против неминуемого поражения. Он понимал, что не может победить, но не хотел сдаваться. Его глаза мутнели, теряя яркость. Он не видел ничего, кроме красной завесы, заполнявшей его зрение. Тьма окутывала поляну, сгущаясь вместе с запахом крови, грязи и ярости. Хищные силуэты сливались в одно расплывчатое пятно боли и разрушения, но среди этого хаоса был лишь один, кто действовал с холодной решимостью. Он не знал жалости. Его удары были точны, безошибочны, каждый — с намерением сломать, уничтожить, стереть брата с лица земли. У него не осталось ни капли сомнения. Ни желания остановиться. С каждым новым выпадом глухой грохот сотрясал воздух, будто сама земля страдала от их ярости. В этот момент не существовало семьи, не было прошлого — лишь цель. Он должен лишить жизни. Рыжеволосая девочка застыла. Ужас исказил её черты, в глазах была бездна паники и боли. Она кричала, голос срывался в хрип, но его тут же поглощал гул сражения. — Хватит! — снова сорвалось с её губ, но в ответ только рев и новый всплеск жестокости. Она видела, как за несколько шагов от неё гаснет тот, кто всегда казался несокрушимым. А второй всё глубже тонет в собственной ненависти. Её руки дрожали, колени подгибались. Рыжые волосы закрывали лицо, но она снова метнулась вперёд, хотя бы на шаг. Ещё секунда, и она бы кинулась в эту мясорубку, если бы не чужая хватка. Сильные руки ещё крепче сомкнулись на её плечах, прижали к себе, удержали, не давая сорваться. — Не лезь, — глухо проронил парень, что стоял за спиной. Тёплое дыхание коснулось её уха. — Они тебя даже не заметят. Просто порвут. Как часть этой бойни. Он держал крепко, не причиняя боли, но решительно. Мгновение, и пальцы скользнули к карману. Металлический щелчок нарушил мгновенную тишину между взрывами ярости. В его ладони оказался пистолет. Тот самый, что он носил всегда, но редко показывал. Оружие было не для белого волка. Оно против того, кто стал чудовищем. Против дампира. Он не верил, что сможет выстрелить. Но обязан был быть готовым. Тело лисички сотрясалось от беззвучных рыданий. Она зажмурилась, изо всех сил стараясь отгородиться от происходящего, как будто тьма под веками могла заглушить реальность. Но образы не исчезали, они выжигались в сознании, как отпечатки боли на сердце. В этот момент брюнет мягко, но настойчиво развернул её к себе. Его руки были тёплыми, решительными. Он прижал её к себе, крепко, почти отчаянно, укрывая лицо девочки от жуткой картины. Сердцебиение в его груди глухо стучало рядом с её щекой, не давая утонуть в безумии, не давая сломаться. Она стояла как разбитая кукла, кулачки дрожали у его груди, плечи то и дело вздрагивали в попытках отдышаться. Слёзы лились безостановочно, превращая её лицо в мокрую маску страдания. Каждый новый всхлип вырывался из самого нутра, горький, болезненный, безутешный. В глазах больше не было ни света, ни веры. Только пустота и агония. Перед внутренним взором вновь и вновь вспыхивал один и тот же образ — белый волк, с трудом стоящий на лапах, глаза, полные ужаса, невыносимой боли и предсмертного отчаяния. Весь он — израненный, измученный, изломанный. И она — ничем не могла ему помочь. Снова. Снова была бессильна. — Кира... — её шёпот, затерянный в грохоте схватки. Но в этом звуке вся суть. Вся суть её любви. Всего, что связывало их. Всего, что она не успела сказать, не успела спасти, не смогла уберечь. Она дрожала всем телом, забившись в руки того, кто не давал ей рухнуть. Всё внутри неё кричало, рвалось наружу, желая остановить этот ад, но всё, что она могла — это рыдать. Её слова были бессильны, её слёзы никому не нужны. Она винила себя. За то, что поверила. За то, что подпустила к себе чудовище в человеческой оболочке. За то, что