Vogel im Käfig

      Необходимо, чтобы была ясна одна вещь – у меня всегда были деньги. С самого своего рождения я ни дня не нуждалась в чем-либо, чего не смогла бы достать тем или иным путем – насилие, деньги и власть могли решить все мои проблемы. Были случаи, когда при мне не было каких-то удобств, конечно. Но всегда у меня была возможность в любой момент вернуться к своей комфортной жизни.       Мне вспомнилось как во время Второй мировой у меня было некоторого рода религиозное пробуждение и ведьмак, который убедил меня, что никогда не бывает поздно для покаяния (сейчас я скажу, что это чушь собачья, но тогда мне было всего-то девяносто лет и развилась внеочередная депрессивная полоса, что вызвало вампирский кризис среднего возраста, и мне отчаянно хотелось верить в его проповеди), уехал в Лондон врачом и убедил меня и еще одну вампиршу-медсестру, Вайолет, последовать за ним и помогать спасать жизни под бомбежками. Этим мы и занимались.       Однажды ночью мы проснулись от снаряда, разорвавшегося в опасной близости от здания, в котором мы с Вайолет делили комнату. Когда мы выпутались из одеяла и вылезли из кровати, то нашим взглядам предстало звездное небо и вспышки огня в здании напротив – окно и часть стены выбило подчистую, и большая часть осколков завалила кровать напротив. Благо дело в ту ночь мы с Вайолет занимались тем, о чем Господу знать было необязательно, и я не вернулась в свою кровать после этого, иначе бы меня придавило отломленной частью стены. Урон, нанесенный зданию, так и не был восстановлен на моей памяти.       Я уже давно отказалась от всех помыслов об искуплении, конечно. Я в принципе не заслуживала ничего, что имела, не отрицаю, но просыпаться на жесткой кушетке с урчащим животом и затекшим… всем все равно не казалось оправданным неудобством. В метре от кушетки красовался разбитый в дребезги горшок с красным ликорисом. Я разбила его, задев в темноте, пока пробиралась в Лицей – единственное место, куда додумалось прийти после того, что вчера случилось.       Я лениво смотрю на цветы, кроваво-красные и напоминающие диковинных длинноногих пауков, и чувствую умеренную долю удовольствия от того, что случайным образом доставила Эстер хлопот. Я помню, что мне говорила Юки об этих цветах, что их сажают возле кладбищ, в надежде, что они приведут души на путь реинкарнации. Но я не помню, чтобы в них были какие-то магические свойства. Зачем они были в Лицее? Использовала ли их Эстер, раз они так тесно связаны с поверьями о загробной жизни? В цветах содержится алкалоид ликорин, наибольшая концентрация ядовитого вещества была сосредоточена в луковице, так что быть может в этом была цель его содержания в теплице. Капризные растения не любили перемены места своего роста, так что Эстер или какой-нибудь другой ведьме скорее всего придется сажать новую партию.       Чем больше я смотрела на лучистые цветки на полу, тем явственнее проявлялись воспоминания о сне, от которого я только что пробудилась. Вероятно, их камео в кошмаре вызвано моим ночным столкновением с ними перед тем, как я свалилась на кушетку.       В этом сне я перенеслась в темный особняк Доктора, в котором провела годы своего ученичества. Даже мои кошмары предпочитали избегать этой темы, и я старалась не думать о том времени, тот период моей жизни стал размытой кляксой в моей истории.       Внутри особняка Доктора, с окнами, плотно задернутыми портьерами, господствовал порядок ноктурального типа – веками Доктор спал при свете дня и бодрствовал ночью, как и полагается фольклорному вампиру, которого жизнь не избаловала обладанием кольца дневного света, и он не изменил устоявшемуся укладу своей жизни даже после того, как получил мою плату за его знания в виде подобного кольца, и все обитатели дома, включая и меня, следовали ночному режиму.       Ученичество у Доктора было самым спокойным периодом моей жизни. Каждая ночь была похожа на предыдущую, я проводила время либо в секционной (Мастерской, как звал ее Доктор), либо за бдением над пыльными томами «Канона врачебной науки» Авиценны и «Корпуса Гиппократа», «Анатомией Грея» и «Ланцета», либо внимая его лекциям (каждое слово было записано в мои журналы, твердой рукой с хирургической точностью). По большей части я была предоставлена самой себе.       Доктор сначала научил меня основам. Я могла собирать скелет кость за костью, как извращенный пазл. Я разбирала скелеты мужчин и женщин разного возраста, изучала кости, приводила свои доводы об их возрасте, состоянии здоровья при жизни, и если были основания — о причине смерти.       Доктор имел много скелетов в шкафу — буквально. Его оссуарий представлял собой поразительную коллекцию. У него были скелеты самой разной давности и национальности. Скелеты взрослых и детей (череп ребенка с несколькими рядами молочных зубов могли вызвать кошмары у менее подготовленных людей), скелеты со следами разных заболеваний, и скелеты разных животных (некоторые — вымерших на данный момент). Многие вампиры страдали собирательством, но мало кто имел коллекцию на подобии этой — больная мечта Кью.       Слуги в доме Доктора были похожи на зомби. Они не говорили, пока не спросят, и их ответы всегда были короткими и по факту. Ни я, ни Доктор не имели к ним особого интереса, поэтому обычно единственными живыми и мыслящими существами в доме были только мы и наши «пациенты». Взгляды слуг казались слепыми от того, что они не сосредотачивали взгляд, если не было необходимости, и даже если они фокусировались на выполнении приказов, их внимание казалось лишь условным. Все они выглядели одинаково из-за этого выражения, их формы и того, что они были откровенно почти такими же бледными, как и мертвецы в анатомической комнате в связи с тем, что из-за обратного режима работы в доме и редких выходов наружу были изолированы от солнечного света.       Я была вынуждена соответствовать этим требованиям, если хотела поспеть за работой и заданиями моего учителя. Не то чтобы я возражала. Вряд ли я сама в то время многим отличалась от слуг — эмоции не посещали моего лица, а единственным двигателем был интерес. В таком состоянии вещи делились на то, что было интересно, а что — нет. Ужас приходил лишь потом.       Каждую ночь Доктор ожидал меня в мастерской в одно и то же время. На самом деле, из-за гибкости наших отношений, я была свободна делать, как пожелаю. Доктор не мог, да и не желал, заставлять меня что-либо делать. Его приказы не имели силы — если он сказал, что мое задание на сегодня было промыть и расставить все инструменты по местам, я не была обязана этого делать. Мы не обсуждали этого, но оба знали, что неподчинение указаниям ничем не будет грозить — Доктор никогда ничего не требовал; он просто давал факты. Я могла не явиться на занятие, если на то была моя воля.       Я не пропустила ни одного дня. Годы моего пребывания под началом Доктора были более невыгодным комментарием о моей натуре, нежели о его.       В моем сне, я спустилась в подвал, как делала много раз, и не обнаружила там Доктора. Редко случалось, чтобы Доктор не появлялся в своей мастерской, но это все же было возможно, и меня мало интересовало, чем он занимал свой досуг, и безразличие было взаимным. В такие дни Доктор частенько оставлял на столе для аутопсии кадавра, чтобы мне было чем заняться. Так было и в этот раз.       