серафим

      Существует предположение, что вы никогда не сможете увидеть своего ангела.       И это к лучшему, правда. Они не совсем посланники высшей силы. Это духи — саваны мёртвых, обладающие немного большей властью, чем обычные призраки, по причинам, неясным никому, кроме них самих, и, как все знают, вы не можете их увидеть; поэтому и знать о них не должны.       И это не значит, что у каждого есть ангел. Не существует семи миллиардов мертвецов, наблюдающих за каждым из-за плеча. Если бы они были, мир мог бы быть лучше, чем он есть, — но их нет, и всё, что разделяет ангела и ангела-хранителя, — это непостоянная прихоть защитить живое существо, предотвратить судьбу, которая стала причиной их собственного существования. Редко кого охраняют вообще; ещё реже охраняют с рождения. Правда в том, что ангелы-хранители, как и всё остальное, являются не более чем счастливыми случайностями. Случайными встречными. Простым везением.       Вы никогда не должны видеть своего ангела; никогда не должны видеть, как они истекают кровью.

***

      У Моники появился ангел месяц назад.       Сначала она не была уверена, что он правда есть, как и не была уверена, когда он появился, но это было месяц назад, когда она спустилась из окна и по-тихому выскользнула из собственных ворот, чтобы покататься на городском велосипеде по окрестностям, чего с тех пор она не делала. Она делала это едва ли чаще раза в месяц, потому что выходить на улицу в её районе небезопасно (там ходят дозорные); но она решила, что закат — это самое безопасное время, потому что именно тогда дозорные ужинают в помещении, в семь часов, а родители Моники едят в девять, и Моника почти ничего не ест. Это городской велосипед, а не её собственный, потому что у неё его нет, но даже если бы он был, безопаснее использовать городской велосипед, потому что он принадлежит любому, кто хочет им пользоваться, а не непослушному ребёнку.       Она поднимает подножку и едет так быстро, как только может, до границы района, вокруг и обратно — весело притворяться, что она могла бы продолжать ехать и ехать, пока не встретится с океаном, не въедет в него и не утонет, но она знает, что не может. Также веселее сказать «Я упала с велосипеда на скорости миллион миль в час», чем «Я упала с лестницы».       Это то, о чём Монике приходится напоминать себе, когда она баюкает ушибленное колено, сидя на подъездной дорожке заброшенного жилого комплекса, перевёрнутый велосипед валяется в пыли в нескольких шагах от неё. Слёзы боли наворачиваются на глаза, когда она сжимает кожу под ушибом и смотрит, как кровь сочится на её пальцы. Она в целом, наверное, выглядит плохо; её челюсть пульсирует, а на руках и спине отчётливо щипят царапины и порезы, но это, безусловно, было худшим из всего и почти тревожным. Она, вероятно, не сможет снова сесть на велосипед, не залив его красным, а по окровавленному велосипеду будет очевидно, кто на нём ездил — окровавленная девушка.       Она садится в грязь и хлюпает носом, а через несколько минут (которых даже не хватило, чтобы кровь перестала течь) встаёт и тащит велосипед в укромное место, в кусты сбоку от парковки, прежде чем начать тащиться домой.       Это заняло больше времени, чем обычно, особенно подъём обратно через окно, и к концу всего этого её нога, носок, ботинок были залиты кровью — и она сама, исцарапанная и покрытая грязью и выглядящая довольно виноватой, была едва ли в надлежащей форме, чтобы ответить за совершённое, когда мать забирала её вечером.       Сам порез был, можно сказать, благословением. Моника, вся в крови, не очень-то весёлая, и если порез не обработать, он не перестанет кровоточить и может остаться шрам, поэтому Монике не приходится стоять на белом ковре и плитке и слушать нравоучения. Отец моет Монику и накладывает ей швы, а затем даёт ей холодный ужин на маленькой тарелке. Затем мать обычно уходит, чтобы найти что-то весёлое, и после всего этого даёт Монике пижаму и отправляет её из ванной в постель; но сегодня, по-видимому, чудеса продолжаются, и мать не может найти ничего весёлого. Происходит то, что Моника игнорирует мать и отца, спрашивающих друг друга, где что лежит, затем мать врывается обратно, проводит рукой по затылку дочери и суёт ей в руки пижаму.       Монике нравится одеваться самой, и её голова в любом случае была в полном беспорядке. Это мог бы быть идеальный вечер.

