Шампанским - празднуют, виски - скорбят.

Общежитие Красного Фонтана пережило не один десяток выпусков специалистов, в его стенах устраивалось бесконечно много тайных и весёлых попоек молодых парней с юношеским максимализмом, бурным пубертатом, объясняющим иногда появляющихся девушек в ночных коридорах, и бурлящей в крови молодостью. Вот и сегодняшняя прохладная весенняя ночь сбросила на повидавшее многое, и даже больше, общежитие пятерых девятнадцатилетних специалистов и одного мага Андроса с несколькими бутылками лучшего Эраклионского виски, плитками тёмного шоколада и парой тарелок картофельных чипсов: — Так по какому поводу пьём сегодня? — спросил Скай, разливая янтарную жидкость с характерным едким запахом по стеклянным стаканам, которые они благополучно одолжили в столовой без разрешения ещё на первом курсе. И вот сейчас, будучи уже на пятом, предпоследнем, они всё никак их не вернут, и, кажется, пока даже не собираются. — Боюсь, поводов у нас предостаточно, — ответил Гелия, вытирая мокрые после душа волосы, — и все они далеки от радостных, — бросил он полотенце на спинку чёрного кожаного кресла, на котором молча сидел ещё более недовольный и злой, чем обычно, Ривен. Гелия внимательно изучал хмурые брови, поджатые челюсти и пульсирующие на шее вены приятеля, задаваясь вопросом, что такого должно было случиться, чтобы он так неожиданно предложил опустошить их алкогольные запасы, несмотря на завтрашний учебный день. Уже через пол часа была опустошена первая бутылка виски, а за ней вторая, третья и четвёртая. Открытый настежь балкон уже совсем не помогал избавить маленькую комнату от терпкого и зловонного запаха алкоголя. Шоколад и чипсы закончились ещё на второй бутылке — теперь они запивали и закусывали виски — виски, а стрелка настенных часов давно перевалила за полночь. Соседи и дежурный преподаватель не спалили их лишь благодаря заклинанию звукоизоляции, которое с самого начала предусмотрительно на комнату наложил Набу. Шестеро пьяных парней были совсем далеки от состояния трезвости, в их головах и сосудах бурлил кипящей пеной крепкий алкоголь, а их мужественные и стойкие души беспощадно терзали не кошки — тигры и теперь они делились друг с другом тем, чем в любой другой день делиться постыдились бы: — Знаете, — с заплетавшимся языком начал Брендон, пытаясь не выплескать из своего стакана янтарную жидкость, — мы со Стеллой никогда, слышите, ни-ко-гда ничего не скрывали друг от друга с тех пор, как начали встречаться. Даже в постеле моё солнышко не стеснялось выражать свои бурные фантазии, — шатен расплылся в пьяной улыбке мартовского кота, когда вспомнил свою смелую златовласую красавицу и её невероятные секс-этюды, — бля, знали бы вы, парни, как она охрененна сверху, — на хмурые и ошарашенные взгляды приятелей Брендон качнул головой и устрашающе указал пальцем на всех, — нет, даже не смейте знать! — пригрозил он каждому, — Так вот к чему я? А я к тому, что мы всегда были ну о~очень честны друг с другом, — специалист почти болезненно залил в себя целый стакан залпом, шумно вдыхая несвежий воздух комнаты, — во всём. Но теперь я вижу, как ей плохо, как моему солнцу пиздец как плохо, как она затухает прямо у меня на глазах, а она молчит, молчит и даже не желает рассказать мне всё, что её так беспокоит, — парень обречённо опустил казавшуюся свинцом налитой голову на свои руки. — А я, блять, даже не могу ничего с этим сделать! Остальные парни лишь молча опрокинули в себя ещё по одному стакану виски, сочувственно кивая своему разбитому товарищу. Они его прекрасно понимали. Брендон говорил не за себя, он говорил за всех них: Скай пытался одарить Блум заботой, лаской и частыми свиданиями под покровом ночи в лучших романтических реалиях; Гелия старался по возможности всегда быть вместе с Флорой, даже если это означало проводить бесконечные часы в оранжерее Алфеи, копаясь в земле и новых сортах