дала Эмиру доступ к её жизни, к их жизням. Если бы она не позволила ему войти в их мир, быть может, всё сложилось бы иначе. Быть может, не было бы этой бойни, не было бы разорванной плоти, хлещущей крови и ярости, что затмила разум. Но сейчас уже поздно. Он не замечал её. Ни её рыданий, ни мольбы, ни взгляда, полного отчаяния. Его действия были механичными. Каждое движение как удар по её сердцу. Безжалостный, целенаправленный, бесповоротно смертельный. Он не просто бил, а методично, с жуткой точностью уничтожал того, кто стоял на пути. Без сожалений. Без единого взгляда назад. И Рэмми уже не знала, кого из них она теряет — того, кого любила, или того, в ком однажды доверилась увидеть свет. Руки Мэрлина в тот момент стали для неё клеткой. Он прижимал её к себе так сильно, будто хотел вжать в грудь, растворить, не дать исчезнуть. Но в этой тиске не было утешения, только боль. Её грудная клетка судорожно поднималась в тщетной попытке найти воздух. Рыжая вдруг подняла голову. Что-то изменилось в его теле, в его напряжении. И тогда она увидела — его рука, чуть дрогнув, медленно поднималась, пальцы уверенно сжимали рукоять пистолета, дуло двигалось в сторону поляны. Он целился. Прямо в зверей. В одного из них… или в обоих. Она не знала. Её сердце застучало чаще, а разум захлестнула паника. Он действительно собирался выстрелить. Именно тогда в ней вспыхнула безумная, отчаянная мысль. Пистолет. Орудие, которое он держал. Оно казалось одновременно ужасным и… единственным спасением. Единственным способом быть услышанной. Заставить остановиться. Она не могла больше кричать, голос был сорван, душа изранена. Но выстрел… выстрел мог заглушить всё. И заставить их посмотреть. Увидеть её. Увидеть, как рушится она сама. Пальцы дрожали, но не медлили. Она резко метнулась, в одно мгновение вырвав оружие из его руки. Мэрлин остолбенел, глаза распахнулись в немом удивлении, а хватка ослабла ровно настолько, чтобы она смогла сделать шаг назад. Её движения были резкими, почти безумными, но в них ощущалась ясность, граничащая с отчаянием. — Хватит! — выдохнула она, сжав рукоять пистолета обеими руками. И в следующее мгновение прогремел выстрел вверх. Оглушающий, резкий, как удар молнии. Звук разлетелся по лесу, заглушив всё, даже вой и рычание. Пространство застыло. Сражающиеся тела замерли. Все взгляды обратились к ней. Тишина. Рэмми стояла одна посреди поляны, дрожа, с вытянутыми руками, сжимая оружие, ствол которого теперь был направлен… на неё саму. Свет луны играл на холодном металле, а её пальцы точно вросли в оружие. В глазах слёзы, в груди пустота. Это был её способ кричать. Её способ быть услышанной. Её тело содрогалось в мелкой, мучительной дрожи, от холода, от боли, от невыносимого страха. Но в самой глубине груди горел тлеющий, но яростный огонь. Он не угасал, несмотря на отчаяние, несмотря на ужас, который пронизывал каждую клеточку. В её взгляде больше не было растерянности. Только решимость. Только последний порыв, что держался на тонкой грани между надеждой и смертью. Рядом, чуть поодаль, белоснежный зверь лежал почти без движения. Его дыхание сбивалось, короткое, словно он задыхался. Мех был окровавлен, одна из лап вывернута неестественно, ухо порвано. Даже в облике зверя он оставался ей дорогим. Тем, ради кого она дышала. Ради кого была готова на всё. Но он исчезал. Ускользал у неё на глазах, и ничто не могло его спасти. Не сейчас. Не больше. — Я всегда любила тебя, Кира... — голос дрожал, надрывный, тихий, почти утонувший в звуках ночи. Но каждое слово словно крик. — Только тебя... Слова вырывались сквозь боль. Сквозь стянутую горлом агонию. Она не могла уйти, не произнеся этого. Не могла оставить всё без смысла, не напомнив