Глава XVIII. Ложь, правда и истина

      Сдерживать себя Мия не стала и рыдала так громко и так долго, насколько только хватило сил. До рези в глазах, до хрипов в груди, до выворачивающей наизнанку тошноты. Она колотила кулаками по обитому мягкой кожей сидению, била пятками в пол так сильно, что он чудом не проломился. Хотя она бы от такого не отказалась и сейчас с радостью бы упала под колёса экипажа, чтобы они располосовали её тело, переломали кости и наконец покончили со всеми её страданиями. А что-то внутри, какой-то бесплотный голосок, едкий, издевательский и даже немного ликующий, повторял и повторял, что так ей и надо. Что она сама во всём виновата и что с самого начала знала, что ничем хорошим это не кончится. И всё же позволила себе эту глупую слабость, за которую теперь расплачивается. И Мия тому голосу не противилась. Она бы хотела всё исправить, повернуть время вспять и найти то место, где смогла бы увернуться от этого выгрызавшего нутро чувства.       И не находила. И оттого всё сильнее себя ненавидела.       Но как бы ни было велико её горе, в какой-то момент слёзы иссякли, оставив за собой лишь спазмы в горле. И тупую боль в груди. Казалось, что там, за рёбрами, разрастается опухоль, давит на сердце и мешает дышать. Мия знала, что так бывает, что есть такая болезнь, правда, не помнила её названия. Хотелось бы поверить, что если не обращать внимания на эту боль и не давать имя этому чувству, этой опухоли в груди, то в конце концов оно отступит. Но она помнила, что от той болезни, на которую отчаянно походило это чувство, не имелось никакого лекарства, и со слов Лаки, не могла помочь не то, что алхимия — даже магия. И что ни делай, какой эликсир ни давай больному и какие магические пассы над ним ни совершай, легче не станет, он продолжит слабеть, чахнуть и мучиться от нарастающей боли. И останется лишь на время снимать ту боль, погружать его в сон и ждать, когда всё закончится.       Мия потёрла стянутые от высохших слёз щеки и подняла воротник камзола. Плотная ткань ещё хранила его запах, тонкий, едва уловимый, но достаточный для того, чтобы слёзы хлынули с новой силой. Мия взвыла от злости, стащила с себя камзол, путаясь в рукавах, скомкала его и бросила на пол экипажа. Пнула его носком туфли так, чтобы он отлетел в противоположный угол. Что-то тихо звякнуло и выкатилось из его кармана. Мия замерла и впилась пальцами в обивку сидения, рассматривая два небольших предмета, поблескивавших серебром. А потом выкрикнула:       — Сука!       Первым порывом было подобрать клятый перстень и вышвырнуть его в окно. И поганый кровавый камень вслед за ним. Она даже успела подобрать их с пола, успела отодвинуть шторку экипажа, скрывавшую её от солнца. Но вовремя передумала. Сжала их в кулаке посильнее, так, чтобы не видеть, даже если случайно посмотрит на свои руки. И выглянула наружу.       Солнце поднималось всё выше, готовясь обрушить на измождённую землю дневную порцию зноя. Утренний ветерок стих, воздух всё сильнее нагревался, густел и тяжелел, чтобы к полудню превратиться в раскалённое желе, едва ли пригодное для дыхания. За окошком экипажа проплывали редкие платаны и скрюченные, запылённые кусты, росшие на обочине. Мия хорошо знала эту дорогу, тянувшуюся вдоль побережья, достаточно далеко от него для того, чтобы увидеть море или услышать его шум, но достаточно близко для того, чтобы вокруг пахло солью и водорослями. Дорогу, петлявшую между лавандовыми полями, масличными рощами в долинах и холмами, по которым вверх ползли виноградники. Немногим более года назад именно по этой дороге она ехала в телеге бродячих артистов, имена которых, может, ещё и помнила, а вот лица уже почти истерлись из памяти. А потом возвращалась назад, пешком под палящим солнцем, оставшись без всех своих припасов и трети золота. И даже коня гильдийского отдала этой дурище Нае, чтобы та могла до Вонтшура добраться. Мия и сейчас, спустя столько времени, поёжилась, припоминая, как на неё орал распорядитель гильдийской конюшни, находившейся как раз на этой дороге, на подъезде к городу.       Она закусила губу и ещё раз посмотрела на свои руки, старательно избегая взглядом проклятущего перстня, который до сих пор сжимала в ладони. В груди затлела злоба, и каждое воспоминание, каждая новая мысль лишь раздували её огонь. Она откинулась на мягкий подголовник, изучая потолок. И наконец поняла, что же нужно сделать. После чего, не теряя больше времени, занялась своими волосами. Она не пыталась изобразить хоть сколько-нибудь пристойную причёску, да ей бы то при всём желании не удалось. Просто собрала взлохмаченные кудри в пук, обмотала его несколькими прядями и подколола шпильками. Впрочем, одну оставила приколотой к платью.       Разобравшись с этим, она выглянула в окно в попытке определить, где именно они едут. Рассматривая однообразный придорожный пейзаж и вслушиваясь в скрип рессор и глухой перестук копыт, она крутила на пальце кольцо, и каждое прикосновение к нему укрепляло злобную решимость поступить именно так, как было должно. И когда экипаж спустился с одного из холмов и впереди показался крутой поворот, открыла небольшую заслонку на передней стенке экипажа и крикнула кучеру остановиться. Тот поначалу заартачился, но Мия перебила его прежде, чем он успел выразить все свои возражения:       — Мэтр велел отвезти меня туда, куда я вам скажу, и я говорю остановиться здесь. Или у вас какие-то проблемы с пониманием услышанного?       Более спорить он не стал, и натянул поводья так резко, что лошади недовольно заржали, а экипаж качнуло, как лодку на гребне волны. Мия тут же подобрала юбки и спрыгнула с подножки, под её туфлями взметнулась дорожная пыль. Посмотрела на так и валявшийся на полу смятый камзол и хлопнула дверцей. Солнце, поднявшееся ещё выше, ударило по макушке и почти ослепило, Мия прикрыла глаза ладонью и отступила на обочину. Но даже так от неё не укрылся презрительный взгляд, которым её окинул кучер. И наверняка сделал недвусмысленные выводы о её роде занятий. Впрочем, с учётом всей открывшейся правды никем иным, кроме как развлекавшей благородного господина дешёвой, а если хорошенько подумать, то и вовсе бесплатной шлюхой, раздвигавшей ноги за ужин и мягкую постель, она себя и не ощущала. И её жалкий вид, порванное платье, гнездо на голове вместо причёски, засосы на шее и заплаканные глаза, как ничто другое соотносились с этим ощущением. Так что кучер в своей предвзятости не сильно ошибался.       — Уезжайте! Сейчас же! — крикнула Мия и махнула ему рукой.       