магических растений; Набу отвлекал от гнетущих чёрно-белых будней Лейлу конными прогулками, походами на пляж Магикса и покорениями волн на сёрфах, проигрывая своей девушке, так любящей победы, почти всегда; Тимми днями напролёт не вылезал из сети, теряясь вместе с Текной в бесчисленных множествах программных алгоритмов, в которых та иногда делала совершенно детские ошибки, которых раньше никогда бы не сделала; а Ривен был Ривеном — много ходил на миссии и ещё больше тренировался, чтобы стать сильнее то ли для кого-то очень определённого, то ли для самого себя. Скорее, второе. Но, несмотря на все старания горе-кавалеров, их любимым это едва ли помогало. Вчера вечером, после неожиданного для всех побега Музы с их импровизированной вечеринки, парни пытались поговорить со своими девушками, выяснить, что так беспокоит каждую из них, услышать тихие крики любимых о помощи и помочь им всем, чем только могут. Но те, словно приняв негласный обет молчания, известный только им шестерым, лишь устало переглядывались между собой. Винкс не проронили ни слов, ни слёз о произошедшем, лишь гордо выпрямили спины и вежливо попросили своих парней уйти. Несмотря на всё попытки выстроить с теми хоть какое-то подобие диалога, перед их носами были безжалостно закрыты двери комнаты легендарной шестёрки фей. И юношей задело даже не то, что их так недвусмысленно прогнали, а то, что они даже не нашли ни слов, ни сил как-то этому воспротивиться. Их сковали тяжелые кандалы беспомощности и растерянности, незнания, что нужно делать в таких ситуациях — выломать чёртовы двери и допрашивать каждую, пока они не вскроют всё тайное или смиренно уйти, дав своим девушкам столько времени, сколько им потребуется. И они ушли, словно выйдя проигравшими из тяжёлой битвы, хотя на самом деле ощущалось это проигрышем в мировой войне, не меньше. И вот они, взрослые девятнадцатилетние парни, без пяти минут мужчины, умело разбивающие врагов своими острыми мечами, так неумело тонули в собственной бесполезности для тех, кому они больше всего на свете хотели бы приносить пользу. — Нас столько лет учили сражаться, составлять боевые стратегии и приручать драконов, — сравнительно трезвый Скай ободряюще приобнял разбитого лучшего друга за плечи, — но самому важному, почему-то, не научили. Набу сидел на полу у кровати, молча уставившись потолок. Он потерял своё дружественное красноречие в неприятных чувствах бесполезности и пустоты. В его мыслях были покрасневшие, но от этого не менее прекрасные, глаза Лейлы цвета океанской лазури. Её измученные бессонными ночами глаза, огромные мешки под ними и тщательно скрываемая усталость от жизни. Парень видел это всё каждый раз на их свиданиях и каждый раз не решался спросить. Лейла гордая. Он это знал. Даже если спросит — не ответит, в полушутку скажет сосредоточиться на сёрфе и полетит к своей очередной победе на блестящих крыльях сладкого самообмана с безразличием в совсем неблестящих лазурных глазах. И всё-таки, он должен был её спросить. Но не спросил ни на первом свидании, ни на пятом, ни на последнем. А теперь он теряется в ненависти к самому себе и Эраклионском пойле с людьми, которых относительно даже не знает, которым просто не посчастливилось оказаться такими же нежеланными свидетелями чей-то увядающей жизни. Маг повернул голову на приятеля, что стал прямым виновником его предстоящего утреннего похмелья, и внимательно наблюдал за тем, как тот безжалостно и жадно допивает свою — уже даже не стакан — бутылку, будто на её дне — решение всех его жизненных проблем. Ривен открыл свою прикроватную тумбу в надежде найти там что-нибудь хотя бы отдалённо напоминающее закусь, но под беспорядочной кучей толстых учебников и исписанных тетрадей нашёл только почти новую и давно забытую пачку сигарет и зажигалку. Он неуверенно взял в руки красно-белый табачный блок и потупил затуманенный алкоголем взор. Музе не нравился