тому, кто лежал перед ней, за что она держалась до последнего. Лисьи ушки прижались к голове, тело слегка качнулось, её начинало пошатывать, земля под ногами теряла опору. Сердце точно провалилось внутрь себя, обрушивая всё, что в ней оставалось живого. Смысл растворялся в воздухе, и в груди стремительно поселялась пустота. Рядом послышалось рычание. Мрачный силуэт с алыми глазами метнулся вперёд, прорезая воздух, но он был слишком далеко. Он почувствовал её состояние задолго до этого момента, прочувствовал вибрации отчаяния в каждой её мысли. Но даже он, умеющий предсказывать, знал, что не успеет. И что это не порыв, не каприз, не истерика. Это конец. Массивное чёрное тело скользило по земле, его красные глаза горели, когти вонзались в камни, но всё было напрасно, тот не мог использовать свою силу перемещения в этой форме. Мгновения тянулись, как вечность, но их оставалось ничтожно мало. Он знал это. Знал и всё равно мчался, сжимая каждый мускул, не позволяя себе ни тени сомнений. Чуть в стороне встрепенулся ещё один. Карий взгляд метнулся к ней, рука дёрнулась, пальцы нащупали оружие, но слишком поздно. Мэрлин видел всё, понимал, но был бессилен. Расстояние между ним и спасением сокращалось с мучительной медлительностью, словно сама судьба решила задержать его на один-единственный вдох. Тем временем она стояла, застывшая. Ни капли дрожи. Только едва заметное движение ресниц и взгляд, прикованный к белой шерсти, к израненному телу того, кого она любила. Внутри всё уже оборвалось. Осталась лишь пустота и последняя, непоколебимая мысль. Выстрел был не решением. Он был завершением. Когда чёрный хищник достиг её, всё было уже решено. Он не успел. Ни он, ни второй. Взрыв разорвал тишину, его громкий удар потряс воздух. Выстрел прозвучал резко, отрывисто, как треск рвущейся души. Пуля пронзила череп с тихим, сухим щелчком, дробя кости и проходя через мозг. Рыжие пряди качнулись, когда её тело пошатнулось и стало заваливаться назад. В воздухе на миг повисла тишина, прежде чем всё рухнуло. Она больше не смотрела, не слышала, не дышала. Только её взгляд, всё ещё обращённый к лежащему волку, говорил за неё. В нём больше не было боли. Лишь тёплое, горькое прощание. Её тело замертво рухнуло, лишённое жизни, словно марионетка, потерявшая свою нить. Тёмная, густая кровь растекалась по земле, заполняя пространство вокруг. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым, как если бы всё это было частью заранее предначертанного пути, а не трагической развязкой. Но это была смерть. Смерть, которая вырвала её из всего этого ада, из этой борьбы, которую она не могла выиграть. Холодный воздух вокруг них казался сжимающимся и время точно застыло. Эмир остановился и оставался стоять в нескольких шагах, его застывший взгляд — остриё боли и потери. Чёрная шерсть дрожала, как от ударной волны, но он не двигался. Даже дыхание застыло. Внутри всё оборвалось. Не было ни гнева, ни ярости, только пустота. Мэрлин стоял неподвижно, его взгляд тоже был ошеломлён, не в силах осознать случившееся. Карие глаза впервые не блестели ехидством или упрёком. Только потерянность. Только осознание, что их проигрыш стал окончательным. Она ушла. И уже ничто не могло вернуть её назад. Белоснежный волк недвижно лежал среди смятых трав. Его дыхание было очень слабым, сама жизнь в нём угасала вместе с тишиной, наступившей после выстрела. Сил не осталось вовсе, не физически, не душевно. Он не сражался больше. Всё, за что он боролся, исчезло в одно короткое мгновение. Глаза, когда-то пылавшие яростью, теперь были потухшими. Ни следа звериного гнева, ни проблеска прежнего огня. Лишь пустота, вгрызающаяся в нутро и заполняющая собой каждую клетку. В тот