***

      Моника узнала имя своего ангела две недели назад.       Это было на следующий день после того, как она нашла книгу о духах и оккультизме в библиотеке, где она обычно обедает, — после того, как она прочитала о чудесах и странной удаче, когда речь заходит о крепком здоровье, и её здоровье стало таким хорошим, каким не было никогда. На следующий день после того, как она прочитала книгу от корки до корки за отведённый час и вышла из библиотеки, найдя нераспечатанную коробку салата, балансирующую на краю мусорного бака, и проработав весь день, обнаружила, что дискуссионный клуб, к счастью, расторгли.       И на следующий день после всего этого она находит липкую записку, прикреплённую к внутренней стороне дверцы её шкафчика.       Это не её почерк; даже не её «Я не помню, как писала это» или её «Я в панике» или «Я видела, как это написал кто-то другой». Это не почерк Моники, и вчера записки не было на дверце её шкафчика, и даже отец не знал код от него, так что никто другой не мог её туда положить.

не вешай нос!

мне нравится твоя улыбка

ты счастлива?

— сайори ♥

      В этот день Моника решает, что её ангела зовут Сайори.       В этот же день Моника пишет ответ на обратной стороне липкой записки своим почерком «Я опоздаю, если не буду писать быстро» — очень размашистым и наклонным — и приклеивает свои слова туда, где раньше была записка.

я люблю тебя ~моника ♡ ♡ ♡

      День приходит и уходит совершенно неожиданно, и когда Моника открывает свой шкафчик на следующее утро, она видит

я тоже тебя люблю!

ты моя любимица

ты счастлива?

— сайори ♥

      И трепет в её груди — то, что выражается в рисовании крошечных, мягких крыльев над её домашними заданиями весь оставшийся день.

***

      Моника видела, как её ангел истекает кровью неделю назад.       Она услышала, как капли капают на пол в ванной, на плитку; Моника собиралась почистить зубы, но, услышав звук, остановилась и машинально уставилась себе под ноги, чтобы попытаться определить источник шума. Там ничего не было, поэтому она взглянула в сторону и увидела кровь.       Ярко-красная, ярче, чем когда-либо была у Моники, слабо мерцающая на периферии её зрения; слишком далёкая, чтобы она принадлежала Монике, а мать и отец ушли из дома на ночь.       В книге о духах не было раздела об ангельской крови, только сноска. Вы не должны видеть ангельскую кровь — это плохая примета, преследование блуждающего огонька. Ничего, кроме предупреждения.       Глаза Моники внимательно следят за направлением капель крови, назад и вверх, и встречаются со стеклянным голубым взглядом.       Медленно плачущее кольцо ярко-красного цвета, глубоко врезанное в мертвенно-бледную шею.       Привет, Моника, шепчет Сайори; так тихо, что её голос не отдаётся эхом, но всё же достаточно громко, чтобы отчётливо донестись до ушей Моники, кристально чисто и мягко.       — Привет, Сайори, — отвечает Моника голосом, который отзывается эхом и всё ещё звучит как бормотание. Она ещё больше запрокидывает голову и видит то, что может быть мерцающим нимбом, то, что может быть нечёткими краями крыльев, покрытых пухом. Глаза, рот и нос Сайори появляются, исчезают и снова появляются, мерцая, как промежуточный канал на экране телевизора, но если Моника выдохнет и подумает о синем, она сможет увидеть его.       Ты счастлива?       Голос Сайори — это ветерок среди нагретых солнцем трав, и Моника инстинктивно улыбается, хотя у неё изо рта торчит щётка, из-за чего улыбка становится однобокой и кривой.       — Да, — говорит она, почистив язык и щёки и сплюнув красное в раковину. — Только потому, что ты здесь.       Сайори не столько говорит «хорошо», сколько Моника чувствует это, она будто уютно сворачивается в пространстве под рёбрами и мурлычет, когда Моника улыбается шире, и на сердце становится легче.       У Моники есть ангел, она уже три года учится в старшей школе.       (Она не понимает, как её кровотечение может быть чем-то, о чём следует предостерегать.)