запах сигарет, она недовольно морщилась и отказывала в поцелуях всегда, когда от Ривена ими даже не сильно, но пахло, строго держала его на расстоянии вытянутой руки. Муза каждый раз говорила ему, что это вредно для здоровья, как в первый, говорила так, будто он сам этого не знал. Муза отпускала шутки о том, что он умрёт от них раньше, чем от бешеного тролля на какой-нибудь миссии. Муза выбрасывала его сигареты при каждом удобном случае — пока он гнал на ветролёте или отходил забирать их заказ в кафе, а потом наступил день и он выкурил свою последнюю сигарету и собственными руками забросил почти что новую пачку в дальний угол учебного шкафа. Муза. Муза. Муза. Она его бросила. Так же, как его бросали все женщины в жизни. Теперь она ему никто, лишь подружка девушек его приятелей. Теперь они друг другу чуть более, чем просто незнакомцы, и чуть менее, чем хорошие знакомые. Да пошла б она. Она и все другие бабы этого мира. А она и пошла. Пошла в своё прекрасное и светлое будущее без него, даже ни разу не обернувшись. Как она и говорила, она без него обойдётся. Он был ей теперь просто-напросто не нужен, почти бесполезен, ведь теперь она достаточно сильна, чтобы защищать себя самостоятельно, живая легенда, одна из самых юных Фей-Хранительниц в истории, одна из шести выпускниц Алфеи, закончивших её не за пять лет, а всего за три года. А он простой парень — не принц с собственным королевством, не романтик, пишущий длинные поэзии, не маг, рождённый с серебряной ложкой во рту — лишь парень, изживающий себя на тренировках и миссиях, чтобы стать кем-то достойным и добиться признания. Ей было всё равно на его работу над собой, его амбиции и желания, так же, как ему было всё равно на новую флейту в её бесконечной коллекции музыкальных инструментов. Она его не понимала. А он её не любил. Общие значения зачёркнуты и уравнение правильно завершено — им не зачем быть вместе. И из-за неё он не станет ни убиваться, ни упиваться, и плевать, что именно это он сейчас и делает, плевать, что из-за неё. Ему не о чем сожалеть и не за что себя винить, теперь он может спокойно хоть укуриться до смерти, без чьих-либо недовольств и нравоучений. В его крови кипели виски, злоба и задетая мужская гордость. Ривен крутанул колёсико зажигалки и прикурил сигарету с вишнёвым фильтром, отдалённо напоминающим аромат знакомого женского шампуня. Ну и черт с этим. Он сделал глубокую, первую тягу, от которой голова шла кругом в блаженной эйфории. По артериям и венам распространялся никотин с тёплым табачным дымом, дарящим мнимое ощущение успокоения и свободы. Теперь, казалось, всё стало понятней — будто утренний туман, рассеивающийся с первыми лучами солнца, его помутнённое обидой и яростью сознание теперь яснее проливало свет на спутанные чувства. — Я думал, ты бросил курить, — непонимающе посмотрел на товарища совершенно пьяный Тимми, без пяти минут находившейся в отключке. Ривен сделал ещё одну тягу и выпустил несколько колечек дыма, терявшихся в пространстве душной небольшой комнатки замысловатыми и непонятными узорами: — Думать — не всегда твоё. — Не обращай на него внимание, Тимми, у нашего Ривена был тяжёлый день, — Брендон похлопал слегка обиженного парня, валявшегося на кровати вялым трупом, по плечу, ободряя. — Всё-таки его девушка бросила. — Меня не бросали, — злостно рыкнул парень, стараясь игнорировать удивлённые и любопытные взгляды сторонних наблюдателей, — мы расстались. — Судя по-твоему сегодняшнему скотскому поведению, Ривен, я почти уверен, что Муза тебя именно бросила, — не договорив, Брендон оказался схвачен за шиворот и припечатан к стенке около кровати. Аметистовые глаза, ещё и затуманенные огромным количеством виски, испепеляли его бешеными молниями ярости, он готов был уничтожить товарища прямо здесь и сейчас, отбить ему смазливую рожу, как он отбил его и без этого изрядно расшатанное за вечер эго. Но шатен стойко