миг, когда её рука дрогнула и палец нажал на спусковой крючок, внутри него что-то необратимо оборвалось. Это была не боль, к которой он привык с детства, не усталость тела. Это был надлом, случившийся в самом сердце. Сознание заливала волна воспоминаний. Раз за разом всплывали их встречи, диалоги, мимолётные взгляды. Всё, что он с ней делал, все слова, сказанные в гневе, все приказы, что подавляли её волю. Он вспоминал, как ломал её изнутри, как требовал покорности, заставляя верить, будто без него она ничто. А теперь она лежала перед ним — такая тихая, неподвижная, ушедшая. И он не смог остановить её. Не успел. Не вымолвил ни слова. Ни один мускул в его теле не дернулся, когда это произошло. Он не был рядом в самый важный момент. Слез в его глазах не было. Только судорожное напряжение в горле и боль, что обжигала изнутри, не давая вдохнуть. Та, за кого он держался, чей голос вытаскивал его из бездны, теперь молчала навсегда. Он потерял не просто её. Он потерял себя. Всё, что у него было. Навсегда. С тихим, едва различимым звуком плоть чёрного волка преобразилась. Вспышка магии пробежала по телу, и звериная форма уступила место человеческой. Одежда не исчезла, потому что древняя защита, вплетённая в ткань заклинаниями крови и тьмы, сдержала разрушение. В этом переходе не было ни боли, ни торжества, лишь необходимость. Фигура, казавшаяся прежде неуязвимой, теперь дышала тяжестью поражения. На его плечах и груди зияли раны, свежие и глубокие. Левый бок был разорван, и с каждой секундой багровая влага всё щедрее стекала по коже, окрашивая её в жгучий алый. На правой руке каждое движение отзывалось тупой, разрастающейся болью. Повреждённое плечо не слушалось. Одежда в нескольких местах превратилась в лоскуты, открывая разодранные участки тела. Шрамы и ссадины тянулись ломаной паутиной, как свидетельства ожесточённого боя. Его лицо было перепачкано кровью, словно само время оставило на нём след. Лезвия, когти, удары — всё отразилось на скулах и лбу, оставив тонкие, но рвущиеся следы. Мокрые пряди липли к щеке, скрывая часть взгляда, но даже через эту завесу чётко читалась сдержанность. Ледяной, хищный покой, к которому он прибегал, чтобы не сорваться в бездну. Но теперь в этих глазах пряталось и что-то другое. Не усталость тела, а усталость духа. Утомление от постоянной борьбы, от необходимости быть опорой, холодным рассудком и карающей силой. Он не дрожал, не пошатнулся, но стоял, будто удерживая на плечах вес мира, от которого давно устал. Тяжесть каждого шага отражалась в напряжении его тела, но он двигался уверенно, без лишних движений, будто не чувствовал ран, что всё ещё кровоточили. Подойдя к распростёртому телу, Эмир ни разу не взглянул в сторону белого волка. Тот остался лежать на земле, придавленный невидимой тяжестью, слишком оглушённый внутренней бурей, чтобы даже шелохнуться. Пальцы дампира осторожно сомкнулись под хрупким телом, и он медленно поднял её. Мёртвая девочка в его руках казалась куклой, лишённой души. Её голова безжизненно свесилась на бок, тонкая шея дрожала под собственным весом. Округлые глаза, ранее наполненные жизнью, теперь были открыты и безмолвны, затянуты стеклянным слоем. Они больше не видели. Не чувствовали. Не отвечали. Огненные волосы, некогда искрившиеся в каждом движении, теперь висели влажными и тяжёлыми прядями, ледяными каскадами спускаясь по его запачканному предплечью. Ни дыхания, ни пульса, ни тепла. Лишь пустота в том теле, что ещё недавно боролось, кричало, страдало — жило. Это больше не была она. Это было только её тело. За его спиной волк напрягся. Внутри него рвалось что-то дикое, необузданное — стремление броситься, вцепиться в дампира, вытрясти у него ответ, выцарапать из