Труп был достаточно свежим, без признаков окоченения, без пятен Лярше, но в нижней части тела уже проступили трупные пятна. При нажатии на участки скопления крови, багровый оттенок отступил, оставив бледные отпечатки моих пальцев, и цвет вернулся приблизительно после пятнадцати секунд после оказания мной давления. Скорее всего трупу меньше шести часов, и я не заметила паттернов, указывающих на признаки передвижения тела — как будто его переместили с места смерти прямиком на стол для аутопсии сразу же, или по крайней мере в скором времени после нее, до того, как начал проявляться livor mortis, и оставшиеся часы тело провело там же, где лежало сейчас. Нетипично, но и не невозможно. У Доктора были свои методы нахождения материалов, как он их называл.       Причину смерти распознать можно было и без широких познаний в этой области — белесые осколки ребер торчали из груди, и сильно выпирала часть ключицы — рука была выгнута в неестественном положении. Скорее всего смерть наступила из-за прокола легкого или травмы в каком-нибудь другом жизненно важном органе. Об этом свидетельствовал и забитый кровью рот, да и раны выглядели прижизненными. Конечно, с точностью можно будет сказать только после внутреннего осмотра.       После этого поверхностного осмотра я надела свежий фартук, и промыла инструменты карболкой и спиртом перед началом работы. Судя по тому, что в Мастерской висел тяжелый запах антисептиков, Доктор уже произвел попытки облегчить мне жизнь — он посоветовал мне приучить себя ассоциировать запахи медикаментов с работой, и если запахи разложения и химикатов не могли полностью отбить мою жажду крови, то это делала эта привычка. Годами спустя эта павловская техника помогала мне лечить живых людей, по большей части не пытаясь осушить их.       Наконец я приступила к работе, размеренно проводя уже заученные до механизма движения — разрез в форме буквы V от ключиц до грудины, затем продолжить разрез ниже, превращая в букву Y. Методичное сухое щелканье реберных ножниц, попеременно с шуршанием реберной пилы, и в итоге грудная клетка оказалась зафиксирована в открытом положении при помощи стальных скоб. “Вся душа нараспашку”, — хмыкнула я про себя, исследуя лоскуты плоти, отогнутые и напоминающие гротескную алую орхидею.       Но прежде, чем я успела приступить к более детальному осмотру внутренних органов, весь воздух выкачали из секционной комнаты. Мое самообладание разбилось вдребезги, и человечность вспыхнула, как спичка. Я больше не была ученицей Доктора в далеком конце девятнадцатого века. Я была собой, в настоящем времени, запертой в кошмаре.       Потому что на столе для вскрытия передо мной был Кол Майклсон, с распахнутой грудной клеткой, кровавое месиво внутренностей, костей и зачатков гниения, удушающе, неоспоримо мертвый, с блеклым взглядом в пустоту.       Нет-нет-нет-нет-нет носилось в голове, словно бесконечная поездка на карусели, в которой мои попытки отрицать очевидную правду того, что однажды было и больше не являлось Колом лежало у меня на столе, под мои скальпелем, стало мелодией к этому ужасающему аттракциону, и весь мир начал кружиться с тошнотворной скоростью, ускоряясь с каждой секундой.       Последнее, что я помню до пробуждения — цветы ликориса, которые начали прорезаться изнутри, стремительно вырастая в высоте и распуская красные, краснее артериальной крови, бутоны, пока цветы не заполнили все пространство, сделав внутреннюю часть тела Кола своей клумбой. Я не уверена, услышала ли я хриплое, мокрое и молящее “Шэрри”, или мой мозг приписал эту часть после пробуждения.       Я не бралась сказать, было ли это худшим из моих кошмаров. Я часто видела Кола мертвым в них, чаще всего после того рокового пророчества. Однако обычно в них присутствовало пламя и уже порядком привычный запах горелой плоти, или простое осознание, что его нет. Чаще всего в них не было… тела. Мне редко приходилось сталкиваться с последствиями его смерти во снах.       Тот факт, что я сама вскрыла его, распилила его ребра… Да и травмы, которые стали причиной смерти Кола во сне, были подозрительно схожи с теми, что я нанесла ему этой ночью при помощи магии. Я никогда напрямую не приносила Колу такой вред. Даже когда я вонзила ему в сердце наш с ним кинжал, это было… менее визуально. Если бы я вырвала ему сердце, и тогда смерть казалась бы чище, более стерильной, более поэтичной, менее клинической, менее…       Я не могла понять, была ли тошнота вызвана запечатленным на внутренней стороне век образом мертвого и изуродованного моими руками тела Кола, и как будто до сих пор переполняющего легкие запахом карболки и обнаженных внутренностей и костной пыли, или же факторами человеческой физиологии. Я постаралась отогнать от себя воспоминания о Коле на секционном столе, или в той подворотне, где я заставила его опуститься на колени, пока моя — украденная — магия выкручивала его кости из суставов и дробила ребра. Такой бред — когда это меня противило насилие или мертвые тела? Я была палачом и Жницей дольше, чем я знала Кола. Он не может заставить меня возненавидеть то, чему я посвятила всю свою жизнь.       В попытке отвлечь себя от этих пренеприятнейших мыслей, я поднялась на ноги и зрение сразу же подернулось чернотой по краям изображения, так что я грянулась вниз и едва смогла приземлиться на краешек кушетки, но затем планомерно сползла на пол. Примерно минуту я пыталась заставить мир перестать тошнотворно вращаться вокруг меня, и когда он накружился всласть, зрение начало проясняться, но звук глухого радиомолчания в ушах отступал куда дольше.       Запоздало я поняла, что не помню, когда в последний раз ела. Скорее всего вчера утром в больнице. А вода?.. Этого я тоже не помню. Как же проблематично. Пожалуй, пить кровь было более проблематично, но по крайней мере у меня не кружилась голова от недостатка крови в былые времена. Я не привыкла чувствовать себя так плохо, так слабо. Даже перед своей смертью, когда я была измотана хроническим недосыпом, жаждой и нарастающим беспокойством двадцать четыре на семь, это ни во что не шло в сравнении с тем, что я испытывала сейчас. Раньше я могла нагружать свой организм куда больше, и точно знала, что выдержу, и что мой недосмотр за ним не повлечет за собой никаких долгосрочных эффектов в будущем.       Теперь же если я не выпью определенное количество воды, мой организм может перестать функционировать. И люди так живут каждый день. А еще есть простуды, месячные, инвалидность, старость. Смертные изнашиваются как некачественный продукт, и живут меньше века — что вообще можно выучить за это время, чего добиться? Я знаю многих вампиров, которые за века не изменились совершенно, и не сделали ничего полезного в своей жизни. А люди еще и мрут как мухи, зачастую не доживая до старости. Ведь вчера, когда я встретила Кола, я легко могла погибнуть. Я не чувствовала себя так, будто могла умереть. Я могу умереть через пару дней из-за обезвоживания, меня может сбить машина когда я буду переходить улицу. Человеческая жизнь так нецелесообразна.       Каждый день находиться на грани смерти, изнашивать свои кости и суставы, есть, пить и спать просто ради продления своего существования еще на день, еще на неделю. И для чего? Чтобы умереть и не оставить после себя ничего, кроме мешка из кожи и костей на холодном столе в морге, да надгробие с информацией об истечении срока годности?       