держал лицо спокойным, не собираясь ни поддаваться эмоциональному порыву приятеля, ни давать заднюю, поднимая белый флаг. Он знал, что говорил лишь правду и знал, что Ривен прекрасно это понимает, оттого так и бесится. — Ты вёл себя с ней, как мудак, — почти в лицо выплюнул ему Брендон. Небрежно. Презрительно. — Муза такого не заслужила. И ты это знаешь. Они столько всего пережили, но вместо того, чтобы быть рядом и поддерживать свою девушку, ты выбрал остаться в её памяти чёрствым ублюдком. И чего ты от меня ждёшь после этого? Поддержки?! — повысил свой хмельный голос парень, хватая за воротник Ривена в ответ. Теперь слова шатена были наполнены не просто режущей глаза и уши правдой, их переполняло что-то личное, взятое из далёких душевных дебрей, что-то, что потихоньку брало над ним вверх. Он всего лишь человек, всё происходящее с ними сейчас — перетекает в нервный срыв, который он не в силах больше сдерживать. — Хоть сто жизней проживи, Ривен, ты будешь её недостоин, — последнее, что брезгливо бросил Брендон сокоманднику, перед тем, как их разняли в момент протрезвевшие Набу, Гелия и Скай. Он убедил друзей, что с ним всё в порядке и молча вышел из душной комнаты, не вынося её давящих стен и напряжённой атмосферы. Ривен вырвался их цепкой хватки Набу и бросил в стену первое, что попало под руку — свой неповинный ни в чём, пустой стакан, которым не пользовался уже после второй бутылки. Специалист отбился от успокаивающих хлопков по спине Ская и Гелии, пока полумёртвый-полуживой Тимми убирал с пола осколки, и вышел на балкон, надеясь, что прохлада ночного ветра приведёт его пьяную голову и вулканом извергающиеся чувства в порядок хотя бы чуть-чуть. Он достал из кармана джинс красно-белую пачку, зажигалку и выкурил сначала одну сигарету, а за ней вторую и третью. Ривен молча смотрел в беспроглядную ночную мглу, травил свои лёгкие едким дымом никотина и кусал иссохшие тонкие губы с привкусом вишни от фильтра. В его голове, словно заезженной пластинкой, снова и снова повторялись слова смазливого товарища: «Ты вёл себя с ней, как мудак.» «Муза такого не заслужила.» «Хоть сто жизней проживи, Ривен, ты будешь её недостоин.» Наверное, он всё-таки сожалел о своём поведении, как нашкодивший ребёнок сожалеет, о том, что разбил любимую родительскую вазу. Как бы он ни пытался казаться миру дерзким бруталом, плевавшим на всех с высокой колокольни пофигизма, он был обычным человеком, которому не чужды ни чувство вины, ни угрызения совести. Сначала он был обижен на Музу, потом зол, теперь же ему было жаль. Но, как ни странно, жаль не потому что их странным взаимоотношениям пришёл конец, а лишь потому, что он в самом деле вёл себя с ней, как урод. Она правда такого не заслуживала. И он правда был её недостоин. Не потому, что она легендарная фея и героиня, а он — обычный парень без гроша за душой, а потому что она всегда давала ему больше, чем он мог вернуть: больше заботы, больше внимания, больше ласки и влюблённых взглядов. Он никогда ничего из этого не знал. Потому и не умел. В то время как он не знал ни её любимых цветов, ни фильма, ни даже песни. Любимой песни Феи Музыки, Гармонии и Звуков! И в тот самый момент, когда из-за густых туч вылезла ярко сияющая, единственная звезда на небе, Ривен поймал себя на мысли, что теперь всё правильно. Она его не понимала. А он её не любил. Таким тандемам нет смысла быть вместе, лучше пожать друг другу руки и разойтись. Руки они, конечно, друг другу не жали, а разойтись — разошлись. Муза решила так и сделать, начать идти своей дорогой, освобождая ему путь, дабы он шёл своей. Она сделала правильный выбор. Правильный для них обоих. И вот, когда хаос растерянности парня почти заменил покой осознания, на балкон вышел Набу, вставая рядом с курящим специалистом: — Как ты? — начал маг осторожно прощупывать заминированную почву в лице вспыльчивого приятеля, внимательно всматриваясь