мрака хоть искру надежды. Но он не мог. Мускулы не подчинялись. Он оставался прижатым к земле, словно скован цепями из боли и утраты. Ни звука. Только глаза, полные невыразимого ужаса, смотрели на то, как её держат чужие руки. И каждая секунда этого молчаливого наблюдения вгрызалась в сознание, как яд. Он хотел закричать. Хотел выть, разбивая пространство надрывным голосом. Но горло пересохло. Воздуха не хватало. Всё, что он мог — это лежать, раздавленный горем. То, что когда-то звали Сикариусом, больше не существовало. Осталась только оболочка, хрупкая и обожжённая изнутри. Он не просто пал. Он исчез. Всё, что связывало его с этим миром, теперь лежало в чужих руках — мёртвое, холодное, навсегда потерянное. Дампир держал её на руках так, словно она всё ещё могла проснуться. Словно любое неосторожное движение могло нарушить хрупкую границу между жизнью и смертью. Его ладони сжимали мёртвое тело с пугающей аккуратностью, будто он нес священную ношу, и ни одна мышца в его лице не дрогнула. Ни скорби, ни гнева — лишь тот же ледяной покой, который всегда витал вокруг него. Алые глаза на мгновение потускнели, едва он склонился над её лбом, позволяя взгляду скользнуть по бледным чертам. Они были такими же, какими он их запомнил: мягкими, почти детскими, только теперь — навеки безмолвными. И всё же выражение на его лице не изменилось. Холодная, угрюмая маска, которую он носил годами, осталась непроницаемой. Но за этой безмятежностью было всё. Он не позволил себе звука. Не позволил ни одному чувству прорваться наружу. Всё, что творилось внутри него — крик, раздирающее осознание, что его решения, его действия довели её до границы, за которой уже нет дороги назад — всё это он удерживал с нечеловеческой силой, чуть ли не задыхаясь, но не позволяя себе сделать вдох. И лишь лёгкий фиолетовый туман начал обволакивать их, клубясь у его ног и поднимаясь выше, впитываясь в воздух, пропитанный болью и кровью. Магия подчинялась ему, отражала напряжение, которого он сам не желал признавать. Она дрожала в воздухе, словно готовая сорваться в нечто большее, но сдерживаемая его волей. А тем временем кровь продолжала стекать. Она шла из раны на голове Рэмми, медленно пропитывая его одежду и ладони. Капли скользили по её волосам, теряясь в их густоте, и оставляли алые дорожки на его запястьях. Это было тепло, но уже не жизнь. Это было только напоминание о том, что он опоздал. И всё, что он мог — стоять, унося её прочь из мира, который оказался для неё слишком жестоким. Из всех живых существ на этом поле, именно он должен был это видеть, чувствовать, и не иметь права допустить. Девичье тело в его руках казалось невесомым, лёгким, но никогда прежде он не чувствовал такой тяжести. Эмир всегда считал себя выше эмоций. Высокий ум, точный расчёт, вечная отстранённость — всё это позволяло ему быть тем, кем он был: хладнокровным наблюдателем, вершителем чужих судеб. Он гордился своей способностью предугадывать шаги других, выстраивать события с точностью. Он считал, что контролирует всё. Но не предвидел этого. Он не увидел самой главной трещины, той, что пролегла через её сердце. Той, которую он сам же и углублял, не замечая, как ломается то, что ещё можно было спасти. Не понял, что своим равнодушием подталкивал её всё ближе к краю. И теперь она здесь. Безмолвная, обмякшая, с открытыми, стеклянными глазами и замершим дыханием. Он был слишком горд, слишком увлечён игрой, в которой был ведущим, кукловодом. Слишком ослеплён идеей управлять, чтобы заметить: иногда единственное, что нужно другому — быть услышанным. Быть понятым. Быть любимым не как часть плана, а как живое существо. И теперь всё это не имело значения. Он не осознал вовремя, что его действия, его