Кажется я начинаю вспоминать, почему у меня была депрессия при своей человеческой жизни. Когда сталкиваешься с инициативой бесконечности, смертное существование кажется слишком тривиальным. Как считать значимым жизни тех, чью кровь и жизни используешь ради продления собственного безмерно долгого существования?       Так или иначе, в ближайшее время я не планировала умирать, поэтому дотянулась до пакета, который сбросила неподалеку от кушетки и в котором хранилось все мое имущество – то есть в данный момент почти что ничего.       Я вырыла на свет несколько вакутейнеров с кровью Кола и неиспользованные части набора для забора крови. Вчера я использовала ее, чтобы излечиться от всех травм, но впредь ее лучше использовать более бережно. Она еще пригодится. Затем я вытащила баночку со светло-серым пеплом. Когда я пробралась в Бойню, я пыталась — и не смогла — найти гримуар Эстер, но успешно нашла кол из белого дуба, который Клаус имел беспечность держать в досягаемости всех своих врагов. Однажды Клаус станет причиной собственной смерти, помяните мое слово.       Пока что я имела лишь смутное представление о том, что планирует делать Эстер, и надо признать, не была определением рациональности. Я вела себя глупо с Эстер, даже с Финном, потому что я была и остаюсь злой и недовольной тем, что меня вытащили с моих каникул на том свете, в полный боли и недосягаемо-близкого Кола мир. Но нужно взяться за голову.       Ведьма хочет истребить вампиров, но при этом оставить детей в живых путем съема чужих тел. Но не оставит же она их оригиналы лежать где попало. Уничтожить их тела кажется логическим решением, чтобы полностью пересечь Рубикон, и чтобы избавиться от всех остальных вампиров в мире. А поскольку Эстер в прошлую свою прогулку по миру живых пошла на такие ухищрения как создание неразрушимого кола из белого дуба, помешав дерево с плавленой бижутерией рода Гилбертов, она скорее всего не может уничтожить своих детей собственноручно. Даже если это не входило в ее планы, никогда не бывает лишним подстраховаться.       Поэтому я украла кол, выкачала из него магию, которую в последствии и использовала на Коле этой ночью, и сожгла его. Я с самого начала намеревалась уничтожить его, но я слегка не рассчитала то, что первые мгновения после того, как я приняла магию артефакта, одного моего прикосновения хватило, чтобы обратить древесину в пепел. Мне казалось, что мне в вены вкололи молнию в качестве инъекции, и что эта энергия имела полную возможность уничтожить и меня. Так или иначе, из-за того, что мое смертное тело явно не приспособлено к сокрытию такой магии внутри себя, и у меня не было никакого опыта контроля такой силы, я расходовала силу слишком быстро, и поэтому ее хватило на куда меньшее время, чем у более сильного и опытного сифона. По крайней мере этот опыт продемонстрировал мне способности — или их отсутствие — моего смертного вместилища.       Рука не поднялась развеять пепел над Миссиссиппи, хотя это и было бы самым логичным решением. Но я не могла отказаться от этого. Пепел мог все еще быть опасен для Первородных. Это риск, но… я не могу просто так отказаться от такой силы, просто на всякий случай. Я спрячу баночку с пеплом там, где никто не заподозрит, и никому о ней не скажу. Так лицемерно с моей стороны. Едва ли лучше Клауса. Мы с Клаусом делили тревожащее количество не самых лестных характеристик. Поэтому же он с такой уверенностью мог судить мой характер.       “Что же касается твоей сестры, то у нее есть множество секретов, которых ты не ведаешь, и некоторые из них имеют потенциал сожрать ее целиком.”       В этом Клаус не соврал Стефану. Наверняка он прав. Но я ничего не могу с собой поделать. Это стало второй натурой, первостепенным инстинктом. Ложь и плутовство всегда давались легче откровенности и праведности.       Я продолжила исследование содержимого пакета, и раскопала украденную наличку и пару побрякушек, бутылку воды и кошелек Кола, который я тоже скомуниздила. Осушив початую бутылку воды, перевела свое внимание на бумажник. Наверно меня не должно было удивить, что у него там моя фотография с нашего пребывания в Риме, кажется, снятая им на подаренную мной камеру, когда мы были в Колизее. Я была счастлива на этой фотографии, на секунду отвлекшись от самозабвенного объяснения какого-то никому ненужного исторического факта, который Кол тем не менее слушал с казалось бы неподдельным интересом. Будь вором кто-то другой, эта фотография была бы утеряна для него.       Проклятый Майклсон. Заставляет меня чувствовать вину за самые базовые для моей натуры злодеяниями. Но ничего. Деньги залечат мои душевные раны.       Я посидела, стараясь обдумать дальнейший ход действий. Нужно узнать, что задумала Эстер. Нужно узнать, зачем она приставила меня в слежку своим детям. Она не доверяет мне, зачем же тогда зашвыривать в это тело? Она уже говорила, что ей нужен второй помощник, и что я могу быть тузом в ее рукаве, когда придет время раскрыть ее план и дать Майклсонам мотивацию (полагаю, ее идеи о мотивации могут подразумевать угрозы в мой адрес, в зависимости от уровне сотрудничества ее детей) когда они будут метаться меж двух решений: принять смертность или послать маман к черту.       Разумеется, большую часть Майклсонов особо уговаривать не придется. Ребекка грезит стать человеком и жить банальной и жалкой человеческой жизнью, Элайджа наверняка схож в ее мнении, хотя возможно его уговорить будет сложнее. А Кол…       — Если мы достанем лекарство Ребекке. Если его будет достаточно на двоих. Ты… Ты бы принял его?       — Я не знаю.       Я знала, что Кол был готов променять весь мир ради возможности вернуть себе столь желанную магию, даже если ему придется пожертвовать своим бессмертнием. Я бы никогда не приняла такого решения, никогда бы не выбрала удела смертной над вампиризмом, но вот мой Майклсон…       Может быть так лучше. Может быть, Эстер не затевает ничего помимо этого, и взаправду хочет дать своим детям нормальную по мере возможности жизнь? Я бы могла остаться, верно?       И что дальше? Жить с Колом? Работать, обзавестись общим счетом в банке и завести детей? Меня передернуло от приторности этого сценария. Какая к черту совместная жизнь и совместная старость, и какие к черту совместные дети? Мы-то друг друга и самих себя едва терпим, не то что копий, которые с большой вероятностью могут перенять черты наших невыносимых характеров.       Я не могу доверять Эстер, не могу наивно принимать ее слова и выраженные ею намерения за чистую монету. Эстер-то сама едва удерживает овечью шкуру на своей волчьей сущности, она не предназначена для стези обычной смертной женщины и благочестивого матриарха семьи, которую она чтит. Майклсоны — монстры похуже нее, неужели она не видит, что их природа возымеет верх даже если она перенесет их в менее заведомо фатальные для окружающих обертки?       А может быть в этом и вся проблема. Может быть она не видит саму себя, мнит себя Марией Магдалиной, и не ведает о том, что сама едва ли лучше чудовищ, которых дала обет истребить. И раз так, думает, что и дети ее могу быть реабилитированы, если поместить их в менее монструозные тела? Потому что вампиризм — бич этого мира, корень всего зла?       Вот только вампиризм не делает тебя другим человеком. Он затачивает все твои черты, выводит их в абсолют. Чтобы быть монстром не обязательно быть вампиром. Этого-то Эстер и не понимает.