Кучер тут же взялся за вожжи и развернул экипаж. Кажется, он пробурчал что-то нелестное, но его слова потонули в топоте копыт и грохоте колёс. А Мия, не дожидаясь того, как поднимаемые ими столбы пыли скроются из вида, ломанулась в кусты. Дорога в Вонтшур всегда была малолюдной, но не стоило рисковать тем, чтобы сейчас её приметил чей-то чужой взгляд. Под ногами захрустели ломкие, от жары скинувшие листья ветви. Колючки уже отцветшего утёсника хлестнули по лицу, Мия успела зажмуриться, но щёку всё же оцарапала. В туфлю попал мелкий камешек, и впился в ступню. Мия выругалась, прошла ещё немного, почти наугад продираясь сквозь заросли, и кое-как выбралась на прогалину, покрытую иссохшей до желтизны травой.       Изорванное кружево юбки украшали гроздья соцветий репея. Щёку саднило, и Мия ощутила, как из царапин вниз стекают капельки крови. Это неплохо. Но недостаточно. Она заозиралась и подхватила с земли небольшой округлый камень. Сжала его в кулаке. Часто задышала, собираясь с силами. Ей нужно было набраться решимости, и для этого она попыталась воскресить в памяти самые горькие моменты этого утра. Но вместо того, чтобы наполнить сердце смелостью, они лишь вновь наполнили глаза слезами. За эту проявленную слабость Мия возненавидела себя так, что захотелось как следует самой себе врезать. Она крепче сжала камень. И что есть силы ударила себя по левой щеке.       Зубы лязгнули и перед глазами заплясали чёрные мушки, а рот сразу же заполнился кровью. Мия отбросила камень и вытащила из корсажа шпильку. Дёрнула за края и без того порванного рукава так, что шов разошёлся до самого плеча. Схватила шпильку и быстрыми движениями расцарапала себе руку выше локтя. Одна царапина, другая, третья… Они легли параллельно друг другу, словно следы чьих-то когтей. По коже побежали струйки крови, но боли Мия не ощущала. Казалось, она лишь выпускает наружу ту боль, которая всё это время сдавливала сердце. Пусть от этого и не становилось легче.       Она обтёрла острие шпильки и подколола её в волосы. Собрала во рту побольше крови пополам со слюной и плюнула себе на пальцы. Кровь попала и на платье. Это тоже хорошо. Мия наклонилась, подхватила горсть земли, высохшей от жары так сильно, что она сыпалась сквозь пальцы как тёмно-бурая мука. Растёрла её в ладонях, потом отряхнула их и вытерла об юбку. Скинула туфли, взяла их в одну руку, другой подхватила лохмотья, оставшиеся от шлейфа, и в таком виде вышла на дорогу.       Идти было недалеко — тут Мия всё предусмотрела. Правда, она расцарапала ноги, выбираясь из зарослей, так что всё равно шла медленно, ковыляя и тихонько ругаясь под нос. Боли, правда, она так и не чувствовала, — ни в подбитой щеке, ни где ещё. Все телесные ощущения отступили, восприятие сузилось до одной её цели, до того участка горизонта, где уже выступали из марева жаркого летнего дня очертания Портамера. Остальное исчезло, потеряло смысл, страх и все сомнения испарились вместе с потом, оставив ей лишь уверенность в том, что нужно сделать. И наконец, миновав масличную рощу, она вслед за изгибом дороги вышла к гильдийской конюшне, впрочем, успешно маскировавшейся под постоялый двор для не слишком притязательных гостей. Теперь она уже не пряталась и не боялась, что её кто-либо увидит. Наоборот, то ей и требовалось.       Первым её заметил мальчишка, сидевший прямо на земле под покосившейся вывеской и лениво жевавший соломинку. Сначала он сощурился, рассматривая её, но, когда Мия подошла ближе, его глаза расширились и соломинка выпала изо рта. Мальчишка вскочил на ноги, подтянул штаны и дал стрекоча куда-то вглубь двора. Из-под его голых, заскорузлых до черноты пяток взметнулись клубы пыли. Мия привалилась к щербатой коновязи, стоявшей рядом с вывеской, и вскоре к ней вышел распоряжавшийся здесь гильдиец.       Благо, он знал Мию в лицо и не пришлось долго объяснять, в чём дело — хватило сказать, что действует она по распоряжению мастера Вагана и сейчас остро нуждается в экипаже, могущем доставить её в особняк мастера в Верхнем Городе. Да и её внешний вид, похоже, произвёл на мужчину достаточное впечатление, и он без лишних вопросов велел немного подождать, после чего поспешил к одной из конюшен, откуда раздавалось приглушённое ржание.       Пока Мия ждала, к ней подошёл тот мальчишка, и как-то с опаской протянул ковш с холодной водой. Она взяла его двумя руками и глянула на своё отражение на поверхности воды. Щека опухла так, что левый глаз с трудом открывался, сильно покраснела, и кое-где краснота уже сменялась пурпурно-лиловыми разводами. Но кожа нигде рассечена не была, а мелкие царапины от колючек больше не кровили и покрылись корочкой. Мия сделала пару глотков живительно-прохладной воды, а остатками смыла с подбородка и шеи запёкшуюся кровь.       И как раз когда она закончила, из-за дальнего амбара выехал роскошный экипаж, запряжённый парой серых в яблоках лошадей. Изящный и светлый, с резьбой и блестящими на солнце вензелями, он даже по ухабистому двору конюшни ехал плавно и грациозно, и на фоне обшарпанных построек казался лебедем, по ошибке забредшим в курятник. Но Мия тому не сильно удивилась — что только не сыщется в гильдийских конюшнях.       Гильдийский кучер смерил её почти таким же взглядом, что и тот, который вывез из поместья господина Роблера. Но, как и он, вопросов задавать не стал, лишь бросил на обитое роскошным бледно-голубым бархатом сиденье какое-то покрывало. Мия забралась внутрь, задёрнула все шторки на окнах так, чтобы её никто не увидел, и они направились к Портамеру.       А въехав в город, покатили напрямик к Восточным воротам. Мия ничуть не сомневалась в том, что мастер будет принимать столичного гостя у себя, в роскошном и вычурном даже по меркам Верхнего города особняке, а не в сырых, пахнущих плесенью катакомбах штаб-квартиры Гильдии. У ворот экипаж не остановился, а лишь немного замедлился, кучер на ходу показал стражникам жетон, и никто из них не посмел заглянуть внутрь, иначе Мие пришлось бы нелегко. Но ей и так легко не было. Колени у неё тряслись и вовсе не от того, что экипаж покачивался на брусчатке, пальцы дрожали, как после утомительной тренировки в стрельбе, а сердце отбивало чересчур быстрый темп. От тревоги размягчались внутренности и мокли ладони, но Мия не пыталась так или иначе себя успокоить. И даже наоборот — целенаправленно в мыслях то и дело возвращалась к некоторым особенно болезненным событиям этого утра. Каждая мысль, каждое воспоминание впивалось в сердце раскалённой иглой, и на глаза от них наворачивались слёзы, но Мие только то и было нужно.       