холодная игра, его попытки манипулировать судьбами приведут к тому, что единственное живое пламя в этой тёмной истории угаснет так быстро и так бесповоротно. Он не отпустил её. Не сразу. Будто надеялся, что хватка вернёт дыхание, что прикосновение сможет вернуть ей душу. Но она больше не откликалась. Не слышала. Не ждала. Её нет. А он всё ещё стоял — потерянный, опустошённый, один. Мэрлин замер, будто время для него остановилось, и даже дыхание давалось с трудом. Руки мелко дрожали, но он не замечал этого, сознание точно отключилось, оставив лишь один образ перед глазами. Его взгляд был прикован к ней. К той, что ещё недавно дышала, смеялась, жила. А теперь лежала, как хрупкая кукла, потерявшая тепло. Обычно полное хитрости лицо превратилось в застывшую маску, с которой всё было считываемо до последней черты. Шок, горечь, неуверенность — всё открылось, как в распахнутой книге, в каждой мелочи. В сжавшихся пальцах, в подёрнутых мурашками плечах, в пересохших губах, которые не могли произнести ни слова. Он стоял, борясь с собой. Душа требовала приблизиться, коснуться, убедиться… Но тело не слушалось, боялось той самой правды, которая уже и так витала в воздухе. Он всё ещё надеялся. Глупо, отчаянно. Хотелось увидеть проблеск в её глазах, уловить тёплый выдох, хоть крошечное движение. Хотелось, чтобы она посмотрела на него, на кого угодно, просто посмотрела. Но этого больше не случится. Отражение ушло из зрачков, дыхание растворилось, а её губы больше не дрогнут от смущённой улыбки. Всё, что осталось — это тишина и неподвижность. И всё же он двинулся. Медленно, едва заметно, словно каждое движение нарушало покой, искажало священную тишину, окутывающую её. Один шаг. Второй. Неподалёку, почти сливающийся с тенью, лежал Сикариус. Разорванный, обессиленный, он не шевелился. Его тело, покрытое рваными ранами, ныло болью, но в глазах не было ни жизни, ни даже страдания. Пустота. Всё, что составляло его — ярость, дикость, внутренний огонь — выгорело до тла вместе с последним эхом выстрела, прогремевшим в его голове вновь и вновь. Он не рычал, не выл, не звал. Он был мёртв внутри, как и она. Растерзан, разрушен, обескровлен до самой сути. Ни крик, ни слёзы уже не могли выразить то, что творилось в глубине его изломанного сердца. Там, в чернеющей бездне, больше не оставалось ни надежды, ни желания. Только ледяная, всепоглощающая пустота. А Эмир... Был во власти своих эмоций, но они были настолько чужды ему, что холодность становилась ещё более пугающей. Мир перед глазами терял чёткость. Не потому что зрение подводило, потому что мысли не могли сфокусироваться. Он не понимал, что ощущает. Всё было сразу. Всё было слишком. Мэрлин не сразу осознал, что сделал шаг. Просто тело само двинулось вперёд, ведомое чем-то большим, чем разум. Рука дрогнула, медленно потянулась к тонкому, застывшему, лишённому жизни плечу девушки. Он не знал, зачем это делает. Возможно, хотел убедиться, что это правда. Что она больше не очнётся, не дернется, не скажет тихо его имя. Что всё закончено. Но не успел дотронуться. Едва его пальцы пересекли черту, где заканчивалась безопасная дистанция, как он почувствовал на себе чужой взгляд. Острый, тяжёлый, обжигающий. Он замер. Эмир. Он повернулся к нему без звука, плавно, словно заранее знал, что Мэрлин осмелится. В этом движении не было спешки, оно было наполнено темной, сдержанной яростью. В его глазах не было прежней отстранённости. Ни намёка на безразличие. Взгляд был огнём. Красные, полыхающие глаза прожигали насквозь. Они не мигая смотрели в цель. Мэрлин не дышал. Просто стоял, удерживая себя от ещё одного шага. Он понял. Инстинктивно. Ему туда нельзя. Не прикасаться. Не подходить. Не сметь. Давление