в его задумчивый взгляд в темень ночи. — Теперь, на удивление, спокойно, — ответил специалист, выпуская очередные клубы вишнёвого дыма. — Так значит всё-таки, — Набу поморщился от неприятного запаха сигарет, взмахнул пару раз своим посохом, прогоняя дым, и положил на него свою пьяную голову, — решил идти по клишированному пути «если любишь-отпусти»? — Я думал у нас разговаривает стихами Гелия, от него заразился? — усмехнулся Ривен, затушив горящий окурок о холодные металические перилла балкона и выкинув тот куда-то вниз. — Я её не любил, — он буквально на виске почувствовал высоко поднятые от удивления густые брови приятеля после этой фразы, поэтому решил пояснить: — Знать её любимые цветы и цвет, вкус мороженного, которое она постоянно покупает, знать какой фильм она обожает пересматривать, а какой ненавидит, желать быть с ней каждую свободную секунду и просыпаться вместе по утрам — это значит «любить»? Я не знал и не желал ничего из этого — значит, не любил. — Мне кажется, твои представления о любви слишком утрированы. — Тогда что, по-твоему, любовь? — скептично усмехнулся Ривен. Его забавляла вся абсурдность ситуации — два взрослых и абсолютно пьяных парня стоят на балконе, за пределами которого все давно спят, и философствуют о таких высоких темах, как любовь. Но с Набу, почему-то, хотелось говорить на такие темы. Они знакомы всего пару месяцев от силы, в сравнении с остальными — вообще нисколько, но по каким-то необъяснимым для него причинам, он ему практически доверял. Он был, ну или очень хорошо казался, парнем не по годам мудрым, спокойным, и не таким амёбо-спокойным, как Гелия, и светлым. Ему хотелось доверить мысли, которыми не хочешь делиться с другими, тайны, которых стыдишься сам. Набу к себе располагал. Расположил даже такого именитого засранца, как Ривен, чьё имя стало практически нарицательным. И никогда не осуждал того за то, что он засранец. — Не знаю, — немногозначно пожал плечами Набу и посмотрел на небо, где не сияло звёзд. Но даже в этих пугающих грозовых тучах он нашёл какое-то удовлетворение, желание вновь глубоко вдохнуть полной грудью. И вдохнул. Всю прелесть весенней ночи. — Спроси меня хотя бы через пару лет, если я всё ещё буду с Лейлой. Возможно, Ривен сильно посмешил, посчитав его мудрым. Он только усмехнулся — парень, стоящий рядом, был идиотом, настоящим влюблённым идиотом, таким же, как те четверо горе-собутыльников за пределами узкого балкона, которые уже спали в своих кроватях: — Она готова была его убить в день первой встречи, а он сходит по этой ненормальной с ума, охренеть… Маг лишь звонко рассмеялся в темноту ночи и развёл руками. Что ж, сказать в своё оправдание ему было нечего, да и он не хотел оправдываться и объясняться. Ему было всё равно, если другие его не понимали и осуждали за то, что он влюбился по уши, как наивный первоклассник. Набу нравилось то, каким он был сейчас и ещё больше нравилась та, с кем он был, поэтому пусть даже самые строжайшие критики чужой нравственности засунут свои гнусные мнения в ящик Пандоры, который в их же интересах им лучше не открывать: — Возможно, необъяснимость всё объясняет. — Зашибись, — рассмеялся специалист на очередную глупость, а может даже и не такую уж и глупость, мага. Было что-то в этой абсурдной фразе такое, что заставляло задуматься. И он задумался. Возможно, даже больше, чем ему хотелось. Он механически потянулся в карман к пачке, к которой уже успел привыкнуть и снова достал сигарету, поджигая с характерным звуком металлического ролика. Сверкающие искры мелкого огонька были так же ярки, как было ярко его понимание и этой, казалось бы, небрежной фразы. Он улыбнулся. Это не было такой привычной для него усмешкой, в его улыбке не было насмешки или ехидства — только спокойное смирение и почти осязаемая лёгкость. Он глубоко затянулся. Первая тяга — всегда самая приятная. Остальные такого ощущения туманного кайфа уже подарить не могут. — Тогда мне не нужно объяснять, почему хочу увидеть Музу сейчас? Вопрос Ривена не ввел мага в ступор или смятение. Нет. Ему было настолько в нём всё понятно, даже очевидно — ведь они оба — просто люди. А людям нужно иногда прощаться. Поэтому Набу просто ему улыбнулся.