***

      Первое, что встретило меня, когда я нашла свою квартиру на Декатур стрит, это счастливый лай. У меня волосы встали дыбом. Я не ожидала, что в квартире, в которой Шарлотта Альварез снимала комнату, будет собака. В последний раз, когда я жила в одном доме с собакой, в восьмидесятых, у меня не было человечности, и Принцесса Лея была тихим и послушным кокер-спаниелем, мало влияющим на мое непостоянное проживание в Гран Мезоне.       — К ноге, девочка,— слышу голос хозяйки прежде чем ключ прошуршал в замочной скважине. Когда дверь в квартиру открылась, передо мной предстала хозяйка, но единственное, что бросилось в глаза — это голден ретривер, который явно был слишком рад видеть меня, и пытался проложить ко мне дорогу мимо женщины силой своего упоения.— Рен, сидеть.       Собака последовала приказу, но продолжила взирать на меня вне себя от радости. Какое несуразное создание.       — Мисс Фостер?       — Извини Рен, Чарли, она по тебе очень соскучилась,— улыбается мне мисс Фостер, оттягивая собаку подальше от входа за ошейник, чтобы я могла пройти внутрь, хотя у меня пропало желание это делать.— Она обычно ведет себя спокойнее.       Я осмотрела хозяйку комнаты, которую снимала Чарли Альварез. Это была невысокая темнокожая женщина с седыми волосами и заметной рябью гусиных лапок вокруг глаз. Я осмотрелась. Насколько я могла видеть, из прихожей, квартира была в типичном стиле Французского квартала, микс старомодного и нового. К стене была прислонена белая трость, а на деревянной напольной вешалке висела шлейка с надписью “поводырь”. Объясняет необычный взгляд мисс Фостер, и присутствие собаки. Что ж, поводыря для слепой старушки я могу потерпеть, как бы я не ненавидела собак. Эта собака была больше медицинским оборудованием, чем питомцем.       У нее был рассредоточенный взгляд, как будто она в основном смотрела на воздух перед собой, но у меня сложилось впечатление, что что-то она все же видит. Значит, не абсолютная слепота. Нужно иметь ввиду.       — И называй меня Марго, сколько раз я говорила тебе,— пожурила меня женщина.— Ты ела после выписки из больницы? Давай я сделаю тебе сэндвич.       Она прошла на кухню, следуя по стенке, и я последовала за ней. Я приметила, что все вещи лежали в строгом порядке, и было много свободного пространства. Полагаю, так легче ориентироваться, ни на что не натыкаясь. Я сделала мысленную заметку, что пока я буду здесь жить, стоит не забывать оставлять вещи туда, откуда взяла, и закрывать все шкафчики. К счастью, для меня это не составляло труда. Мой бардак всегда ограничивался только моей комнатой.       — Я могу помочь,— предлагаю я без настойчивости. На кухне я по большому счету фактически бесполезна. Мне никогда не нужно было готовить себе еду, а когда со мной жили люди, готовил кто-то другой. Впрочем, думаю с банальным сэндвичем я управилась бы.       — Ты вправду пострадала от амнезии, sha,— заметила Марго, ссылаясь на мою легенду о частичной амнезии после инцидента, которая эффективно скроет причины, по которым я не знаю о многих деталях жизни девушки, чье место я так беспардонно заняла. Впрочем, если бы не мое присутствие в этом теле, Чарли Альварез сейчас была бы окружена заботой танатопрактиков. Напоминание о мертвых телах заставило меня передернуться.— Мне легче самой приготовить что-то, чтобы никто не переставлял вещи на моей кухне. Как ты себя чувствуешь? Ты сказала по телефону, что травмы были не очень серьезными?       — Верно. Все терпимо.       Я помолчала, не спеша вдаваться в детали. Я не была уверена какой формы общения она ожидала от своего арендатора. Марго не проявила никаких признаком удивления или излишнего любопытства. Полагаю, Эстер была права про то, что у Чарли не было значимых отношений. Берусь предположить, что такая лаконичность привычна для Марго. Тем лучше.       Зато собака, послушная приказу Марго, сидела в углу кухни, с энтузиазмом пуская слюни и виляя хвостом, и смотрела на меня с ожиданием. Надеюсь, Чарли не была любителем собак, потому что это превзайдет мои актерские навыки. Я не собираюсь касаться этого существа.       — Держи.— Марго поставила передо мной тарелку с сэндвичами. Я внезапно осознала, что и вправду ничего не ела с момента выписки, хотя Марго думает, что это было сегодня утром, а на самом деле это произошло вчера в полдень. А потом я удивляюсь, почему мое тело нормально не работает.— Тебе стоит отдохнуть сегодня. Может пойдешь полежать у себя в комнате?       Я не чувствовала вкуса еды, так быстро поглощала ее. Человеческий голод и жажда вампиров были разительно отличающимися ощущениями. Голод является достаточно узконаправленным ощущением, даже если продолжительное голодание вызывает более широкую симптоматику. Для вампиров жажда крови воспринимается как болезненная сухость в горле и боль, пронзающая тело по всей кровеносной системе, и возрастающая в геометрической прогрессии. Вся сущность вампира вопит о необходимости принять кровь. С этим свыкаешься после многих лет, но как правило эти желания сложно игнорировать.       В отличие от смертного голода, который я так давно не испытывала, что не совсем ассоциировала ощущения с необходимостью питаться. Не помогало и то, что я просто воспринимала свой нынешний предикамент с нескончаемой чередой боли и неудобства.       — Нет, мне нужно заняться делами. И боюсь что я сейчас во внеоплачиваемом отпуске, так что нужно вернуться на работу к двенадцати. Я просто пришла принять душ и переодеться.       Ну, и запрятать как можно дальше все содержимое моего драгоценного пакетика. Интересно, насколько безопасно оставить кровь Кола в морозилке для сохранности?       — Надеюсь я правильно выбрала одежду для тебя?— спрашивает она, подразумевая то, как Финн зашел к ней, чтобы передать мне некоторые шмотки в палату. Честно сказать, сложно представить Финна в этой ситуации.       — Да, спасибо.       — А кто тот молодой человек, который передал тебе вещи?— слегка озорная улыбка Марго дала непрозрачный намек на ее теории о роли Винсента/Финна в жизни Чарли. Если бы меня не передернуло от одной мысли, я бы посмеялась.       — Просто знакомый.       Я не стала вдаваться в подробности, дабы не дать добро на дальнейшее продолжение темы. Встала и помыла тарелку.       — Спасибо, Марго. Вы бы не могли освежить мою память по поводу деталей моего проживания здесь? Я хочу убедиться, что соблюдаю все правила и вовремя заплачу арендную плату.       Марго любезно напомнила базовые правила, дату оплаты аренды, даже предложила отложить таковую, если у меня наметились финансовые трудности из-за случившегося. Хорошо, что бедная покойная мисс Альварез была такой же неразговорчивой, какой была я в этой ситуации.       Даже печально от того, как много таких людей, за которых некому спросить, намеревается собрать Эстер. Ни единого шанса быть узнаными. Даже противно от своего паразитируещего положения. Впрочем, чем лучше постоянное воровство крови, верно? Не привыкать.