росло с каждой секундой. Плечи сжались от напряжения, тело отказывалось двигаться. Всё нутро кричало: «Назад». Но ноги не слушались. Рядом с дампиром поднимался фиолетовый дым. Он струился вдоль земли, обвивал его ноги, стекал с рук, был продолжением его ярости. Густой, живой, он не просто окружал, а вытеснял всё остальное. Он требовал подчинения. Показывал, кто здесь хозяин. Его вампирские клыки обнажились, шипение прорвалось сквозь зубы — резкое, болезненное, не человеческое. Ни слова, ни имя, просто хрип, рвущийся изнутри. Звук прорвался внезапно, будто был сдержан слишком долго. Это было предупреждение. Последнее. И настолько сильно насыщенное ненавистью. Звук, вырванный из самых глубин — не человек, не вампир, не зверь. Что-то иное. Гибрид чего-то страшного и настоящего. Взгляд кровавых глаз не отрывался. Он презирал. Всецело, без остатка. В этом было отвращение, гнев, усталость, боль. И больше всего именно презрение. К Мэрлину, как человеку. К самому факту его существования здесь, сейчас, рядом с ней. Тело Эмира было напряжено до предела. Каждый мускул готов был сорваться в движение. Невидимая черта была пройдена. Осталось только одно — дождаться, коснётся ли он её. Хотя бы на секунду. Его пальцы, всё ещё лежащие на её плече, дрогнули. Ногти чуть вонзились в бледную кожу, нечаянно, без намерения. Он даже не заметил. Всё его существо было сосредоточено на одном — сдерживать ярость внутри. Потому что если дать ей вырваться — не останется ничего. Никого. Думать невозможно. Ни логики, ни контроля. Только ощущение, что весь мир трещит под его ногами. Что всё рушится. Что единственное, что ещё связывает его с этим моментом — злоба. Грязная, необузданная, настоящая. Он бы убил. Не мигнув, не пожалев, не остановившись. Фиолетовый туман заволок пальцы, сжимающие холодное плечо. Всё внимание было на него. На того, кто посмел сделать шаг. Кто не имел права даже смотреть. Он больше не мог сдерживаться. Резкое, инстинктивное движение, и его рука врезалась в грудь Мэрлина, оттолкнув того прочь. Тот не успел даже ахнуть, как полетел назад, сбитый, будто жалкий лист, сорванный ветром. Тело рухнуло в мокрую траву, подняв брызги и грязь, но могущественного существа это не волновало. Он смотрел на него сверху вниз. — Ты не достоин даже смотреть на неё, — голос вышел тихим. Хриплым. Необычно низким, сдавленным от ярости. Брезгливость проступила в чертах лица. Не театральная, настоящая. Как будто само присутствие этого парня рядом с телом умершей оскверняло это место. Он ненавидел. По-настоящему, глубоко, до отвращения в горле. Ненавидел всё человечное в нём — эту сентиментальность, эту наигранную покорность, эту ложь в глазах. Люди всегда вызывали в нём отторжение. Они играли в любовь, в силу, в верность. Они никогда не понимали, что такое настоящее. Никогда не чувствовали мир так, как чувствовал он. Для Эмира они были едой. Или иллюзией. Хрупкой, лживой, пустой. И всё же... Что-то дрогнуло в его взгляде. На краткий миг в нём промелькнуло то, что он всегда скрывал. Сожаление. Он не отвёл глаз от темноволосого, но смотрел не на него. А куда-то дальше, сквозь. Понимал. Всё, к чему он пришёл, все действия, все холодные решения, каждое слово — всё это создало ту самую точку, в которой он стоял сейчас. Слишком поздно было что-то исправлять. Слишком поздно было винить кого-то. Он разрушил всё сам. Он медленно опустил руку, сжав пальцы в кулак. Кожа натянулась на костяшках, под ногтями дрожали следы той самой борьбы, которую он так долго вёл с собой. Эмир не мог изменить прошлое. И потому был готов уничтожить всё, что ещё осмеливалось его повторить. Сикариус ощущал, как его тело наполняется холодом, который не мог прийти от внешней