***

Муза не курила. Никогда. И начинать не собиралась. Но отчего-то воспламеняющиеся искры металлической зажигалки завораживали взгляд. Они в одно мгновение появлялись крохотным фейерверком и в мгновение потухали, словно никогда не существовали. Мгновение. Короткое настолько, что почти ненастоящее. Примерно так девушке и ощущались последние двадцать четыре часа — от раннего утра прошлого дня, когда она вернулась после своего внепланового побега, до глубокой ночи сегодняшнего, когда она стояла на балконе комнаты Винкс наедине со своими мыслями, чувствами и недолгим одиночеством. Это была их последняя ночь в Алфее. Утром они проснуться, возьмут свои уже собранные чемоданы, стоящие у дверей их комнаты, и перешагнут порог этой школы в последний раз. Муза не понимала, что именно ощущала, думая об этом — радость, грусть, смятение или покой. Все чувства обострились донельзя — достигли пиковой точки и смешались, словно разные краски, между собой в одно огромное грязное пятно непонятного цвета. Прямо перед ней — беспроглядная темнота весенней ночи, за её спиной — большие горящие окна комнаты, что стала для неё домом, где сейчас играла музыка и летели пробки неизвестно каких по счёту бутылок шампанского. И пока в их комнате была вечеринка в самом разгаре, она вышла ненадолго на балкон, чтобы разделить отсюда своё одиночество с пасмурной ночью в последний раз. И опять-таки, мгновение — и момент трогательного уединения прерван: — Стелла — не была бы Стеллой, не закати она прощальную вечеринку, — тихо подошла Лейла к лучшей подруге, чем её, естественно, нисколько не удивила. Фея Звуков — услышит летящего комара за десятки метров. Это, определённо, поражало. Принцесса Андроса, её с раннего детства учили правильно начинать диалоги и вести светские беседы, но почему-то сейчас слова давались особенно тяжело. Она прокручивала в голове несколько раз сценарии о том, как именно стоит начать разговор с лучшей подругой, которая несколько часов назад рассталась со своей страдальческой любовью. Но вот она стоит рядом с ней — и все сценарии летят в Тартарары. Поэтому всё, на что её хватает: — Ты как? Осторожное касание тёплой девичьей руки на её озябшем плече — Муза буквально слышит, как подрагивают от нервов тонкие пальцы Лейлы. И она улыбается. Искренне. Впервые за долгое время. — Теперь, на удивление, спокойно… — мелодийка не врала. В силу своей неконтролируемой эмоциональности она с Ривеном рассталась очередным — и на этот раз последним — скандалом. В силу своей неконтролируемой эмоциональности она плакала всеми имеющимися слезами и проклинала его всеми известными ей проклятиями. И до того, как успела долететь обратно в Алфею, она уже остывшей головой и взятыми под контроль штиля разума чувствами поняла, что поступила правильно. Не так много раз за свою восемнадцатилетнюю жизнь она принимала верные решения, но это — казалось верным. И наилучшим. И для неё. И для Ривена. Пока она наматывала бесчисленные круги в окрестностях школы, она вспоминала все моменты с ним — от первого взгляда на заносчивого специалиста во время задания Палладиума на болоте и до последнего взгляда на без-пяти-секунд-бывшего-бойфренда в Красном Фонтане. И чем больше становилось кругов, тем больше становилась её уверенность в правильности этого решения. — Ривен, как бы вам ни не нравился, хороший человек, — на подобное заявление Лейла недовольно закатила глаза и невинно пожала плечами после взгляда на скептично поднятую бровь подруги. — И я тоже делала кучу ошибок в этих отношениях, как и он. Поэтому, — девушка потянула руки к грозовым тучам неба и