***

      Бар "Руссо" был интересным местом в связи с тем, что был эпицентром всякого рода паранормальных происшествий. Хотя в самом баре не было ничего особенного, тем более теперь, когда бар давеча лишился своего лучшего шефа, Софи Деверо. Отныне не видать туристам лучшего супа гамбо в городе. Также здесь работала ее сестра, Джейн-Эн Деверо, и насколько я знаю о ней понаслышке, она отдала свою жизнь, чтобы привязать Хейли к Софи и с нее и началась вся эта катавасия.       Вот только я не подумала о том, что заведение, в котором работала Чарли, также является рабочим местом Ками О'Коннелл. У Чарли в телефоне записан номер Ками, но она ограничилась пояснениями "Кэм бармен", и я не сопоставила факты.       Ками каким-то образом оказалась стенографисткой Клауса, а по совместительству непостижимо другом и терапевтом-недоучкой. При этом она оставалась барменом в "Руссо".       — Чарли!— приветствовала меня Ками, вызвав у меня прилив паники. Я не знала Ками лично, и в принципе такое же отношение, как к Марго, не должно ее поразить, но я знала Ками с Той стороны. Разговаривать с ней как с знакомой по работе в то время как я знаю ее как объект интереса Клауса (и Марселя) и человека, вертящего в центре торнадо из сверхъестественных явлений, будем слегка... неудобно.— Как ты себя чувствуешь?       Я только пришла на свою смену, по дороге перелопачивая все свои воспоминания о том, как работает система обслуживания так, как я ее наблюдала в "Ляпис Лазули", да и гугл был в помощь. Но я все еще не была уверена, что смогу выполнять функции официантки без объяснений. Со стороны кажется, что это все легко, но я сомневаюсь, что люди, прошедшие через обслуживание клиентов, согласятся.       Я даже подумываю бросить это все, и как-нибудь прожить на своем таланте к воровству. На самом деле, я хотела перенести большую сумму с банковского счета Кола и забыть про работу на ближайшее время, но как только я оплатила задолжность перед больницей, карта достигла дневного лимита. Что означало, что Кол с собой носил карту, данную Клаусом, на которой старший Майклсон поставил дневной лимит, дабы предотвратить хаос и слишком большие неожиданные траты, которые обязательно сопутствуют импульсивности Кола, дай ему волю. Это также означало, что Кол не пользуется моими деньгами. Тоже мне джентльмен.       — Привет, Ками,— начала я осторожно, подойдя к барной стойке, за которой проводила осмотр стаканов, чтобы убедиться, что нигде нет разводов и все блестит чистотой.— Все хорошо. Как у тебя дела?       Я не представляла, о чем мы могли разговаривать, и какие отношения разделяли две девушки. Надеюсь, что Ками просто спросила из вежливости, раз Чарли попала в больницу.       — У меня? Это не я загремела в больницу,— напомнила Ками и осмотрела меня оценивающе. Видимо решив, что спрашивать про характер причин у коллеги будет лишним, раз я не спешила делиться этой информацией сама, она продолжила:— Такой ужасный день.       — Это да.       — Столько людей пострадало.       — Угу,— продолжала поддакивать я из вежливости, и чтобы не выказывать особого интереса в этом разговоре. Сейчас не занятая смена, но довольно скоро заведение наполнится клиентами как в зале, так и у бара.       — Даже несколько из моих знакомых, включая тебя,— говорит она, и я вижу в ее глазах боль. За ребенка Клауса? Она и не ведает, что мы обе знаем об этой трагедии, и сочувствуем Майклсонам из-за нее.— Ты знала, что Тревор погиб в ту ночь?       Я прочесала просторы памяти, чтобы найти кого-то, соответствующего этому имени. Кроме жабы из Гарри Поттера никто на ум не пришел. Но Ками назвала этого человека так, будто я должна его знать.       — Какой ужас,— говорю, не имея понятие, какое выражение должно принять мое лицо. Ками изучала меня на протяжении пары минут, прежде чем спросить:       — Ты понятия не имеешь, о ком я говорю, да?— краешек ее губ ползет вверх.— Я слышала про частичную амнезию.       Я показательно испускаю вздох облегчения.       — Мне ужасно неудобно, но я с трудом вспоминаю некоторые детали, особенно последних месяцев,— соглашаюсь я, всем видом показывая, что мне стыдно.       — Понимаю. Тревор — один из наших барменов,— услужливо пояснила Ками.— Тот еще тип, но этого он не заслуживал. Правда теперь у нас пробел в расписании. Мне придется работать одной на этой смене, хотя скоро здесь будет слишком много посетителей. Ему еще не нашли замену.       У меня в голове мелькнула идея. Так будет легче, это уж точно.       — Ками, не из неуважения к покойным, но как ты думаешь, могут ли меня взять на его место? Она удивленно вздернула брови.       — Я не знаю, Чарли, зависит от того, был ли у тебя прежде опыт работы? И исполнилось ли тебе двадцать один?— она посмотрела на меня с сомнением. Полагаю, если она даже не знает точного возраста Чарли, то они не так хорошо друг друга знают.       Я достала удостоверение и дала ей убедится в том, что по его данным мне скоро будет двадцать два.       — Ты мне очень удружишь, если порекомендуешь меня. Хотя бы на испытательный срок, пока я научусь деталям. Я знаю немного о работе бармена и том, как нужно смешивать напитки,— не добавляю то, что обычно наблюдала за их смешиванием по другую сторону бара, и что большая часть моего опыта с алкоголем происходит из разговоров с Бруно или из моих попыток допиться до столь желанной потери пульса.       Ками жестом пригласила меня пройти за барную стойку. Следующие несколько минут Ками убеждалась в том, что я знаю, что такое "Лонг-Айленд", "Ягербомб", маргарита, мартини, "Лемон дроп" мартини. Моя техника не кричала профессионализмом, но я бесспорно владела азами, и из-за нехватки рук на смене, этого было достаточно, чтобы Ками пошла за менеджером и предложила мою кандидатуру. За неимением опций получше и в связи с фактом, что скоро начнутся более загруженные часы работы бара, менеджер красноречиво пожала плечами и дала добро на испытательный срок.       — Спасибо, Ками!— засияла я. Ками ответила мне улыбкой и подала полуфартук.       — Внимательно смотри за тем, что и как я делаю.       Я кивнула. Схватывать вещи на лету и многозадачность не были проблемой, особенно если мне не хватает только технической стороны профессии. По крайней мере учиться новым навыкам бармена будет менее неловко, чем тем, что необходимы официантам, особенно с учетом предполагаемого опыта Чарли в этом. Учитывая, что в этот бар иногда заходят и Майклсоны, это может быть и полезно.

***

      Чем ближе к вечеру шел час, тем хуже я себя чувствовала. На обеспокоенные косые взгляды Ками я нашла отмазку в том, что не до конца оправилась от травм, но довела смену до конца. На самом деле я не имела представления, чем вызвано такое состояние. Я даже успела перекусить, не очень часто пила воду, но не до такой степени, чтобы вызвать такие симптомы.       Я была на полпути домой, когда почувствовала струйку крови, побежавшую из носа. Я поднесла ладонь к лицу, чтобы стереть кровь, потому что у меня не было салфетки, и тут заметила что-то на своем запястье. Не сразу поверила своим глазам, но на них проявились красные отметины в виде вертикальной составной руны вдоль моего предплечья. В ней я различила следующие руны: ᛋᚳᚨᚱᛟᚾ       Благодаря Колу, я знала немного о рунах. Он поведал мне о двух алфавитах, старшем и младшем футарке. Второй был более распространен для письма, но практически не использовался в магии, и в нем было меньше вариации звуков. Старший же футарк ведьмы использовали для заклятий, и Кол научил меня его читать.       В футарке не было звука "ш" как такового, и Кол не был точно уверен, но сказал, что руны сол и кеназ должны составить необходимый звук. Сол, кеназ, ансуз, райдо, одал, наудиз.       "Шэрон"       Я знала только одну личность, которая могла бы заставить мое имя, написанное в рунах, появиться на моей коже. Я направилась к кладбищу Лафайетт.