температуры, а от самого внутреннего ощущения конца. Он лежал на земле, его массивные лапы едва двигались, лишь чуть-чуть подёргиваясь от боли. Но боль уже не имела значения, была привычной, как часть его существования. Слишком много лет боли, страха, одиночества сделали его закалённым. Дыхание стало замедляться. Он не знал, сколько времени прошло с того момента, как Рэмми исчезла из его жизни. Её жизнь, которую он сам уничтожил. Он сам её погубил. Все эти годы, с каждым своим поступком, с каждым взглядом, каждым словом, он разрушал её. Навязывал свои правила, своё видение. И вот в конце концов он потерял её. Навсегда. Глаза тускнели. Он видел её мёртвое тело, и это было как удар по голове, как удар в самое сердце. Он не мог даже дышать нормально, тяжёлый воздух застревал в груди, его собственное тело не поддавалось ему. В голове звучала только одна мысль — она ушла. Её больше нет. И теперь его жизнь тоже не имела смысла. Хотелось поскорее уйти.. В его памяти вертелись сцены, такие знакомые и болезненные. Он видел её глаза, полные страха, когда она ещё боялась его, когда её маленькое тело поддавалось его воле, но всё равно оставалось сильным и стремилось к свободе. Лисичка всегда была рядом, даже когда он её терзал, даже когда его ярость не знала границ. Она была его мучением и его спасением, его светом и тенью одновременно. В её присутствии он всегда ощущал что-то, что не мог объяснить — что-то, что заставляло его сердце биться сильнее, хоть и он был её мучителем. В его сознании эхом отдавала мысль, что несмотря на все его ошибки и чудовищное поведение, она любила его и сама была смыслом его существования. Она была тем, что держало его живым и теперь этого больше не было. Девочка исчезла, как быстрая тень, растворившаяся в туманной мгле. Теперь он был лишь тем, кто оставался среди руин, созданных его собственными руками. Его кровь всё быстрее выливалась из ран, тепло тела таяло, ускользая в его последней капле жизни. Волк чувствовал, как силы покидают его и знал, что уходит, что никто не будет тянуть его из этой пропасти, что никто не увидит, как он исчезает. Никто по-настоящему не дорожил ним так, как милая Рэмми. В его жизни больше не было места для светлых эмоций. Он сам их погасил. Он сам разрушил всё, что когда-то могло бы быть. В этом мире не было больше ничего для него. Рыжая лисичка. Её не было. И с ней ушла последняя искра смысла в его жизни. В этот момент, когда его тело было на грани смерти, он ничего не делал и просто ждал собственного конца. Не будет больше ни боли, ни жалости, только тьма. Тело постепенно перестаёт слушаться. В глазах темнело и боль всё больше утихала, словно он умирал не физически, а был поглощён темной пустотой. Он не пытался бороться, не пытался встать, не искал силы, чтобы хотя бы двигаться. Лапы были тяжёлыми. Кровь больше не бежала так быстро, как раньше. Она тянулась тяжёлыми, вязкими потоками, а его сознание начинало тускнеть, как огонь, который всё дальше угасает. Его дыхание замедлялось, сердце больше не билось в том ритме, который оно когда-то знало. Внутри него не оставалось ничего, кроме сожалений и пустоты. Но тем не менее, в последние моменты, его разум наполнился этим осознанием. Он любил её и этого уже было достаточно. Он не нуждался ни в чём другом. С каждым вдохом мир становился всё более далёким, а тело всё тяжелей. Волк почувствовал, как уходит его последний остаток силы. Тот больше не мог держаться, не мог бороться. Лишь чувствовал, как растворяется в темноте, как уходит в бесконечный холод. Последнее, что он осознал перед тем, как его сознание исчезло, было простое, но яркое чувство любви. Любви к Рэмми. И на мгновение, в этом смутном, темном мире, он был в её объятиях.