глубоко выдохнула, — теперь всё кажется правильным. Лейла не знала, что сказать. Она считала своё молчание — самым подходящим ответом. Возможно, через несколько лет она так же будет стоять на уже другом балконе с лучшей подругой и тогда уже сумеет найти подходящие слова, но сейчас ей всего лишь восемнадцать и ей нечего сказать. Ей было всего лишь восемнадцать, но уже завтра она досрочно покинет Алфею Феей Хранительницей, наследной принцессой Андроса и живой легендой, какими были все шестеро юных девушек. Эта мысль приводила её в ужас. — И всё-таки, Стелла переборщила, когда открыла ящик шампанского, узнав, что вы с Ривеном расстались, — Текна, укутанная в плед — ведь не переносила даже малейший холод, встала сбоку от Музы, утешительно и даже немного неловко хлопая ту по спине. Она не умела быть эмоциональной, не слишком хорошо понимала человеческие чувства и считала, что их сильно переоценивают. Такой она была. Холодной, рациональной и даже немного чёрствой. Но она принимала себя такой, что ещё важнее — они принимали её такой. Это знание дарило ей покой. — Я не перебарщивала! — громкои и недовольно запротестовала Стелла, выходя из комнаты с бокалом шампанского в руках. За ней шли Блум и Флора, тихо посмеиваясь из-за шумной и немного пьяной подруги. — Это праздник, каким праздником даже День основания Солярии не является! — А принцессе Солярии нормально вообще так говорить? — улыбнулась Флора. — Теперь она точно перебарщивает, — засмеялась Блум. Она смотрела на пятерых подруг, смеющихся друг над другом и смеялась вместе с ними. Ещё три года назад она спокойно жила свою жизнь обычного подростка в Гардении, а теперь она сильнейшая Фея Хранительница Огня Дракона, Принцесса Домино и стоит на балконе волшебной школы, порог которой впервые переступила три года назад с пугающей дрожью в ватных ногах, с пятью такими непохожими друг на друга девушками, ставшими для неё не просто подругами, а семьёй. Теперь она оглядывается назад, на горящие окна пустующей квартирки и видит не просто комнату за прозрачными стёклами — видит целую жизнь. С подкорок сознания всплывают воспоминания и проносятся перед глазами быстрыми кадрами, сменяющими друг друга — столько всего было пережито в этих стенах, столько чувств впитали они — от самых грустных до таких тёплых. Они здесь много плакали, ещё больше смеялись, бесконечно много ссорились и ещё больше утешали друг друга, теряли друг друга и снова находили. Блум было страшно, что всё это — просто очень долгий, хороший сон. И вот она проснётся — а их рядом нет, за её спиной нет больших сияющих крыльев и она снова просто Блум из Гардении, которая опять опаздывает в школу на старом скрипящей велосипеде, пока Митси едет на своём дурацком новеньком мопеде. Но она чувствует на озябшей от холода коже тёплые объятья яркой блондинки, мягко улыбающейся ей, словно летнее солнце и понимает, что это всё — не сон. И на душе спокойней. — Я вас люблю…. И снова звонкий смех таких разных девушек заполнил собою всё пространство небольшого балкона и пустого школьного двора. В ход пошли нелепые шутки о том, что Хранительница Огня Дракона слишком сентиментальна и что они уже взрослые для таких розовых соплей. Но все знали, что сказанное негласным лидером Винкс — не сопли, слова искренности тех нежных чувств, что они молча разделяли между собой в юных сердцах. И вот они стоят на балконе с потёртым временем кафелем и осыпающейся от старости краской на перилах, а перед ними — темнота беззвёздной ночи и неизвестность. — Что с нами будет дальше? — спросила Флора, смотря куда-то вглубь густого леса. Тихий вопрос был слишком громким для ночной тишины. «Винкс — бесстрашны». Именно так писали о шести легендарных и самых юных Феях Хранительницах в статьях, именно так говорили люди, читающие эти самые статьи. Определённо, в какой-то степени это было правдой. Девушки уже не боялись никаких ведьм, монстров, чёрных