***

      Я не знаю, должна ли я быть удивлена присутствию Кэсси-Эстер на первом этаже Лицея поздним вечером. Она делала записи в блокноте, и едва обратила внимание на мое присутствие. На первом этаже было несколько столиков, и на каждом из них были свечи для оптимизации магии работающих здесь ведьм. На столике Эстер был также чайник с чашкой и баночка с медом.       Я подцепила по дороге стул и чистую чашку, и подтянула стул к столику Эстер. Расположив стул спинкой к столу по другую сторону от ведьмы, я оседлала его и тут же принялась наполнять свою чашку чаем. Вкус у Эстер был отвратительный, ромашковый чай у меня вызывал стресс больше, чем успокаивал, но, так и быть, полагаю это лучше, чем обезвоживание.             Эстер внимательно наблюдала за моими действиями, никак не выказывая своей реакции на мой неправомерный захват ее чая.       Я протянула к ней руку, выставляя напоказ руны, которые за время моего пути от работы до кладбища стали больше напоминать аккуратные надписи кончиком ножа, как я когда-то отмечала своих жертв по букве S на каждом запястье, и все предплечье начинало зудеть, так что я едва противостояла желанию расчесать их в кровь.       — Тебе должны были сообщить, что мы в двадцать первом веке. Если этого не произошло, что ж, добро пожаловать в век мгновенной связи. Мне стоит провести для тебя курс использования современных технологий? Для пожилых людей это иногда оказывается трудным, но я уверена, что как СМС отправлять ты поймешь.       Эстер смотрела на меня, абсолютно не впечатленная моей тирадой.       Она молча провела от сгиба моего локтя до запястья, не касаясь воспаленной кожи, и руны исчезали под ее пальцами.       — Это не способ коммуникации,— отвечает Эстер, продолжив вписывать что-то в свои записи.— Это знак начала активации цикличного проклятья.       — Проклятья?— переспросила я в недоумении, хотя я начала догадываться.       — Это способ предохранения,— неохотно добавила Эстер.— После каждых двадцати четырех часов с момента, когда я сбрасываю эффекты проклятья, оно начинает прогрессировать.       — Прогрессировать?— во рту пересохло, и в этот раз не от обезвоживания.— И к чему же ведет эта прогрессия?       Эстер метнула в меня а-сама-как-думаешь взглядом. Стоило ожидать.       — И когда эффекты заклятья становятся непопровимы?— уточнила я холодно. Ведьма пожала хрупкими плечиками подростка, облик которого она носила как пальто.       — Я не думаю, что ты хотела бы проверять. Сомневаюсь, что ты переживешь двенадцать часов после прошествия суток.       Я сверлила ее взглядом. Вполне удобно. Я постоянно буду искать встречи с Эстер по меньшей мере раз в сутки, чтобы не распрощаться с жизнью, которой по всем правилам логики должна дорожить. Если я захочу пропасть надольше, я приду к Эстер с просьбой перезагрузки, и для этого мне придется поделиться с ней моими намерениями. Я не смогу пропасть без вести, если не хочу умереть.       Я отпила чай, стараясь не морщиться, тем временем продолжала обдумывать это заклинание.       Когда я попыталась выкачать магию из рун, я ничего не нащупала. Хитро составленное заклинание, так что я не могу снять его, ибо проклятье исходит от Эстер напрямую, и просто влияет на меня. Если бы Эстер наложила чары прямо на меня, для сифона не было бы проблемой выкачать из него магию, эффективно отключая его. Дьявольская работа. Мне нравится.       — Ну же, скажи, какой я монстр из-за этого,— предложила мне Эстер с показной спокойностью, прилагая все усилия, чтобы не звучать обиженной моими словами с нашей прошлой встречи.       — Я бы сделала также,— пожимаю плечами.— Логично, что ты мне недовяешь. Я тоже тебе не доверяю.       Брови Эстер поползли вверх. Такой откровенностью я людей не балую, но она не могла знать этого.       — Нам сложно доверять друг другу,— осторожно начала Эстер.— Но все, что я когда-либо делала, было для блага моих детей. У меня нет иного желания, кроме как их счастье и благополучие.       Спорный аргумент, но я не собиралась говорить этого вслух.       — Могу лишь надеяться, что они однажды осознают этот неоспоримый факт. Как и ты,— добавляет она, между тем добавляя чая в мою полуопустевшую чашку. Почти что оливковая ветвь по ее меркам.— Поведай, что ты собираешься предпринять. Я приняла чай.       — Я встречу Кола под предлогом того, что я сифон, который хочет научиться у него магии. Кол известен тем, что он принимал ведьм в свои ученики за магическую плату. Надеюсь, так я смогу сблизиться с ним и получать информацию о том, что происходит с остальной семьей.       — Хорошо. Ты осознаешь, что если я узнаю, что ты раскрыла кому-то наши тайны, я заставлю тебя умереть мучительной смертью?— как-то отстраненно уточнила Эстер.— И я разворочу твою душу так, что никто впредь не сможет собрать ее в единое целое, чтобы втиснуть ее в тело.       Я прикусила язык, уже готовый выпалить "осторожно с такими заманчивыми угрозами" в самом близком к флирту тоне. Я не уверена, что Эстер обладает силой выполнить вторую часть угрозы, но, полагаю, даже первая должна быть весомой. Для человека, который не хочет смерти. То есть, видимо, меня.       — Я осознаю, что могу умереть в любой момент,— едким тоном ответила я.— Я не хочу разбивать сердце Кола по новой. Если я могу умереть с твоей легкой руки, лучше уж ему до последнего не знать о моем существовании.       Эстер смотрит на меня с жалостью и пониманием. Ужасно раздражают те, кто думают, что они умнее всех. Гм... Поэтому я так раздражающа для большинства людей?.. Да нет, глупости.       — Если ты будешь послушна моим требованиям и исполнишь все, что я хочу, с тобой ничего не случится,— пытается исправить эту невеселую ноту Эстер.— Я знаю, что ты любишь Кола.       — Что случилось с твоим мнением о том, как отвратительно то, что между нами с Колом?       Эстер морщится и едва имеет силы сгладить это выражение лица. Неприятно когда против тебя используют твои же слова. Видимо, я не единственная, кто решил сменить свое отношение. Почему?       Помнится, Элайджа рассказывал, что заметил последовательность в отношении их мамаши, когда стал взрослым и наблюдал за ее воспитанием его младших братьев и сестры (тактично умалчивая, что львиная доля воспитания мелких висела на плечах самого юного Элайджи). Он сказал, что для Эстер было типично успокаивать своих детей. Коварная тактика, попытка всегда оставаться белой и пушистой.       Элайджа не вдавался в подробности, но я могла проявить навыки дедукции. Если она пожалуется на поведение детей Майклу, известно, что он с ними сделает — его попытки установления дисциплины прописаны по всему телу Кола. Кто потом будет утешать любимых детей? Эстер, конечно. И раны промоет, и слезы утрет. Но кто был причиной их появления?       А когда Кол обрабатывал мои порезы и ожоги, оставленные Сатриной Аркетт, он обронил, что выучил смесь нужных трав, наблюдая за Эстер. Не составляет труда додумать, каким образом у детей Эстер появлялись раны, созданные магией. Как мило с ее стороны потом символично снизить боль после них и помочь с заживлением.       