Вскоре после того, как они миновали ворота, лошади перешли на шаг, и под их копытами заскрипел гравий подъездной дорожки. Мия подтянула собранные на затылке волосы так, чтобы пучок не ослабел, в который раз повторила про себя всё, что планировала сказать Вагану и Ровентию, и сжала надетое на палец кольцо так сильно, так что на ладони наверняка остался след. Экипаж объехал особняк, и, как Мия ему и велела, кучер остановил его напротив чёрного хода. Того самого, каким когда-то очень давно, целых полгода назад, её тащили на аудиенцию с мэтром Кастэвианом. Мия даже усмехнулась этому. Получается, что встречи со столичными гостями в этом особняке входят у неё в привычку. Не самую приятную, впрочем. Но если тогда Мия обмирала от неведения и мыслей о том, что её ждёт, и могла лишь просить богинь-покровительниц уберечь от грозящей опасности, то теперь она пусть и тревожилась, но чувствовала неколебимую решимость, облегавшую её подобно стальным доспехам. Теперь она сама, по собственной воле вступала в эту игру. И точно знала, что делает.       Дверь чёрного хода оказалась не заперта, и Мия проскользнула внутрь. От застарелого, пахнущего пылью воздуха зачесалось в носу. Она застыла, прислушиваясь, но тишину нарушало лишь её торопливо бившееся сердце. Больше всего хотелось дотронуться до висевшего на шее амулета, найти поддержку в прикосновении к холодной поверхности медового камня и набраться уверенности, сдавив его узорчатую оправу. Но амулета на шее не было. Мия крепко сжала бёдра. Это немного, но всё же помогло. Она вспомнила, как пройти в тот зал, где мастер предпочитал принимать высокопоставленных гостей, и поспешила вперёд чередой тёмных служебных коридоров.       Сквозь щели вокруг ведущей в тот зал дверки пробивались тонкие полосы света, и доносились приглушённые голоса. Шаги Мии замедлились, и она на цыпочках подкралась к самому дверному приёму. Её расчёт сработал — голоса определённо принадлежали Вагану и его столичному гостю. Она уже потянулась толкнуть дверь и войти внутрь, но остановилась. Соблазн прежде узнать, о чём господа ведут беседу, пересилил желание поскорее со всем покончить, а её чуткий слух позволял расслышать каждое произнесённое ими слово. Мия воровато оглянулась, убеждаясь, что никакой слуга не следовал за ней, припала плечом к дверному косяку и принялась слушать.       — Довольно! — резкий голос господина первого королевского советника прервал какие-то вялые возражения Вагана, в суть которых Мия не успела погрузиться. — Не желаю более слушать эти глупые оправдания! Это ваш просчёт, что вы их упустили, и мне всё равно, сколько усилий потребуется, чтобы их найти. Хоть весь город переверните, хоть…       — Они могли уплыть из Портамера… — начал было Ваган, но господин Ровентий тут же его перебил:       — Уплыть? Это исключено, ведь кто, как не вы, уверяли меня в том, что в порту ни одна мышь не пискнет без вашего ведома и на то позволения. Так как же они тогда смогли его покинуть?       На это Ваган ничего не ответил, хотя вряд ли господин Ровентий ожидал от него какого-либо ответа. Судя по звукам, он отвлёкся на какую-то закуску, а прожевав её, обрушился на мастера с новыми вопросами и обвинениями:       — Как вы вообще могли допустить, чтобы они улизнули из дворца? Право слово, вы разочаровываете меня всё больше и больше.       — Мы всё предусмотрели, — промямлил Ваган, — возможно, им кто-то помог…       — Так найдите того, кто им помог! — ответил господин Ровентий, и его голос прокатился под сводами зала, и, пожалуй, любой обитатель особняка, а не только Мия с её чуткими ушами, смог бы его услышать. — Или же вы желаете окончательно разочаровать меня тем, что в ряды Гильдии закрался предатель, а вы не можете его вычислить?       Ваган вновь ответил что-то невразумительное, и голос его звучал так, словно говорил он с полным ртом вязкой каши. Мие очень захотелось войти именно сейчас и насладиться выражением его лица, но она сдержала себя, чтобы дослушать этот разговор. Она догадывалась, о ком говорит господин первый королевский советник, и от этих догадок внутри у неё всё покрывалось тонкой корочкой льда.       — Надеюсь, мне не придётся повторять ещё раз. Найдите их, — продолжил тем временем господин Ровентий, — Пустите на это все возможные силы. Если их убьют при поимке — никто не будет по ним скорбеть. И самого Абрахама, и Абелиана, и других его сыновей и так ждёт плаха. Что делать с его супругой мы ещё подумаем — возможно, король сжалится и позволит ей доживать свой век в одной из камер крепости Мертенай. Его величество славится своим великодушием и милосердием.       Учитывая все те жуткие слухи, что ходили об этой крепости, такое милосердие казалось сомнительным. Быть может, как раз быстрая смерть под топором палача была бы для этой женщины милосердием гораздо большим, раз уж и она вынуждена отвечать за ту авантюру, в которую влез её супруг. Мия вспомнила, что жёны всех так называемых оренских заговорщиков тоже разделили с супругами их участь, в том числе и жена господина Гиддеона, имени которой она не помнила или и вовсе не знала. И эта мысль уколола её в самое сердце. Справедливо ли это? Справедливо ли то, что женщины вынуждены нести ответственность за решения и поступки своих мужей, на которые они даже не могли повлиять, а может, и вовсе о них не знали? Вряд ли господин Абрахам советовался с супругой, стоит ли ему влезать в заговор против короны. И вряд ли вообще прислушивался к её словам, воспринимал её всерьёз, вряд ли видел в ней кого-то ещё, кроме матери своих детей и покорной любому его слову и желанию жены. Да и вряд ли она была чем-то большем. Все эти мысли ложились на сердце тяжёлым грузом одна за другой, но хотя бы одной тягостной мыслью стало меньше, когда Мия поняла, что речь шла именно о господине Абрахаме с сыном, а не о других беглецах. Точнее, беглянках.       — Старшая дочь, не так давно выданная замуж за престарелого господина… Как там его? — не унимался первый королевский советник. — Назовём его господином Неудачником, ведь он будет лишён как полученного приданого, так и всех своих земель… Хотя у него их и так было немного. Так вот, старшая также будет лишена всех привилегий, и всё состояние, все земли, всё имущество и богатство господина Абрахама унаследует его младшая дочь, Аврелия, чей брак с предателем Викантием так и не был консумирован. И в ближайшее время будет признан недействительным.       Господин Ровентий ненадолго прервал свои рассуждения, возможно, чтобы положить в рот очередную закуску или отхлебнуть вина, а может, и чьей-то крови, ведь, судя по его рассуждениям, последним он не гнушался. И спустя несколько мгновений добавил:       — И сразу же после будет объявлено о её свадьбе с Ромуальдом.       — Разве ваш старший сын не обручён с принцессой Орделией? — неуверенно вставил Ваган.       — Послушайте, любезный господин, — даже с такого расстояния Мия различила, с каким презрением первый королевский советник произнёс фальшивый титул Вагана. — Не делайте вид, что не осведомлены о том, сколь слабо здоровье принцессы. Вряд ли она доживёт до брачного возраста, а если и доживёт, то не сможет выносить здоровое дитя. К чему моему сыну в жёны этот пустоцвет. Нет, Ромуальд возьмёт в жёны Аврелию как можно быстрее, до Дня Единения Небесного, чтобы не терять времени. И её мать, и моя покойная супруга были весьма плодовиты, и нет никаких сомнений в том, что девчонка быстро понесёт. Ребёнок укрепит этот брак, и упрочит права…       Господин первый королевский советник продолжил разглагольствовать о том, какую пользу принесёт этот брак и о том, каким плодотворным он окажется. Говорил он так, как будто речь шла о племенных лошадях или породистых собаках. А не о его собственном сыне и юной девушке, пятнадцатые именины которой должны были наступить через луну после Дня Единения Небесного. И, исходя из услышанного, те самые именины она встретит уже с плодом в чреве. Хотя, разумеется, сам господин Ровентий, принудивший бедняжку Глориану к браку в гораздо более юном возрасте, в том ничего дурного не видел. Равно как и в том, чтобы умножать свои земли и богатства таким вот образом. Мия так сильно сжала надетое на палец кольцо, что камни врезались в ладонь и она чуть не вскрикнула от боли.       — Что до расторгнутой помолвки с принцессой… Она всё равно долго не протянет, — добавил господин Ровентий. — И даже если она проживёт ещё лет пять или даже десять, никто не назовёт её наследницей. Единственный наследник нашего славного короля — его младший брат, его высочество господин Орингель. И вскоре будет объявлено о помолвках Родерика и Рогердия с его дочерьми, маленькими принцессами. Это почти решённый вопрос.       Мию передёрнуло от воспоминаний о том, как прошлым вечером князь Эргон эр’Грейнар строил такие же планы на тех же самых маленьких принцесс. Которые, если королева Мальсинта так и не понесёт, а у господина Орингеля и его супруги госпожи Фелиссы так и не родятся сыновья, будут следующими наследницами престола. И пусть они как женщины не смогут на него претендовать, но они смогут родить сыновей, которые и станут следующими королями. Так что расчёт господина первого советника казался более чем понятным. И более чем мерзким. Мия попыталась вспомнить, сколько лет этим несчастным девочкам, в которых все, и королевская семья, и приближённые к трону, и другие аристократы, и даже картийские заговорщики не видели ничего, кроме чрева, способного выносить будущего короля. Но у неё не получилось.       — А что по поводу той беглой чародейки? — раздался из-за двери голос Вагана, и Мия вздрогнула так, словно её хлестнули кнутом.       — Не тратьте на это силы и время. Пустите их на поиски предателя Абрахама и его отродья! И не отвлекайтесь на всяческие глупости.       — Но… — начал было Ваган, но тут же умолк, и Мия ярко представила, каким тяжёлым взглядом посмотрел на него господин Ровентий, и сама от того съежилась.       — Об этой сбежавшей чародейке никто не узнает, — после непродолжительного промедления повторил мастер, голосом вялым и неестественным, как будто говорил он не по собственной воле, а повинуясь чьим-то действиям. Будто бы был марионеткой, которая двигается и говорит лишь по воле своего кукловода и челюстью которого тоже командует чужая рука.       — Нет, к чему же? Не стоит этого скрывать, — слегка задумчиво ответил господин Ровентий, растягивая слова так, словно каждое предварительно взвешивал на языке, — Более того, это стоит… Придать огласке, причём как можно более широкой.       Господин Ровентий замолк, как видно обдумывая свою мысль, а потом так громко хлопнул ладонями, что под сводами зала прокатилось эхо, и продолжил:       — Ведь каков скандал! Шайка чародеев-хаммаранопоклонников сговорилась убить нашего славного короля, изничтожить всех его дланебоязненных подданных, погубить государство, а может и самого владыку Подземного мира посадить на престол. Это они во всём виноваты, они организовали этот заговор, заворожили и подчинили своей воле господина Викантия и других, а когда тот заговор был раскрыт, сумели сбежать и теперь скрываются где-то в Тарсии. И, всенепременно, продолжат строить свои коварные планы, соблазнять невинных, сбивать с пути истинного… Подумайте только, как эти приблизит задуманное нами.       — Следует говорить о беглых чародеях? Не об одной? — уточнил Ваган. — И мэтр Кастэвиан, и все прочие были схвачены.       — Какая ирония! — вместо ответа воскликнул господин Ровентий. — Мэтр Кастэвиан так мечтал самолично распоряжаться Корпусом Покорных, а вскоре сам к ним присоединится… Но не в той роли, в какой желал бы.       В этот момент внимание господина Ровентия и Вагана перекинулось на вошедшего в зал лакея, который предлагал чай или иные напитки на выбор. И тут Мия решила, что достаточно таиться и пришло её время выйти на эту сцену и наконец сыграть свою роль. Она поправила волосы, ещё раз убедившись в том, что шпильки крепко держат пучок на затылке. Сделала пару глубоких вдохов и долгих выдохов, на мгновение так крепко сжала бёдра, что свело мышцы, и в последний раз коснулась надетого на палец кольца. Это придало сил и вселило в сердце уверенность в том, что она справится. В конце концов, она всегда справлялась.       Мия толкнула плечом дверь и тут же зажмурилась от яркого солнечного света, который отражался во множестве зеркал, бликовал на царившей вокруг позолоте и разбивался на тысячи маленьких радуг в хрустальных подвесках, свисавших с огромных люстр. После тёмного коридора эта феерия света оказалась почти ослепляющей, так что Мия на миг замерла, давая глазам к ней привыкнуть. Потом сделала пару шагов вперёд, присматриваясь к сидевшим друг против друга Вагану и первому королевскому советнику Ровентию. Господа, поглощенные своей беседой и столом с закусками, который для них сервировал лакей, её пока не заметили. И как только она собралась с силами, чтобы подать голос, господин Ровентий взглянул на большие настенные часы в вычурной золотой раме с инкрустацией изумрудами и небрежно сказал, обращаясь к Вагану:       — Однако, если ваша подручница не вернётся к полудню, можно будет смело утверждать, что она провалилась. А жаль, судя по тому, что мне о ней рассказывали, от неё можно было ожидать большего.       — Я же говорил, что она не…       — Она не провалилась, — сказала Мия, выступая из тени.       Ваган тут же умолк, обернулся к ней так резко, так, что парик съехал набок, и выпучил глаза. Господин Ровентий тоже посмотрел на Мию, но если и удивился её виду, то сохранил равнодушное выражение лица. Она на миг замялась и поймала своё отражение в одном из настенных зеркал. Что ж, она выглядела даже лучше, чем рассчитывала — красные глаза, опухшая щека, украшенная багровым кровоподтёком, порванное, перепачканное кровью и дорожной пылью платье и парочка засосов на шее. Она сжала кулаки и подошла ближе. Разглядев её получше, Ваган не смог скрыть своего отвращения, да и не пытался, господин Ровентий же взирал скорее заинтересованно. Выжидающе. Он определённо хотел услышать её историю. И в подтверждение этого указал на стоявшее рядом кресло.       — Только не в таком виде! — попытался воспротивиться этому Ваган, но умолк сразу же, стоило господину Ровентию, даже не посмотрев в его сторону, махнуть рукой, словно бы он пытался отогнать назойливую муху.       Мия прошла к указанному месту. Двигалась она медленно и неуверенно, мелко переступая ногами и напрягая все мускулы. Так, словно всё тело одеревенело и отказывалось слушаться. Осторожно присела на самый край кресла и сморщилась как от сильной боли. Но тут же взяла себя в руки, выпрямила спину, села ровно и сложила руки на коленях. Господин Ровентий выжидающе глядел на неё, а Ваган, лицо которого перекосило от омерзения, наоборот, старался смотреть куда угодно, только не на Мию. Наверно, сильно переживал за то, что обивку кресла после такого придётся менять.       — Итак, мы ждём, — напомнил господин Ровентий и сложил руки на груди.       — Да, конечно. Вскоре после начала бала мне передали записку, — начала свой рассказ Мия. Голос её дрожал, она запиналась, глотала звуки и то и дело шмыгала носом. — В записке мне велено было сесть в экипаж и отправиться в сторону порта. Я так и сделала, и…       — Да! Мы проследили за экипажем до самого порта, но таар соорен Альны в нём уже не было, — вставил Ваган, слишком сильно и будто насмешливо растягивая её фальшивый титул.       — Все верно, — ответила Мия, — на одной из улиц с нами поравнялся всадник, и затащил меня в седло. Возможно, экипаж тогда свернул и ваши соглядатаи на время потеряли нас из виду. А может, он применил какую-то магию, я не знаю.       — Магию? Это был чародей? — Ваган тут же обернулся к ней, вцепился в подлокотники своего кресла и подался вперёд, чуть ли не подпрыгнув вместе с креслом. Мия коротко кивнула, а он тут же завопил: — Я же говорил!!! Я же говорил, что это он!       Господин Ровентий оборвал эти вопли одним взмахом руки, вновь сложил ладони на груди и, вернув к Мие внимательный, цепкий взгляд, который как будто снимал с неё кожу слой за слоем в попытке добраться до самой сердцевины, приказал:       — Дальше.       Мия шмыгнула носом и продолжила:       — Он отвез меня куда-то за город, в сторону Вонтшура, в особняк. Может, в часе езды или чуть меньше, на самом берегу моря. Он был уже пьян, а там напился ещё сильнее. Нёс какую-то чушь. А потом…       Она замолчала, опустила взгляд, рассматривая свои сжатые кулаки, лежавшие на коленях, и голосом тихим, шелестящим как палая листва, прошептала:       — Я пыталась… Пыталась сопротивляться, но он был сильнее. Я не смогла и…       Глаза сами собой застелила пелена, а в горле запершило, как если бы она наглоталась раскалённого песка. Мия всхлипнула. Она так тщательно это представила, так крепко вжилась в роль, что ощутила тяжёлый винный дух на губах, слюнявые поцелуи, грубые и в то же время неловкие прикосновения пьяного мужчины. Свои слабые попытки этому воспротивиться, удары и жёсткую хватку на руках, впившиеся в её бёдра пальцы и резкую, раздирающую боль между ног. Она сгорбилась и резко скрестила руки на груди, как будто пытаясь защититься от этих воспоминаний. Последняя пара петелек на спине не выдержали этого и лопнули, платье сползло с плечей.       — Он надругался надо мной, — с трудом выговорила Мия.       — К чему нам эти мерзостные подробности? — воскликнул Ваган, и не нужно было смотреть на его лицо, чтобы представить на нём гримасу отвращения. Впрочем, он тут же заткнулся. Мия собралась с духом, покрепче сжала кулаки и продолжила:       — В какой-то момент он просто уснул, от выпитого и… Ну, от усталости. И тогда я смогла сбежать из особняка. Было ещё темно, и меня никто не заметил. Я кое-как выбралась на дорогу и смогла дойти до гильдийских конюшен, а там уже мне дали экипаж. Вот, собственно, и всё.       Никто ничего не сказал. Мие не нужно было смотреть на лица Вагана и господина Ровентия, чтобы понять, что они ей не доверяют. Сомневаются. А может, и в чём-то подозревают. Например, в том, что она всё выдумала, а на деле вступила в сговор с теми самыми заговорщиками, которых должна была разоблачить. Что ж, кроме синяков, царапин и прочих отметин на теле, у неё имелось ещё как минимум одно доказательство собственных слов. Она отняла руки от груди, разжала ладонь, посмотрела на лежавший на ней предмет, подняла голову и, встретившись взглядом с господином Ровентием, сказала:       — Он дал мне своё кольцо. Возможно, хотел меня этим впечатлить. Так себе впечатление получилось, конечно. Но кольцо я сохранила.       Без лишних слов господин протянул к ней руку, и Мия вложила в неё кольцо. Ей как-то сразу стало легче, словно она скинула с плеч тяжеленную сумку. Она сделала всё, что могла. Всё, что должна была сделать. Осталось лишь молиться всем известным ей богам и богиням, чтобы дальнейшее прошло именно так, как она задумала.       — Да… Мне знакомо такое кольцо. Но я и подумать не мог, что он… — проговорил господин первый королевский советник, крутя кольцо в своих мясистых пальцах и внимательно его разглядывая. Потом положил его на столик, где стоял графин с вином и тарелки с закусками, и, вновь посмотрев на Мию, добавил: — Я хочу знать всё, что он говорил. Всё.       — Я не запомнила… — начала было она, но тут же сникла под тяжелым взглядом господина Ровентия, давящим сильнее гранитной плиты. Мия прикрыла глаза, припоминая всё, что стоит ему рассказать.       — Что-то про титул и земли, — начала она. — И поместье. Об одном этом весь вечер и трепался. О том высоком положении, которое желает занять, едва ли не у самого трона.       — Глупый мальчишка, — усмехнулся господин Ровентий, кивнул и спросил: — И чего же он хотел от нашей заокеанской гостьи?       — Выпитое вино не позволило ему ясно высказать свои намерения, — пожав плечами, тихо ответила Мия, — и так затуманило голову, что требовать он мог только одного. И взял столько, сколько получилось.       Ваган издал какой-то нечленораздельный звук, как видно, выражавший крайнюю степень отвращения её словами, а господин Ровентий, негромко хмыкнув, спросил:       — Он говорил что-либо о своей ученице?       — Да, что-то упоминал. Жаловался, что девчонка она ленивая и бесталанная.       — А об её отце?       Мия сделала вид, что пытается вспомнить, о ком идёт речь, и первый королевский советник, как видно, решил ей помочь.       — Господине… — начал было он, и Мия подхватила за ним:       — Да-да, вспомнила, господине Роблере. Он его упоминал, да. Говорил, что его идеи слишком радикальны и что если он не умерит пыл в своих высказываниях, то рискует быть обвинённым в очернении короны. И что их, ну, то есть эти идеи, никто не поддерживает.       — Глупый, глупый мальчишка, — подытожил господин Ровентий и, с кряхтением поднявшись со своего дивана, направился к стоявшему у стены неприметному человеку в серых одеждах. И стал давать ему какие-то указания голосом столь тихим, что даже чутким ушам Мии удалось расслышала лишь пару слов. И, как она поняла, господин первый королевский советник велел “немедленно отыскать этого мальчишку”. Она смиренно опустила голову и сделала вид, что утирает выступившие на глазах слёзы. Чтобы никто ненароком не заметил, что она с облегчением улыбается.       — Я… Я не понимаю… О ком речь? — воскликнул Ваган, переводя взгляд с широкой спины господина Ровентия на Мию и обратно.       — О мэтре Агастисе. Если я верно запомнила его имя, — равнодушно ответила Мия.       Ваган выпучился на неё так, что ещё немного — и глаза бы его выпали из орбит и покатились по полу. Судя по его удивлению, он явно ожидал какое-то другое имя. А Мия ещё раз посмотрела на лежавшее на столике широкое кольцо из красного золота с крупным мутно-зелёным камнем в середине, окружённым крохотными подвижными жемчужинками. Кольцо, которое когда-то давно, на приёме, организованном Саффи, подарил ей Агастис. Конечно, сделал это он лишь для того, чтобы очаровать глупенькую простушку-служаночку и побыстрее добраться до содержимого её панталон. И, судя по всему, делал это не первый и не в последний раз. Даже господин первый королевский советник, вне всякого сомнения как-то связанный с этим мелким паршивцем, это знал. И такие кольца, которых у Агастиса, как видно, было превеликое множество, видел не первый раз. Мия подтянула платье так, чтобы оно не сваливалось с плеч и подавила желание поправить пучок волос на затылке.       Господин Ровентий отдал ещё несколько коротких приказов человеку в сером и отпустил его. И стал прохаживаться по залу, разминая ноги. Мия наблюдала за ним искоса, не поднимая головы и делая вид, что она пытается совладать с платьем. Может, это была не самая хитрая её ложь и не лучшее представление, на какое она была способна, но она сделала всё, что могла. Сплела правду с полуправдой и с откровенной ложью в ровное полотно, в котором если и имелись узелки и шероховатости, то в глаза не бросались. Конечно, некоторые детали могли выдать её с головой. Например, Ваган мог знать о её знакомстве с Агастисом. Или догадаться об этом. Но кажется, в этот миг его интересовали совсем иные вещи.       — Я ничего не понимаю, — растерянно пробормотал он и, обращаясь к господину Ровентию, визгливо выкрикнул: — Ведь этот Агастис прибыл от вас! Он же был вашим протеже, вы же сами его… Вы сами его мне рекомендовали!!!       — Вы много не знаете, любезный господин, — ответил господин Ровентий, произнеся последние два слова с неизменным презрением, — Протеже это громко сказано, но да… Мальчишка был мне полезен. Возможно, для вас окажется сюрпризом то, что мальчишка этот — незаконнорождённый сын господина Малебарда от какой-то кухонной девки. Разумеется, никого не удивит хоть сотня ублюдков у благородного господина, но, по слухам, господин Малебард привечал парнишку. Уж не знаю по какой причине, возможно, его матушка как-то по-особому его ублажала или ещё отчего. Но господин Малебард позволил ей с ребёнком проживать на его земле, худо-бедно их обеспечивал и даже устроил мальчишке неплохое образование. Поговаривали, что господин даже обещал узаконить его и дать своё имя. Редкостная глупость, разумеется, да и у господина Малебарда законных детей от двух браков было в избытке.       — Но, получается, его так и не узаконили? — зачем-то перебила его Мия и тут же прикусила язык.       — Нет, не узаконили, — с презрительным смешком ответил господин Ровентий. — Всему этому пришёл конец сразу же, как только пошли слухи о том, что племянница господина Малебарда, тогда ещё девица Мальсинта, станет супругой нашего славного короля… Ведь все понимают, что на семье королевы не должно быть ни малюсенького пятнышка, что уж говорить о таком зловонном гнойнике, как признанный ублюдок от прислуги. Но, как на зло, к тому времени в мальчишке уже пробудился чародейский дар и эту историю не удалось замять так, как следовало. Разумеется, господин Малебард прекратил всяческие сношения с мальчишкой и его матерью и запретил им появляться на его землях. Ко всем запретил ублюдку по получению чародейского титула брать имя, хоть сколько-нибудь похожее на родовое имя отца. К счастью, та женщина оказалась умной и держала язык за зубами, оставшись благодарной господину за все те годы милости. А вот этот Агастис… Нет-нет, он не затаил злобу на господина Малебарда, скорее наоборот. Мальчишка был так им очарован, так хотел во что бы то ни стало вернуть благосклонность отца… И было бы большим упущением не воспользоваться его рвением.       Как видно, утомлённый столь долгой речь, господин Ровентий подошёл к столику и взял бокал сильно разбавленного, светло-розового вина, отхлебнул немного и, промочив горло, продолжил:       — Он длительное время был нам весьма полезен. Готов был пойти на что угодно за один лишь намёк на то, что отец вновь обратит на него внимание. Из кожи вон лез, лишь бы доказать, что имеет право быть признанным его сыном. Разумеется, никто не собирался даровать ему титул или что угодно ещё. Но мальчишка был уверен в обратном. Возможно, он наконец это понял и…       Первый королевский советник вернул бокал на столик, потёр ладони таким жестом, словно хотел стряхнуть с них невидимые соринки, и добавил:       — Впрочем, я не удивлён. Мальчишка был ненадёжен, я чувствовал это с самого начала. И пользы почти не приносил. Должен был в том числе наблюдать за этим вольнодумцем-Роблером, но так толком ничего и не выведал.       — Должны ли мы заняться и его поиском? — подал голос притихший Ваган.       — Не распыляйтесь, любезный господин. Мои люди его найдут. И кстати, — тут господин Ровентий обернулся к Вагану, и, судя по тому, как мастер вжался в кресло, побледнел и весь как-то уменьшился, выражение лица первого королевского советника не сулило ничего хорошего. — Этот мальчишка в том числе должен был вам помочь в той мутной истории с амулетом и какой-то девкой, которая пыталась его похитить. А где сейчас амулет?       Мия непроизвольно сжала бёдра. Она-то прекрасно знала, где амулет. И в этот миг ощущала его холодную поверхность и острые бронзовые завитки, впившиеся в кожу с внутренней стороны бедра. А вот Ваган не знал. Он побледнел ещё сильнее, скорее даже посерел, и плотный слой пудры на его лице показался гипсовой посмертной маской.       — Б-б-б…       Не справившись с собственным языком, Ваган попытался откашляться, но показалось, что он скорее задыхается. Его взгляд, похожий на взгляд затравленного зверя, заметался по комнате.       — Была такая неразбериха… — наконец смог проговорить он. — Амулет, скорее всего, куда-то завалился. Мы скоро найдём его и преподнесём вам, любезный…       — У вас три дня, — оборвал его господин Ровентий, — на то, чтобы вернуть амулет, и на то, чтобы отыскать, где прячется предатель Абрахама с его отродьем. А теперь подите прочь.       — Но…       — Прочь! — рявкнул господин первый королевский советник так, как рявкают на непослушную мелкую собачонку.       Впрочем, Ваган и выглядел сейчас как мелкая собачонка с трясущимися лапками и выпученными глазами. Он подскочил из своего кресла, как будто мягкая обивка под ним превратилась в ежа. Каблуки его роскошных туфлей с украшенными изумрудами пряжками зашатались. Многослойные кружевные манжеты затрепетали крыльями ночных мотыльков, когда он затряс руками и завопил:       — Вы что же, изволите выгонять меня из собственного особняка? — правда, на последних словах дал петуха и его голос прозвучал как голос юнца, у которого ещё пушок над верхней губой не пробился.       — Здесь нет ничего вашего, любезный господин! — спокойно, но с неизменным презрением ответил господин Ровентий — И имя, и положение, и этот особняк. Всё золото и драгоценности, всё, чем вы так любите кичиться, даже эти шёлковые чулки, — тут он указал Вагану на его ноги, — и надетые на вас нижние панталоны — всё принадлежит мне. И стоит мне пожелать, вы вмиг лишитесь и всего этого, и головы в придачу.       Ваган попятился. Запнулся об ножку кресла, с утроенной силой замахал руками, как курица, пытающаяся взлететь. Кое-как удержался. На дрожащих ногах сделал ещё пару шагов назад. Он в миг куда-то растерял весь свой лоск, все манеры знатного, пресыщенного жизнью господина, и Мие даже стало его жаль. Нет, не то чтобы она по-настоящему сочувствовала мастеру. Она четыре года работала под его началом, старательно исполняла все его поручения, сносила все тычки и оскорбления и доброе слово от него слышала один или два раза, не больше. Шла на рисковые и даже самоубийственные задания, бывшие в основном прихотями всякой благородной сволочи, как Ваган обряженной в парчу, шёлк и бархат, и безропотно принимала жалкие крохи, медь и серебро в качестве оплаты, прекрасно зная, что сам мастер дерёт с тех сволочей втридорога. Она знала, что Ваган владеет её жизнью, что может распоряжаться ею по своему желанию и в любой момент может продать её или придумать участь ещё хуже. Она бессильно злилась, мечтала бросить накопленное на выкуп золото ему в лицо и плюнуть в довесок, и высказать всё, что о нём думает. И жабо кружевное в глотку затолкать. Но она и думать не думала, что её положение не сильно отличается от положения самого Вагана. Конечно, это не оправдывало порой совершенно скотское его к ней отношение, но…       Она подняла голову. Их взгляды встретились. Мия совладала с эмоциями и не позволила ни одной отразиться на лице. Лишь тихо, почти не размыкая губ сказала одно слово:       — Бегите.       Расслышал ли это мастер, она не знала. Сильнее выпучить глаза при всём желании не получилось бы, а дара речи он, похоже, на время и вовсе лишился. Но взгляда от Мии оторвать не смог, так пятясь и дошёл до ведущих к парадной галерее дверей. Там уже развернулся и вышел из зала. Когда двери за ним захлопнулись, показалось, что его шаги зазвучали более часто и дробно. Но серебра на то Мия бы не поставила.       Опираясь на подлокотники кресла, она встала. Неуклюже, так, словно всё тело представляло собой кровоточащую рану и отчаянно болело. Хотя толика правды в этом притворстве всё же была. Боль, которую раньше она просто не замечала, давала о себе знать. Щека ныла и пульсировала так, что Мия могла бы не глядя в зеркало очертить на коже границы расплывшегося по ней синяка. Болела правая нога. Похоже, она подвернула лодыжку или растянула мышцу, когда выбиралась из придорожных кустов. Но это не страшно, идти она может, хотя туфли лучше бы снять.       Она в который раз подтянула платье. Хотелось и волосы тоже поправить, проверить, крепко ли держится пучок на затылке, но она не стала этого делать. Чтобы лишний раз не привлекать внимание господина Ровентия. Ведь именно там она и спрятала перстень Гиллеара, намотала его на прядь волос и подколола шпильками так, чтобы видно не было. И кровавый камень на цепочке тоже. И она им обязательно воспользуется.       Выйдет из особняка Вагана и сразу же это сделает. И вернётся. Конечно же вернётся. Чем бы это для неё ни обернулось, вернётся. Она могла бы корить себя за слабость и неспособность противостоять собственным чувствам, которые наверняка сведут её в могилу. Она могла бы убеждать себя в том, что наперёд знает, чем всё закончится. Ничем хорошим, разумеется. Она лучше кого угодно понимала, что будущее для них невозможно и что единственный возможный исход, в котором они остаются вместе это тот, где они вместе восходят на плаху. Но всё равно хотела вернуться.       Тем более, что она может быть полезной. Что бы там Гиллеар не говорил, как бы к ней не относился, она не дурочка малохольная, которую подушками со всех сторон обложить нужно, чтобы она нигде не поранилась. Она может, она должна… Мия никак не могла понять, что именно, но что-то должна сделать.       