магов или тёмных повелителей. Теперь их проводило в ужас только одно — неизвестность. От незнания того, что может произойти завтра, — бросало в дрожь. Они были легендами, были сильнейшими, но, увы, не были провидцами. Люди этого не понимали. Куда там, они сами не так давно начали осознавать, насколько теперь важно само их существование — на их хрупким плечах лежала ответственность за миллиарды неизвестных жизней, на их блестящих крыльях была кровь тех, кого они уже одолели и тех, кого одолевать они будут ещё десятки лет. Нести такое бремя — словно петля на шее, которую теперь никто из них не может снять. Она душит, царапает и медленно убивают. Люди этого не понимали. Никто не понимал. Только они. Стелла прекрасно понимала такую не двусмысленную суть вопроса, но, увидев поникшие взгляды подруг, решила скучающе загибать пальца и перечислять то, что и так все знали: — Ну мы распрощаемся со школой, разъездимся по своим планетам, будем проходить обучение Фей Хранительниц, а через два с половиной года полноценно примем посты и вступим в Магический Совет Десяти, иногда будем давать интервью и ходить на торжественные приёмы… — Не умирайте. Все посмотрели на перебившую блондинку Музу, напряжённо затаив дыхание. Теперь весення ночь едва ли дарила покой. Такая неожиданная просьба от подруги стала ножом, приставленной к тонким шеям каждой. Воздух не казался свежим, он пах скорбью и отупляющим страхом. — Я каждый день вижу один и тот же кошмар, — тяжело выдохнула девушка, пряча испуганное лицо за бледными ладонями. — Из раза в раз вы все исчезаете в лужах густой крови — вы, папа, ребята… — слова давались тяжело, они буквально врезались горьким комом где-то в горле, — а я просто стою и не могу ничего с этим сделать. Я слышу ваши последние вздохи, вижу, как угасает жизнь в ваших глазах и в одно мгновение вы просто исчезаете. Все. Только какие-то жалкие горстки пепла и кровь, — Музе было плохо, живот стянуло в тугой узел от ужаса. — Я будто стою за невидимой стеной, стою, смотрю и не могу даже пошевелиться! Я буквально кожей ощущаю, как всё происходит — чувствую запах крови и золы, в руках дрожь и на теле ледяной пот… Всё слишком реально для простого кошмара! Поэтому пообещайте мне, — девушка посмотрела на каждую и видела в их глазах понимание и страх. Пятеро стояли в растерянности и незнании, что сказать, — не умирать…. Шесть девушек девушек стояли на маленьком балконе и молча смотрели вдаль. За их спинами горящие окна пустующей комнаты и целая прожитая за три года жизнь, а впереди — зажигающийся из-за тёмного горизонта скорый огненный рассвет и пугающая неизвестность. Это была их последняя ночь в Алфее. Ночь прощаний и откровений. Ночь, что пахла дорогим шампанским, страхом перед неизвестностью и одним ночным кошмаром. Ночь неожиданной просьбы и обещания, что они дали друг другу. И эта ночь закончилась. — Ты не идёшь? — спросила Текна Музу, которая в одиночестве игралась с металической зажигалкой на балконе. — Нужно хотя бы немного поспать перед отъездом. — Иди, я скоро буду, — ответила мелодийка, на что подруга кивнула и прикрыла дверь. Темноволосая спрыгнула и встала напротив стены под балконом школы, которая казалась такой же, как и все остальные. Она вдохнула поглубже, улавливая странные и неправильный для этого места аромат спиртного. Синие глаза внимательно смотрели перед собой, будто заглядывая в глубже, чем нужно на самом деле, а пухлые искусанные губы расползлись в доброй улыбке: — Шампанским празднуют, виски — скорбят, да? — будто на прощание сказала она и ушла, направляясь в сторону огромных дверей школы. Набу снял заклинание невидимости и устало просел на землю: — Я думал, наша вылазка всё-таки пройдет незаметно. Ривен молча смотрел на девичий силуэт, скрывающийся за большими деревянными дверьми, усмехнулся, почесал затылок и сказал приятелю, что теперь им точно пора телепортироваться обратно.