Напрашивается вопрос… является ли перемена в отношении Эстер ко мне результатом ее привычной схемы поведения? Пытается загладить воспоминания о том, что вчера случилось? Наверняка такие вспышки агрессии, а тем более физическое насилие, ей достаточно чужды. Она извиняется передо мной, или пытается загладить свою вину в своем больном понимании работы вещей?       — Я до сих пор считаю, что то, что было между вами...— она не нашлась с менее обидным синонимом к слову, и тяжело вздохнула.— Вы были двумя демонами, которые смогли поймать единую волну. Однако я не могу отрицать и очевидных фактов — ты отдала жизнь, чтобы защитить Кола. Ты умерла на его руках. Я никогда не видела Кола в таком состоянии, как после этой потери.       Внезапно на меня нападает ужасный интерес к плавающим в моей чашке чаинкам. Она врет, или вправду не видела, как он тысячу лет скорбит по утерянной магии? За нее Кол бы продал, пожалуй, весь мир, за эту возможность вновь чувствовать магию в своих жилах, вновь иметь связь с миром и природой, а не со смертью и кровью. Он стал монстром из-за того, что только насилие и злость замещали пустоту, образовавшуюся этой потерей.       — Я уповаю, что очищение от проклятья, которое я создала десять веков назад, сможет дать вам двоим, как и другим моим детям, возможность найти счастье.       Как приторно, аж тошно. Я прокашлялась, будто мне было некомфортно говорить о своих чувствах. Что не было полным притворством.       — Что ж. Может быть это осуществимо. Если ты, конечно, не планируешь убивать еще внуков.       Чашка Эстер пассивно-агрессивно дзинькнула о тарелочку.       — Я уже говорила, что обстоятельства вынудили меня. Каким монстром ты считаешь меня, чтобы полагать, что я из удовольствия пошла на этот поступок!— вспылила Эстер, но либо я задобрила ее в достаточной степени, либо с последнего раза она смогла взять себя в руки. Как и я себя.       Я молчу столько, сколько выдержу, но вновь произношу:       — Она была всего лишь младенцем…       — Ты думаешь я не знаю этого?— вопрошает Эстер, уткнувшись носом в чай. Видимо, она тоже нашла чаинки поразительным зрелищем.— Если бы мне не пришлось, я бы с радостью приняла ее в этот мир, и взяла бы ее на руки, и помогла бы в ее воспитании. Но полноте об этом — сделанного не воротишь. Эта жертва позволит дать счастливую жизнь моим дальнейшим внукам.       Голова шла кругом от вопросов. Что могло заставить Эстер, которую Ребекка, хоть и пристрастную в своем мнении, называла самой великой ведьмой в истории, пойти на такой шаг? Если не в этом было ее желание, то что могло вынудить ее? Намекает ли она на то, что ребенок Клауса был бы слишком опасен? Из-за своего наследия? Спрашивать такие вещи напрямую ни к чему не приведет. Пока что я только способна на создание базы для дальнейшего общения.       — Знаешь... Я слегка приврала тогда.       Ведьма поднимает на меня любопытный взгляд поверх чашки, в которую она опускает щедрую ложку меда.       — Мне сложно понять, что ты имеешь ввиду. Ты могла бы конкретизировать?       На кончике языка вертелся горько-едкий ответ, который заработал бы мне не только пинок в лицо, но и что-то похлеще. Проблема была как раз в том, что до этого я с Эстер была неприкрыто-откровенной в своих мнениях. В этот раз мне нужно было тщательно выбирать свои слова.       — Я... Думала об этом,— полуправда.— О детях,— голос дрогнул, и вот здесь мне не пришлось играть. Дети были болезненной темой, правда по иным причинам, чем могла думать Эстер.— Мне иногда снятся близняшки. С голубыми глазами,— с совсем не моей синевой, но с моим же взглядом детского одиночества и родительской нелюбви,— и белокурыми кудряшками,— я делаю вид, что позабылась, и провожу пальцами в воздухе, как будто бы изображая эти самые кудряшки, и заставляю себя изобразить мимолетную улыбку. Притворно подавить ее было куда легче.— Когда я была человеком, у меня был жених. Они очень похожи на него и это самое худшее. Он умер до того, как я превратилась в вампира. И иногда я думаю... Об этом. Иногда мне кажется, что он мог бы быть неплохим мужем.       Отсутствие контекста выгибало каждую правду до опасного хруста, но ничто из того, что я произнесла сейчас перед Эстер, не было ложью. Я поднимаю взгляд на Эстер, и мне кажется, что она видит, что все сказанное было правдой. То, что оно не было искренним, было семантикой.       — Но я плохой человек, знаешь. Мой отец был как Майкл. Моя мать умерла слишком рано. Во мне нет ни единой черты, которая могла бы меня сделать подходящей для родительства. Да и после моего обращения... Думать о детях смысла не было.— Я прокашлялась, и поерзала в кресле.— Ну, а Кол... Кол — это Кол.       Пожимаю плечами напоследок, мол, что с него возьмешь, и замолкаю, слегка неуклюже, но, полагаю, это тоже добавляло реализма. Эстер хранила молчание с минуту, дав мне промариноваться в тревоге о качестве исполнения, но затем она осторожно заговорила.       — Единственное, о чем я жалела почти также сильно после обращения моих детей, это то, что я лишила каждого из них возможности иметь детей. Наверно... Наверно тогда это было благом,— она говорит и сразу же выглядит так, будто жалеет о сказанном. Интересно.— Я тоже думала о том, что могу быть плохой матерью... И я не была идеальной матерью или женой. Каждый мой поступок был во благо моих детей, но я часто была к ним излишне жестока, и не только когда превратила их в чудовищ из детских сказок, я признаю это. Но сейчас все иначе,— дает она уточнение раннему признанию, но тон ее речи иной. Плохо склеенный фотошоп, слишком четко видно шов.— Я могу дать им еще один шанс, и может быть эта эпоха будет более милостивой к ним и к их детям. Я могу дать второй шанс и тебе,— добавляет она, менее мягко, но все же не строго.       Я молчу и пью свой чай, потому что и так казалось бы переборщила с псевдооткровенностью. Будь я на месте Эстер, во мне бы преобладал скептицизм, имея в уме мой послужной список. Впрочем... Как много Эстер могла видеть? Кол не был любимым ребенком, скорее уж наоборот, казалось бы, если бы не необходимость изредка обращать на него внимание, он мог бы быть благополучно позабыт. Она поднимала тему Кола, потому что он был основной причиной, по которой я здесь находилась. Но я сомневаюсь, что она тщательно изучила мое резюме, или что могла многое видеть из того, что я творила в своей несмерти. С Той стороны она могла видеть лишь ограниченно мало относительно меня. Мои лучшие хиты скорее всего не попадали под ее радар.       Единственное, что она знает обо мне наверняка: это то, что я вампир, на что можно было с известной легкостью списать большинство неприятного в моем прошлом, я остра на язык, что не могло быть для нее новшеством, раз она растила Кола, и что младший из ее выживших сыновей был в меня влюблен. С трехмерным изображением не разгуляешься. Ну, точнее, разгуляться как раз могу я. Разве что это может стоить мне лучшего перформанса в жизни.