Мысли тревожно метались в голове, подобно перепуганным птицам, и как ни пыталась она поймать хоть одну, они тут же вырывались из рук. Мия попыталась сосредоточиться на чём-то одном. На чём-то, услышанном совсем недавно. Например, на том, что господин Абрахам и его сын, сбежавшие с обернувшейся кровавой бойней свадьбы в том числе благодаря ей, ещё не схвачены. И скрываются где-то в Портамере. Или на том, что господин Ровентий планирует прибрать к рукам его богатства, женив своего старшего сына на несчастной девице Аврелии. И посадить своих внуков на престол, устроив браки маленьких принцесс с его младшими мальчикам. Конечно, уже не совсем мальчики. Старшему сыну господина Ровентия, Ромуальду, было около шестнадцати лет, а младшему — тринадцать или четырнадцать, Мия точно не знала. Уже давно не младенцы и не дети, а юноши, которых через несколько лет назовут мужчинами. И всё равно Мия думала о них как о детях. Детях бедняжки Глорианы, детях, выросших без матери и с таким отцом, как этот чудовищный Ровентий. И, как Мия теперь уже знала, племянниках Гиллеара. Мия прекрасно понимала, за что он ненавидит господина Ровентия, но не могла знать, распространяется ли эта ненависть и на его сыновей. От всех этих мыслей её переполняли чувства, которым никак не получалось найти названия. Она просто понимала, что должна что-то сделать.       — Я не дозволял уходить, — раздалось за спиной, когда она уже подходила к дверям, за которыми минутами ранее исчез Ваган.       Мия тут же остановилась. Но не вздрогнула и ничем иным не выдала того, что от этих слов внутри всё сжалось и к горлу подкатил омерзительно-кислый ком страха. Спокойно обернулась и, сцепив руки перед собой, опустила взгляд. Правда, краем глаза всё же увидела, что господин Ровентий стоял спиной к ней у одного из окон, выходивших в окружавший особняк тенистый парк.       — Что же, — неспешно проговорил он, рассматривая что-то в глубинах парка, — мой расчёт на то, что заговорщики встретят Альну в Портамере оказался неверным. Этот мальчишка, каких бы глупостей ни натворил или ни собирался натворить, не имел к ним никакого отношения. Более того, я прекрасно знаю его почерк.       Мия прикусила щёку. Про зашифрованное письмо она совсем забыла.       — Тогда можно предположить, — продолжил господин Ровентий, — что заговорщики вступят в контакт с Альной позже. Возможно, в том письме содержалось что-либо о предполагаемом месте встречи, но пока шифр не разгадан, нам сие неизвестно. И можно лишь гадать о том, куда бы направилась Альна ваан Доорен, коли бы её жизнь не оборвалась. А также рассудить, что столь знатной гостье, впервые прибывшей в Тарсию, пристало явиться в Белькур и самолично предстать перед королем, дабы засвидетельствовать своё почтение.       — Белькур? — выдохнула Мия.       — Да, именно в Белькур. Туда, где собирается весь цвет тарсийской аристократии. И где под самым носом нашего славного короля они могу плести свои интриги и заговоры. Должно выявить всех этих предателей, всех, кто замышляет мятеж или любую иную подлость.       С этими словами он обернулся к ней. Против света его лицо казалось тёмным и ещё более устрашающим. Хотя куда уж более.       — Без лишнего промедления, таар соорен Альна ваан Доорен сегодня же отбудет в Белькур.       Он говорил что-то ещё, но Мия этого уже не слышала. Она пошатнулась, как если бы её обухом по голове ударили, и чудом устояла на ногах. Она сразу же всё поняла, и ужас от этого понимания обрушился на непроницаемым, удушающим куполом. В попытке найти хоть что-то, что могло её спасти, она ловила за крыло то одну, то другую бившуюся в голове мысль, но ни одна из них не могла ей помочь.       — А как же выкуп? — уцепилась за последнюю соломинку Мия, но без особой надежды. — Я ведь принадлежу Гильдии…       — А Гильдия принадлежит мне.       Тон его голоса не предполагал возражений, и Мия сразу же заткнулась. А господин Ровентий неспешно направился к ней, и его шаги звучали громко, слишком громко, оглушительно громко. И чем ближе он подходил, тем громче они становились, грохотали в ушах, как расписные барабаны с каругианских галер, как раскаты грома, как падающие с небес камни.       — Мало кто знает об этом, — сказал он, подойдя к Мие так, что его кряжистая фигура загородила собой весь лившийся из окон дневной свет, — но Гильдия Воров в некотором смысле являет собой кузницу… А лучше сказать гранильную мастерскую. Отбирает самые ценные камни, обрабатывает их, оттачивает навыки… Тех, кто после будет служить уже во благо короны.       Последние слова он произнёс с неким благоговением, которое, скорее всего, должно подействовать на Мию. Но, разумеется, не подействовало. Заметив, что слова о службе короне не слишком-то её воодушевили, господин Ровентий, сложив руки на груди, сказал так, как будто посвящал в некие сакральные тайны:       — Корона в опасности. Слишком многие пытаются пошатнуть те многовековые устои, на которых зиждется государство. Аристократы, желающие продвинуться нечестным путём, пробраться поближе к трону, а то и вовсе, посадить на него своих ставленников. Чародеи-хаммаранопоклонники, алчные до власти и золота, алчущие лишь страданий человеческих во славу своего владыки. Вольнодумцы-философы с их крамольными идеями о всеобщем равенстве. Грезящие о независимости картийцы и калантийцы. Все они мечтают низвергнуть нашего славного короля и разрушить привычный порядок. И если не остановить их, если не выявить каждый зародыш смуты, если не выкорчевать их ростки, то реки крови захлестнут Тарсию! Выжженные поля, разорённые деревни и разрушенные до основания города, вот что нас ждёт, коли мы их не остановим! После столь патетичной речи господин Ровентий прокашлялся и, впервые говоря не отстранённо, обращаясь не к одному себе или к неким неведомым слушателям, а напрямую к Мие, как будто только сейчас заметив её присутствие или же сочтя её достойной внимания, спросил:       — Подумайте, на что вы готовы ради спасения вашей родины?       Она не опустила голову и не отвела глаза и выдержала его взгляд, тяжёлый, давящий, пробиравшийся в самое нутро. И даже не стала особо скрывать свои чувства. О да, она прекрасно понимала, о чём говорит господин первый королевский советник. Она как наяву видела перед собой разрушенные белые стены и обуглившиеся, почерневшие от копоти башни города, стоявшего на пяти холмах. Видела пустые, разграбленные деревенские дома, изуродованные тела убитых и безымянные могилы, в которых где-то далеко лежат её родители и сёстры. И пепелище, оставшееся на месте яблоневого сада.       Мия не стала отгонять эти мысли, наоборот, позволила им проникнуть глубоко в тело, облечь его стальными, непробиваемыми доспехами. Укрепить её дух и решимость действовать. Глубоко вздохнула, так, что в горле что-то заклокотало. Крепко сжала кулаки. И ответила:       — На всё.