***

      Одна вещь, которую я поняла, общаясь со сверхъестественными существами, особенно вампирами — почти никто не думает про технологии. Старшие из нас до сих пор не привыкли к новшествам этого века, а наличие магии часто устраняло необходимость во многих современных функциях, стирая вещи, которые кажутся банальными и легкими для молодежи, из восприятия.       Не буду врать, заявляя свою сноровку в отношении использования некоторых современных технологий, нельзя было отрицать мое недоумение в последний раз, когда Нил и Терри Бердвисл, признанные эксперты этого века, составили презентацию о сенсорных экранах для меня и Акселя, одного из моих ведьмаков, который пропал без вести пару лет назад, но до этого состоял в отношениях с Терри, не суть. И я, и Аксель были положительно шокированы, и нашей первой мыслью было то, что Нил и Терри пытаются нас одурачить. Как выяснилось, в этом не было необходимости.       Так или иначе, я всегда старалась подхватить какие-то новые навыки из моего окружения, потому что даже старую собаку можно научить новым трюкам. Я научилась вскрывать замки и навыкам карманника у Себастьяна, хотя и не могла достичь такого же мастерства, как старый плут, Нил, без моего на то хотения, посвящал меня в детали поп-культуры и музыки, я с отстраненным интересом наблюдала за работой Бруно и слушала его вещания об истории алкоголя, вникала про таинства ядов от Кью, подцепила некоторые фразы на японском и русском от Юки и Влада соответственно. Ни в чем, чему я училась у них, я не достигла замечательных успехов, но чем больше знаешь и умеешь, тем лучше живется, и легче выживается.       Одна из более юных (относительно) вампирш в клане, Дианна Руссо, была мной обращена в частности из-за своих познаний в технологиях и программировании, которые она своевременно развивала с ходом времени. И как раз вовремя, потому что она обеспечивала меня информацией о многих необходимых вещах.       Например, способом отследить мой телефон с другого устройства. Как услужливо со стороны Кола заряжать мой телефон, не меняя никакой информации и настроек в нем. Скорее всего я могла бы отследить и телефон Кола. Кол также отстойно выбирает пароль для телефона, как и числа для пин-кода банковской карты (год моего рождения, Кол, серьезно?).       Когда я вхожу в Бойню, в ней снова тихо. Смерть ребенка явно сменила обычную атмосферу дома, и очевидно что не в лучшую сторону. Никто не хотел быть здесь, и видимо жильцы дома не очень хотели пересекаться в нем. Хотя Клаус и сидел здесь затворником, или по крайней мере притворялся, и сейчас скорее всего находится на втором этаже.       В прошлый раз я пробралась через дверь на кухне, но в этот раз я прошла через парадные ворота. Они оказались не заперты. Скорее всего в тот раз когда я пришла красть кол из белого дуба, они тоже были не заперты, но от них куда больше шума и улица, на которую выходят ворота, слишком людная для максимально незаметного входа. В этот раз я не пыталась скрываться.       Я поставила пиццу, которую я забрала у доставщика, с которым пересеклась у входа, на столик посередине внутреннего дворика. В фонтанчике медленно плескалась обыкновенная вода, большой прогресс с прошлого раза, когда я здесь была — тогда фонтан не до конца очистили от крови, так что вместо воды фонтанировали клубничного цвета разводы.       Замечаю фамильный герб Майклсонов на стене: змей, пожирающий человека, и стилизованная буква М в верхней части оправы в форме щита, и по трикветру внизу, по обе стороны от герба.       Герб имел подозрительное сходство с бисционом с герба Милана, хотя Клаус отрицал какую-либо связь между символами. На самом деле если спросить Клауса в состоянии подвыпитости, чем обязан своим происхождением этот семейный герб, он наскоро состряпает историю, правда каждый раз слегка отличающуюся от предыдущей. Я слышала как аллюзии на Христа, так и метафору о вампирской натуре семейства, а также предостережение об участи тех, кто пойдет против семьи, а однажды он совсем ушел в глубину веков и как-то к этому приплел Ёрмунганда, монструозного змея-отпрыска плута Локи, которого всеотец Один сбросил в море, и который рос, пока не смог обвинить своим телом земной шар, вцепившись пастью в собственный хвост. Потом он нес что-то бессвязное про самоуничтожение и про Рагнарок, но как одно с другим коррелировало, оставалось неясным из-за плачевного состояние, охватившее рассказчика к концу его ярого повествования, вдохновенного парами первоклассного новоорлеанского алкоголя в его бокале, природы которого к тому моменту выяснить было невозможно.       Почти ничего не поменялось с Рождества 1881-ого года. Конечно, пропали украшения, в доме провели электричество, произошел небольшой поверхностный ремонт, и быть может не один. Но Бойня оставалась тем самым местом из моих снов и воспоминаний. Без труда можно представить наши чаепития с Ребеккой за этим самым столиком, звуки пианино из бальной комнаты, когда Элайджа переучивал меня играть на нем, Кола, кружащего меня в танце посреди двора, или…       Мой мозг не совсем регистрирует порядок следующих событий, только то, что так или иначе, я оказалась припечатана к стене, и вокруг моего горла стиснул пальцы очень симпатичный мужчина. Как я должна удерживать самообладание если мой Майклсон продолжит вжимать меня в различные поверхности? Как будто бы мы не занимались тут сексом всего каких-то сто тридцать лет назад, вполне возможно что у этой самой стены. Я всего лишь человек.       Выражение легкой ошарашенности на лице Майклсона медленно прогрессировало, пока не превратилось в мину полного недоумения, и в итоге сменилось злостью, отражением того, как он смотрел на меня в том переулке.       — Ты,— выносит красноречивый вердикт Кол.       — Я,— мурлычу, почти нежно касаясь его руки пока он окончательно не перекроет мне дыхательные пути.       Забрать у него магию получилось инстинктивно, даже не нужно было стараться. Как в Первородном, в Коле был закован нескончаемый источник энергии, и инстинкты сифона были направлены на желание забрать ее до последней капли.       Кол отдернул руку, как ошпаренный, позволив мне дышать. Я расслабленно потерла шею, на которой, надеюсь, не появится отметин от его пальцев. Я не думаю, что он схватил меня достаточно сильно, чтобы причинить какой-то ущерб, но синяки всегда шли нога в ногу с моей человеческой жизнью в моей голове — в молодости любое неосторожное касание могло привести к синякам на бледной коже.       — Сифон,— прошипел Кол, поглядывая на меня с новой неприязнью.       — Осторожнее, начинает звучать как расизм,— я растягиваю губы в приветливой улыбке, хотя нельзя сказать, насколько притворной она выглядит со стороны. По меньшей мере я рада его видеть. Особенно в живую. И не вскрытого на моем столе для аутопсии.— Нам нужно поговорить.